Она вспоминала, как сжимала ему руки, откидывала волосы, чтобы увидеть его лицо.

В последний раз Лаванда переплетала пальцы с мужчиной десять лет назад, за три года до крушения поезда, в котором у Роберта погиб брат, а ему самому обезобразило лицо. Сколько горя и страданий он пережил! Собственные страдания Лаванды в том году были иного рода, чем у него, – ей всего лишь вдребезги разбили сердце.

Это случилось, когда она училась в женской академии Кобурга. Директриса, Зилла Корделл, утешала ее среди этих осколков, обломков отношений с Куинси Люком. Заявила, что жизнь преподнесла Лаванде полезный урок и впредь ей следует заняться более серьезными делами, а не соблазняться на льстивые авансы молодых хлыщей. И добавила, что лучше бы все это оборвалось раньше, тогда фальшь этого мистера Люка обнаружилась бы до того, как он успел полоснуть Лаванде по сердцу. И, как всегда, в качестве наставления ссылаясь на свои любимые сказки Ганса Христиана Андерсена, директриса посоветовала: «Теперь восстань из-под обломков и превозмоги, а не сгорай, как бумажная балерина из сказки».

Аналогия показалась Лаванде неточной: балерина сгорела от любви, а не оттого, что ее отвергли. Оловянный солдатик был стойким, Куинси Люк – нет. Но Лаванда была слишком расстроена, чтобы поправлять директрису, и только сидела, опустив голову, на кровати в своей спальне.

Миссис Клемент Роуз обожала толковать о погибели. Лаванда вспомнила ее недавнюю тираду против «цирковых типов» вроде Роберта Траута. Но старая наставница не ведала трагической истории Роберта и судила, скорее всего, по скудным внешним признакам.

Куинси Люк разбил Лаванде сердце. И вся эта печальная история так ее озлобила, что она даже не открыла ни один из тех романов о любви, что миссис Роуз то и дело ей приносила. А коньки Лаванды, заржавевшие, покрытые паутиной, сиротливо повесив ремешки, уныло болтались в сарае на большом гвозде, являя собой наследие осторожности, пыльный символ неудачи, сохранившее остроту предупреждение не принимать ухаживаний, пока джентльмен не подтвердит свою добропорядочность. Этот урок стоило бы записать прямо сейчас, в качестве напоминания, в качестве новогоднего обещания, ибо до конца года осталось лишь несколько часов. Поэтому Лаванда достала дневник. «Однажды ты уже обожглась. Теперь будь начеку с позерами и негодяями». И она позволила себе припомнить горький сценарий десятилетней давности: в качестве урока, своего рода тренировки отвращения.

Когда-то она летала на этих коньках, переживая сладкие мгновения. Теперь, устроившись возле маминой арфы, Лаванда наворачивала витки по воображаемому катку, а внутри этих витков кружилась, скручивалась и раскручивалась петлями ее мысль. Спирали мысли. Пропасть между идеями и реальным жизненным опытом.

Размышляя обо всем этом, она не могла не представлять директрису Корделл, которая своими педагогическими заклинаниями старалась зародить в ученицах жажду совершенства, стремление развивать ум и тело. Мисс Корделл увлекалась спортом и физической культурой. Обожала зиму: стены ее класса были увешаны зимними пейзажами и бытовыми сценками из разных мест Европы, купленными, возможно, в Торонто или в поездках.

Когда мисс Корделл не преподавала, то путешествовала. Вспомнив «Охотников на снегу» Брейгеля, Лаванда опустила глаза. Эта картина напомнила ей о несчастном случае на охоте, который стал причиной хромоты Арло Снука. Уроки директрисы были разносторонними: арифметика, риторика, литература, ботаника, этика. Над домоводством мисс Корделл насмехалась, предпочитая посвящать классное время высшим материям. И в самом деле, экая сложность сотворить безе! (Именно из-за этого, а также потому, что в доме была кухарка, суп у Лаванды всегда подгорал, пудинг пересыхал, а печенье и вовсе получалось ужасным.) Лаванда любила ботанику, и этот предмет, как оказалось впоследствии, обеспечил ей средства к существованию в ситуации, когда все высшие материи оказались бесполезны. Как и ее почерк, который мисс Корделл считала далеко не каллиграфическим.

В академическую жизнь гармонично вплетались и сверстницы Лаванды, Делла Стоукс и Этелинда Квакенбуш. Первая была известна своими плиссированными юбками и изящными вышивками, а вторая не заботилась ни о моде, ни о талии. Этелинда любила бродить по берегу Онтарио, которое для Лаванды, после залива Квинте, было огромным, как океан, который она видела только в книжках с картинками. До академии Лаванду обучала миссис Клемент Роуз, у которой не было педагогического образования – она была девочке скорее приемной матерью, а ее отцу – экономкой. В академии Лаванда отставала. Мисс Корделл была потрясена, обнаружив, что в предыдущую учебную программу мисс Фитч входил «Знак для детей» пуританина Джеймса Джейнвея с мрачными рассказами о святой и образцовой жизни и радостной смерти нескольких маленьких детей. «Как можно заставлять ребенка читать это!» – возмущалась мисс Корделл. По ее утверждению, куда поучительнее рассказы о волках, пожирающих девочек в красных шапочках, или о мужчинах с синей бородой, жестоко расправляющихся с непослушными женами. Лаванда же изо всех сил старалась понять, чем они лучше этого пуританина, который Лаванду и ее сверстниц почти наверняка отправил бы прямиком в адское пекло.

