Телеграф был не нужен, достаточно оказалось разговоров. Скоро по округу Гастингс эхом прокатились новости: пророчица тяжело больна.

Глашатай объявил, что мистическую феерию отложили. Об этом в высшей степени прискорбном повороте событий возвещали листовки, расклеенные в магазинах и на фонарных столбах. Каким-то образом просочились новости и о местонахождении мисс Траут, возможно, разболтали возчики. На крыльце у Лаванды стали появляться горшки с едой. А также карточки с анютиными глазками и фиалками. Приходили люди, желавшие нанести дружеский визит. Пришлось повесить на двери табличку, что мисс Траут нуждается в уединении и кратчайшим путем к ее выздоровлению будут тишина и покой. Однако тетя Гестия Бак все-таки прорвалась в комнату, заламывая руки, а потом пила чай в гостиной, где в ночной рубашке Лаванды лежала Аллегра. Миссис Клемент Роуз тоже пустили в дом, она принесла носки, которые связала для пророчицы, красные, как ее плащ.

Роберт Траут чувствовал себя бесполезным, неприкаянным и каждый день ходил по деревне взад-вперед. Расспросы о здоровье пророчицы его утомили. Он тоже нуждался в тишине и покое. Снег сошел, можно было идти в лес, и Лаванда, взяв у Арло карандаш, нарисовала Роберту карту удобного маршрута вдоль реки Мойры. Он, конечно, и раньше гулял по лесу, но путем, который Лаванда нарисовала, в свое время любила ходить ее мать. Роберт надел снегоступы, принадлежавшие отцу Лаванды, и отправился.

Шел третий день заточения Аллегры. Доктор Миньярд диагностировал у пациентки инфлюэнцу с опасно высокой температурой, осложненную постоянным недоеданием и чрезмерной работой, все это вместе сильно ослабило ее и привело к истощению. Врач сказал, что ей потребуется диета, богатая железом: красное мясо, овощи, курица.

Во время этих громогласных рекомендаций Арло разжигал камин.

– Только не наша! – воскликнул мальчик.

– Твою пощадят, Арло, – рассмеялся Варн Миньярд. – Вам с Лавандой самим нужны яйца.

Почувствовав, что наиболее серьезная опасность для Аллегры миновала, доктор вернулся к себе в медицинский кабинет, пообещав зайти вечером.

Аллегра спала, а Лаванда ходила на цыпочках, не зная, чем себя занять, уставшая от непривычного безделья и немного раздраженная. Странно было видеть в своем доме лазарет, и, по правде говоря, присутствие Аллегры несколько беспокоило. Они не были друзьями, и Лаванда, конечно, мечтала, что та вскоре покинет ее кров. Но зла ей при этом не желала и думать не думала, чтобы этот уход был связан со смертью. Она смотрела на все еще спящую женщину, чьи темные, влажные от пота волосы волнами струились по подушке… Да как же можно даже в болезни оставаться такой красивой?

Лаванда на цыпочках подошла к зеркалу в гостиной. Ее собственная внешность никоим образом не могла сравниться с красотой Аллегры, даже в таком непритязательном виде. И никогда бы не сравнилась. И все же, подумала Лаванда, я не горгулья. Поддавшись порыву, она тихонько подошла к передней, где несколько дней назад пророчицу разували, и теперь там стояла ее безошибочно узнаваемая обувь. Из гостиной донесся легкий храп. Лаванда натянула на себя остроносые сапожки, и те сели идеально. Одним словом, ее ноги на минутку очутились в сказке.

Лаванде очень хотелось походить в сапогах по дому, любуясь собой, но она боялась разбудить их хозяйку, выздоравливавшую у нее в гостиной. Но все-таки не удержалась и на цыпочках подошла к высокому зеркалу в прихожей, чтобы полюбоваться собой в полный рост. Сапожки на ее ногах, по сравнению с обычными неуклюжими резиновыми веллингтонами, выглядели действительно привлекательно, и Лаванда крутнулась, как в танце, поддернув юбку, и та слегка взлетела, демонстрируя яркую обувь.

С обморочной кушетки раздался визг:

– Сначала ты украла у меня деверя, а теперь еще и сапоги?