В академии они не всегда были благонравными девочками. Случалось, Лаванда, Делла и Этелинда нюхали запрещенный у них табак и прикрывали рот руками, сдерживая смех, чтобы не услышала староста. Передавая друг другу порошок, они делились девичьими мечтами, в которых преобладали красивые платья и кареты. Лаванда на одной такой нюхательной вечеринке сказала, что мечтает вырастить цветы, которые взмывают в небо, например гигантские дельфиниумы, потому что, если ее мать «там наверху», в месте, называемом раем, то по этим голубым цветущим шпилям она, как по лестнице, могла бы спускаться и навещать землю.

После того как Лаванда отучилась в академии пять лет и, по словам отца, превратилась в юную леди, мисс Корделл ввела новый предмет – зимние виды спорта на свежем воздухе. Каждую пятницу после полудня они катались на коньках на большом общественном катке.

Как Лаванда вначале спотыкалась! Бархатные складки роскошной юбки Деллы Стокс то и дело проплывали мимо. Мисс Корделл, не обращая ни на кого внимания, посреди катка вычерчивала своими лезвиями изящные фигуры, без сомнения, рисуя будущее. Лаванда неуверенно ковыляла вперед и, неожиданно поперхнувшись, все-таки потеряла равновесие. И уже приготовилась неуклюже шлепнуться на лед, но ее подхватила твердая рука. Продолжая кашлять и перебирая ладонью по этой чужой руке, девушка добралась до шерстяного плеча, затем взгляд перебрался выше, к гладкому лицу молодого человека, похоже, ее ровесника, с глазами цвета молодого горошка.

– Да вы вся дрожите, мисс, – засмеялся он, взяв ее за руку и ведя по катку. – И, могу добавить, дрожите крайне привлекательно.

Лаванда же между тем все кашляла и кашляла, не в силах даже поблагодарить молодого человека за помощь. Тогда он свободной рукой вынул из кармана пальто и дал ей что-то вроде леденцов.

– Это шандра, – пояснил он. – Она успокоит ваше горло.

Они кружили по катку. Лаванда чувствовала на себе взгляд одноклассниц. Слышно было, как режут лед их коньки. Молодой человек крепко держал Лаванду за руку и умерял ее резкие движения. Через несколько мгновений она перестала кашлять и смогла не только поблагодарить, но и поинтересоваться:

– Так, значит, вы врач? Раз держите лекарства в кармане.

Они обогнули каток.

– Пока еще только изучаю лекарства. Но очень надеюсь следующей осенью поехать в Монреаль учиться на фармацевта в Университете Макгилла.

Лаванда сказала, что отец у нее как раз фармацевт, и так удивилась совпадению, что чуть не споткнулась о собственные коньки. Юноша опять помог ей выправиться.

Они кружили по катку и болтали. Слишком рано голос директрисы, холодный, как сугробы, возвестил, что через две минуты спортивные занятия на открытом воздухе закончатся. Молодой человек сунул Лаванде в обтянутую перчаткой руку еще один шандровый леденец и торопливо представился: Куинси Люк, а также сообщил, что в Кобурге живет его тетя, а он приехал к ней в гости из Торонто и поездка на поезде ему понравилась. Лаванда уже открыла было рот, чтобы тоже назвать себя, но директриса ледяным тоном провозгласила:

– Мисс Фитч, занятия на свежем воздухе окончены! Попрощайтесь со своим знакомым!

Лаванда, пристыженная, на слабых ногах доковыляла до края катка, где ее уже ждали сверстницы с чопорно-понимающими лицами. Мисс Корделл повела всех к длинной скамейке снимать коньки, и у Лаванды остался лишь краткий миг, чтобы глянуть на молодого человека, который кружил по катку, а шарф ярким знаменем развевался позади. Катаясь уверенно и ловко, он помахал ей рукой и крикнул:

– Всего хорошего, мисс Фитч, я не прощаюсь!

На следующий день директриса Корделл прочитала пылкую лекцию о новых женщинах Канады и о том, что если они хотят, чтобы в демократическом обществе к ним относились как к равным и предоставили право голоса, то должны развивать собственные силы и способности, а не полагаться на поддержку мужчин, ибо в реальном мире их ждут испытания на стойкость, когда на помощь не придет никто. Лаванда не сомневалась, что все эти предостережения предназначались именно ей. Но томительный вкус шандры на языке оказался сильнее проповедей Зиллы Корделл. Несколько следующих недель Куинси Люк писал Лаванде письма. В них он изливал свою преданность и страсть. Слово «любовь» то и дело слетало с его пера. Она в экстазе сочиняла ответы, каждая строчка ее писем пылала так, что бумага едва не загоралась. Куинси еще несколько раз приезжал в Кобург, всегда в дни занятий спортом на открытом воздухе, и кружил по катку с Лавандой. И всегда привозил с собой шандру.

На их последней встрече – правда, тогда Лаванда еще не знала, что она последняя, – Куинси спросил, не может ли ее отец дать ему рекомендательное письмо для ведущих фармацевтов Монреаля. Лаванда написала отцу и отозвалась о Куинси восторженно. Отец ответил с неохотой: он-то незнаком с этим молодым человеком, который вполне может оказаться мошенником, но рискнет, доверяя мнению дочери. Рекомендации отец дал, Куинси допустили к изучению фармакологии. В последнем письме к Лаванде он сообщал об этом, а также о своей помолвке с молодой леди из Торонто. Вот его постскриптум к тому же письму: «У тебя отвратительный, корявый, неряшливый почерк. По правде говоря, я все это время с большим трудом разбирал твою писанину». Так коньки Лаванды стали экспонатом музея разбитых сердец. Куинси Люк «окучивал» ее, только чтобы получить преимущество при поступлении на факультет фармакологии. Вся его любовь оказалась «военной хитростью».

Итак, это был первый и единственный случай романтических отношений. Лаванда сожгла все письма Люка, стараясь держаться подальше от пламени. И после этого к любому джентльмену, если чувствовала в нем потенциального воздыхателя, относилась с пренебрежением, отпугивая им мужчин, как дым отпугивает стаи мошек. Окончив школу в Кобурге, она вернулась в Бельвиль, в дом на Пиннакл-стрит. Занялась садом и развивала свои цветочные таланты. Сад стал для нее местом исцеления, и она часто чувствовала там дух матери в виде ярких светящихся кругов или целебных ароматов, исходящих от растений. К тому же компанию Лаванде с отцом составлял милый и забавный Арло Снук. Иногда она помогала отцу в аптеке. И уж конечно, не подозревала, что его жизнь через несколько лет внезапно оборвется, а наследство окажется столь скудным. А планшетки, чтобы записать послания духов с рекомендациями, как жить дальше, в их доме не оказалось.

Лаванда неохотно посещала церковные пикники, где миссис Роуз или доктор Миньярд пытались знакомить ее с подходящими молодыми людьми. Она там зевала. И предпочитала слушать, как Арло Снук выдувает нехитрую музыку из своей концертины, и заниматься цветами. Сила тысячелистника как приворотного зелья была широко известна, и миссис Роуз неоднократно клала Лаванде под подушку стебли тысячелистника, надеясь, что вот одним прекрасным утром Лаванда проснется и встретит настоящую любовь. Лаванда, конечно, все знала, но молчала, не желая обижать старую наставницу, которая хотела только добра. Миссис Роуз приносила ей и романы о любви, и экземпляры женского журнала Годи «Для дам». Романы Лаванда даже не раскрывала. В журналах всякой романтической чепухи тоже хватало, но там хотя бы имелись советы по цветоводству и рисунки разных поделок.

Лаванда посмотрела в угол гостиной, туда, где все еще стояла рождественская елка. Пожалуй, скоро придется упаковать украшения в картонные коробки. Мысленное возвращение к событиям в Кобурге, разбившим ей сердце, было отнюдь не радостным, но все же вызвало ощущение, что некая часть ее жизни пришла к завершению, закончилась. Надев пальто и ботинки, Лаванда вышла в сарай. Сняла с гвоздя ржавые коньки и бросила их в ближайшую бочку с мусором. У Арло были собственные коньки, последний подарок ее отца. Он, кстати, поступил мудро, купив их на вырост.

Избавившись от коньков, Лаванда принялась снимать игрушки с елки. Какие же они нежные, хрупкие, эти мамины украшения – искусно вырезанные из бумаги птички, сосновые шишки, раскрашенные вручную шары. С ними нужно обращаться бережно. Тут оловянный солдатик, а там деревянная лошадка-качалка с бахромчатым плюмажем на уздечке. Лаванда осторожно повертела лошадку в руке и стала размышлять об истории Роберта Траута, о блестящей жизни Аллегры в качестве цирковой наездницы…

И вдруг вспомнила девушку на лошади в цирке, куда двадцать лет назад ее привели родители, и как эта девушка срывала самые бурные аплодисменты. И теперь, вдохнув вечнозеленый аромат рождественской ели, которая, как известно, символизирует древо жизни, с потрясающей ясностью поняла: той девушкой на лошади была именно Корди Рагглз, которую теперь все знали как пророчицу Аллегру Траут.