Аллегра проснулась. Сама. Живехонька. И застигла Лаванду на месте «преступления». Преисполнившись стыда, девушка наклонилась, чтобы снять с себя чужую обувь. Как она могла взять без спросу вещи женщины, которая больная лежит у нее в доме! Она поставила сапожки у входной двери и поспешно надела свои потертые домашние тапочки.

– Я… только хотела примерить, – пролепетала Лаванда и плюхнулась, как пристыженный ребенок, в кресло-качалку. Ее вдруг зазнобило, и она принялась тереть руки, чтобы согреться.

– Ну ладно, надеюсь, ты их не испортила, – сменила гнев на милость пациентка, чуть приподнимаясь на кушетке и засовывая подушки себе под спину. Ее лицо стало менее бледным: ясно, она начала выздоравливать. – Господи прости, сколько я тут провалялась?

Лаванда ответила.

– А год нынче какой?

– Тысяча восемьсот шестьдесят первый, – сообщила Лаванда. – И многие люди принесли открытки и пожелания здоровья. Они в корзине у входной двери.

Аллегра застонала.

– Черт возьми, я же пропустила свою мистическую феерию. А мне так нужны эти деньги. – Голос у нее был низкий, хриплый, словно она поцарапала горло старым сухарем.

– Что вам нужно, мисс Рагглз, так это отдых. И могу добавить, что доктор Миньярд доблестно ухаживал за вами день и ночь, и без его заботы вы бы…

Аллегра с перекошенным от удивления лицом приподнялась еще и почти села.

– Рагглз? Ты знаешь мое имя?

– Я знаю все, – отозвалась Лаванда.

– Роберт, – проворчала она. – Ведь так и знала, что этот недоумок однажды распустит язык. Чтоб ему пропасть! И провалиться в тартарары, потому что мы слишком надолго задержались в этом городишке, и все может рухнуть.

Как бы Лаванда ни сочувствовала больной женщине, это было уже слишком.

– Как вы можете проклинать Роберта? Он годами рабски вам служил. Доктор Миньярд вырвал вас из лап смерти. Я приютила вас здесь, где теплее и уютнее, чем в доме вашей тетки Гестии Бак. А француженка Софи приносила еду. Разве в вас нет ни капельки благодарности, мисс? Полагаете, вся вселенная вращается вокруг вас?

– Полагаю, я… и в самом деле немного избалована, – согласилась Аллегра, и на ее лице, как ни странно, мелькнуло нечто вроде раскаяния. Ее словно окутала некая аура воздаяния, и она на некоторое время затихла.

Лаванда уловила тиканье часов.

– Что касается Роберта, то ваш деверь уже взрослый. Разве он не может сам выбирать, с кем ему общаться?

Аллегра, казалось, была готова ответить, когда в другом конце комнаты заиграла арфа. «Всю ночь напролет», эту нежную валлийскую мелодию, которую любила исполнять мать Лаванды. Никогда еще арфа не пела так красиво и звучно.

Услышав ее, Аллегра резко выпрямилась, распахнув глаза, застывшие на лице озерами удивления.

Арфа смолкла. Струны перестали трепетать.

– Господи, – сказала Аллегра. – В первую минуту мне показалось, что я еще брежу, но нет. Все совершенно реально. Эта арфа! Какая потрясающая вещь! И это означает только одно: ко мне вернулись все мои силы! Я снова на коне! Аллилуйя!

Это была самая длинная речь, которую она произносила за последние дни. Лаванда вскочила со стула и ткнула кочергой в горящее полено. Потом повернулась к женщине на импровизированной больничной койке.

– Аллегра Траут, – выдуманное имя в этот момент подходило лучше всего, – значит, по-вашему, это вы заставили арфу играть?

– Конечно, вне всякого сомнения, ведь я пророчица.

– Да прекратите вы нести эту чепуху про пророчества! – взвизгнула Лаванда. Зародившееся было сочувствие растаяло как дым. Теперь они обе ощетинились. – Роберт все расставил по своим местам и раскрыл мне правду. Вы когда-то были великолепной наездницей в цирке, и я сама восхищалась вашими чудесами, и признаю, что они были, отдаю вам должное. Но теперь знаю, почему вы обхаживаете доктора Миньярда. Охотитесь на одинокого старика, чтобы выяснить, что с него можно получить. И пусть на вас моя ночная рубашка, но музыка арфы исходит только от меня!

Лаванда так разгорячилась, что расстегнула на блузке верхнюю пуговку, схватила со столика газету и принялась обмахиваться.

В два рывка Аллегра выпрямилась. К ней вернулась царственная осанка. Прежним стало и лицо, грозным, полным огня, таким, какое когда-то заставило Лаванду трепетать.

– Тогда что же это? – фыркнула Аллегра. – Я имею в виду арфу. Кто? И что это значит?

Лаванда поставила кочергу обратно на подставку.

– Думаю, это моя мать, – сказала она. – Ее дух. А ее музыка, подозреваю, побуждает нас прекратить споры, потому что при жизни мама была очень миролюбива.

Аллегра заметно успокоилась и уже более спокойно ответила:

– Я в это не верю, мисс Фитч. Ибо, что бы вы обо мне ни думали, я спиритуалистка до мозга костей и знаю точно: личность вашей матери продолжает жить где-то в иных сферах, за пределами этого мира, в тех краях, где обитают духи.

– А сады там есть? – поинтересовалась Лаванда. – Матушка обожала свой.

– Думаю, что есть, – сказала Аллегра. – Об этом писал провидец из Покипси, да и другие. Я сама неоднократно встречалась с Сайласом, моим покойным мужем. И он говорил со мной из мест, которые называл приятными и очень зелеными.

– Возможно, там, в садах иных сфер, мороз не орудует своим смертоносным топором, – сказала Лаванда.

– Что? – переспросила Аллегра.

– Ничего, – ответила Лаванда. – Слишком сложно. И касается цветов, которые, думаю, вас не очень волнуют.

– Верно, меня они мало интересуют, – призналась Аллегра. – Они только и делают, что вянут да опадают. Лошади живут дольше. Но расскажи больше об этом чуде, об этой арфе.

– Арфа играла несколько раз, – сообщила Лаванда. – Роберт ее тоже слышал.

Аллегра отхлебнула воды из стакана, стоявшего на столике рядом с обморочной кушеткой.

– Это же настоящее чудо, Цветочная Королева! Бросай свои грядки да клумбы, бери арфу – и в путь. Продемонстрируй ее волшебство всему континенту, и у тебя будет чертовски прибыльное предприятие!

Хоть зима, из-за которой Лаванда чувствовала себя словно в крепости, уже порядком ей надоела, она сочла предложение Аллегры несуразным.

– Дом арфы здесь. И играет она, когда сама хочет, а не когда я приказываю. Здесь и мой дом. Сад, все средства к существованию тоже здесь. То, что вы предлагаете, мне решительно не интересно.

Аллегра уставилась на зашитую прореху на юбке Лаванды.

– И какое же качество «средств к существованию» тебе обеспечивает сад? Здесь ведь даже еды толком не было, чтобы меня накормить, – француженка приносила. А на кухне живет курица! Я в бреду слышала, как она кудахчет, и не сразу поняла, что мне это не кажется. И ты, похоже, даже не можешь позволить себе новую юбку.

Причин скрывать правду не было, поэтому Лаванда решила признаться.

– Это правда, я… осталась без гроша. Пурга налетела так внезапно, что пришлось бросить в конюшнях целый воз непроданных рождественских венков. И теперь придется придумывать, какие еще поделки подготовить к ближайшим праздникам, чтобы на это жить.

Аллегра хлебнула еще воды. Краски на ее лицо уже практически вернулись. Либо разговор подействовал на нее так живительно, либо арфа.

– А что ты собираешься «придумывать»? День святого Валентина не так уж и далеко.

Для того, кто совсем недавно не помнил, какой нынче год, Аллегра крепла и свежела просто на глазах, как полевой цветок, весной впитывающий солнечные лучи.

– В этом-то вся и загвоздка, – пожаловалась Лаванда. – Я почти уверена, что венки людям уже неинтересны, а новых идей для Дня влюбленных придумать не могу. Мой творческий колодец иссяк.

Она с трудом сдержала слезы.

– Да ты с этой арфой просто на золоте сидишь, но слишком сопротивляешься или боишься… воспользоваться ею. Ну раз так, тогда вари, что ли, хоть кленовый сироп, да и продавай у поезда.

– Сироп уже кто-то продает, – возразила Лаванда.

Напряженный момент. Снаружи на землю упала сосулька.

– Да уж, ты скатилась на самое дно, – подытожила Аллегра.

Лаванда призналась, что это правда.

Аллегра задумалась на минуту.

– Раз уж ты меня приютила, а то ведь я могла бы и погибнуть, то, вероятно, тебе следует помочь.

– Я с благодарностью приму любую помощь. Наверное, погадаете? Я ведь уже несколько месяцев кое-что ищу. В тот день на кладбище я пыталась просить вас о помощи, но вы и слушать не стали.

Аллегра еще немного подумала, жуя прядь темных волос – манера, которой Лаванда раньше не замечала. Потом весело вскрикнула, уже совершенно оправившись:

– У меня идея! И не потребуется никакого вмешательства духов. Все есть у нас прямо под носом. Потрясающе! Где мой бархатный плащ? Он, кажется, в передней рядом с сапогами. Принеси его.

Лаванда так и сделала, и роскошный алый плащ лег на обморочную кушетку, словно величественный закат. Местным портным так и не удалось его воспроизвести, цвет был совершенно особенным, по-видимому, редким. Самое великолепное одеяние, какое когда-либо окутывало женские плечи. Воистину облачение пророчицы.

– А еще принеси мне портновские ножницы, – велела Аллегра. – Потому что по твоей юбке вижу, – и она указала на залатанный кусок, – шить ты умеешь.

Лаванда и представить не могла, что на уме у ее так скоропалительно выздоровевшей гостьи. Однако ножницы принесла, как было приказано.

Внезапно… Нет, Аллегра не может. Не должна…

– Вы же не собираетесь его резать, мисс Траут?

Аллегра улыбнулась, и лицо ее просияло.

– В яблочко, голубушка! Не в бровь, а в глаз! Именно резать! Кромсать!

– Но зачем же? Вы еще больны, и вами явно владеет какой-то порочный дух! Зачем портить такой изысканный предмет одежды? К тому же это ведь… ваш наряд для представлений.

Аллегра пожала плечами.

– Хорош, слов нет. Специально сшит в Бостоне. Но тебе он нужен больше. Хотя бы какое-то время не будешь голодать.

Ножницами она сделала большой разрез, затем просто разорвала плащ пополам и продолжала резать и рвать, казалось, получая от этого удовольствие, пока плащ не потерял весь свой роскошный вид и не превратился в ворох лоскутов на полу. Затем Аллегра положила ножницы на столик и торжествующе откинулась на спинку кушетки.

Лаванда почти слышала вопли бархата, а красные куски на полу напоминали лужи крови. Она упала, ошеломленная, на стул с сиденьем из конского волоса.

– Он же совершенно испорчен, – простонала девушка, констатируя очевидное. – Какая от него теперь польза?

– Господи, ну что же ты за дура, Лаванда Фитч. Да ведь он тебя накормит, разве сама не видишь? Даст пропитание, пока твой сад снова не зацветет и ты не сможешь продавать свои цветы. Нашьешь ко Дню святого Валентина красных ленточек да шикарных бантов на дамские шейки и красных бархатных подушечек для иголок в форме сердечка. Ткани здесь хватит на множество бархаток и подушечек! И можешь брать подороже, сообщая всем, что все это изготовлено из плаща пророчицы и, значит, напитано моей силой.

– А как же вы сами? – спросила Лаванда. – Ведь плащ был неотъемлемой частью ваших… представлений.

– А с этим всем покончено, – заявила Аллегра. – Мне это больше не нужно. Я едва не умерла, и, думаю, это Сайлас послал знак из страны вечного лета, что пора заняться другим, вернуться к моим любимым лошадям. Я уже давно это обдумывала, а теперь окончательно решила.

В дом вошел Роберт Траут, вернувшийся с прогулки. Оставил снегоступы на крыльце. Заметив, что Аллегра вполне пришла в себя и как ни в чем не бывало сидит на обморочной кушетке, он довольно улыбнулся Лаванде (о небо!) и прошел в гостиную. Там на полу валялись куски красного бархатного плаща. При виде этой багровой бойни он замер на месте. Уставился на Аллегру. Потом на Лаванду. А потом в ужасе спросил:

– Чем это вы, дамы, тут занимались?