Пришла пора последней ярмарки перед Рождеством, самой большой в году. Вместе с миссис Роуз они наделали немало венков, корсажных букетиков и бутоньерок, но нужно было запасти еще, поэтому Лаванда нацепила старые отцовские снегоступы, протащила сани по лесу вдоль реки Мойры и набрала веток. Она работала не покладая рук. Арло присоединялся к ней после смен в конюшне: пирог оказался превосходным стимулом (его хватило ненадолго, но парень и без того с удовольствием помогал).

С последнего свидания с Робертом Траутом прошло несколько дней. Он так и не забрал свой венок, который оставил, когда сорвался на пожар.

В эти дни на крыльце дома Лаванды лежал только снег. И вскоре она узнала почему. Когда отрезала очередной кусок ленточки. Арло только что завязал последний бантик на своем венке, который ему особенно удался, и болтал о всяких «конюшенных» новостях, как вдруг сказал:

– А вот еще новость: волшебник-то уехал из Бельвиля.

Лаванда чуть не порезала палец.

– Ты имеешь в виду мистера Траута, Арло?

Парень кивнул.

Она вытащила из него все, что тот знал. Оказывается, Роберт еще за неделю заказал лошадь, сани и возницу. Арло знал, куда он едет? Нет. А когда собирался вернуться?

– Венди, я всего лишь чищу денники. Кормлю лошадей. Выполняю всякие поручения. И про мистера Траута узнал только потому, что ребята болтали в обеденный перерыв.

Закончив с венками, Арло отправился кататься на коньках с Софи.

Итак, Роберт уехал. И даже записки не прислал. Впрочем, Аллегра могла и запретить ему прощаться с Лавандой. А была еще и «дама», по поводу которой Роберт тогда у катка хотел посоветоваться. Может, именно эта дама и получила тот пакетик тысячелистника, что он купил в первый день на вокзале вместе с целой тележкой цветов. А может, теперь Роберт вернулся на ту далекую звезду, с которой упал. Лаванда надеялась, что там теплее, чем на берегах Квинте. Или, наоборот, холоднее. Она взяла отрезок ленты, оставшийся от венков, и несколько раз дернула за него, а потом рука сжалась, словно в спазме, и все дергала и дергала, не переставая. Почему ее ум бывает таким неповоротливым? Почему ей не пришло в голову, что у Роберта в Америке может быть возлюбленная или жена? Какая же она тупица, ну просто самая непроходимая дура во всем Гастингсе. Наверняка же именно из-за этой возлюбленной или супруги он и ускользнул на санях. Но почему ничего не сказал? Ведь приходил в гости. Читал стихи. Оставлял подарки на пороге. Стал бы поступать так порядочный джентльмен, у которого уже есть возлюбленная? Он так мечтал о своем доме. «Не отрекайтесь от нас». Это была просто трескучая фраза? Он вел двойную жизнь? Возможно, именно поэтому Аллегра так яростно отгоняла их друг от друга, хоть и утверждала, что он нужен ей лишь для работы. Возможно, миссис Роуз права и оба Траута не более чем искусные иллюзионисты, а Лаванда легковерная простофиля, у которой, наверное, в голове помутилось от голода и одиночества. Каждый цветок что-то сообщал. Может, и этот отъезд тоже.

«Ты очень много думаешь». Вот уж точно про нее. Щелк, щелк, щелк.

Лаванда схватила ножницы и искромсала ленту в клочки. Куда бы ни уехал Роберт Траут, Бельвиля ему не миновать, чтобы участвовать во второй мистической феерии. Лаванду охватило такое смятение, что она почти пожалела об отцовском «Бодрящем тонике», который тот оставил не дома, а в задней комнате аптеки.

Но прямо сейчас наипервейшей необходимостью было распродать все поделки. Для завтрашней ярмарки на вокзале у Лаванды было много товара. Надо натянуть на лицо приветливую улыбку и встать за прилавок: выручки от ее нынешних вечнозеленых изделий должно хватить до весны. Ну, может, еще несколько валентинок придется сделать, хотя в данную минуту до того дня торжества любви было как до Луны, и кипящий от возмущения ум Лаванды отметал всякую мысль о нем.

Кто-то с удовольствием катался, а у кого-то сердце рвалось в кровавые клочья.

Арло Снук вернулся домой с горящими глазами, разрумянившийся, насвистывая песенку.

– Эй, Венди, сюда идет буран! Глашатай все время объявлял, пока мы с Софи катались на коньках. Вопил, словно об эпидемии оспы. Дескать, нас совсем засыплет. И, кстати, снег уже пошел.

Последние слова мальчика подтверждались горками снежинок на пальто, которые теперь таяли и капали водой на пол.

На следующее утро, зайдя в сарай, чтобы нагрузить тележку своими вечнозелеными поделками, Лаванда сразу почувствовала это зловещее настроение, которое предвещает бурю. Курица не снесла ни одного яйца и вообще вела себя беспокойно, забившись в угол и хрипло кудахча.

Арло Снук собирался в конюшню. Они завтракали горячей овсянкой.

– Мне-то как ни крути, а идти надо. В метель лошади хотят есть не меньше, – заметил он. – Но ты-то, Венди, ведь не поедешь в такую погоду с тележкой на вокзал?

– А у меня есть выбор, Арло? Венков и святочных украшений я наделала на всю деревню. Это мой последний шанс.

С этим было не поспорить. Парнишка, конечно, помог бы ей, но ему уже пора было бежать. Он сгреб снег с крыльца и дорожки, время от времени поправляя шерстяную шапку, когда ветер сдувал ее. А Лаванда наблюдала за ним в окно. Затем Арно ушел.

Закутавшись и с удовольствием натянув поглубже теплую меховую шапку, Лаванда отправилась в путь с тележкой, настолько заваленной венками, бутоньерками и прочим, что за всей этой грудой с трудом видела, куда ехать, а тут еще снежные вихри заметали дорогу и слепили глаза. Тележку качало и болтало из стороны в сторону. Девушка прилагала все силы, чтобы не сбиться с пути. Суровый, хлесткий ветер задувал, словно гигант, играющий лентами, и срывал с прохожих шарфы. Не зря глашатай вопил так громко и настойчиво: приближался настоящий буран. Птицы, крутясь и преодолевая сопротивление ветра, летали в поисках укрытия.

Мимо с трудом проползли сани. От яростных порывов у лошадей подгибались ноги, а ноздри раздувались от напряжения. Лаванда свернула к вокзалу, едва не опрокинув перегруженную тележку. Подумала об Арло. По крайней мере, в конюшнях он под крышей, хотя холодно наверняка и там.

Вокзал расплывался в белой вихрящейся пелене. Теперь девушке на ум пришел Роберт Траут. Он попал в буран вместе с любимой книгой? Или предается безделью с милой дамой где-нибудь у камина? Лаванда добралась до своего торгового места, хотя могла бы поставить тележку и поближе к путям, поскольку продавцов там было мало. А те, кто был, даже не пытались подманивать или зазывать покупателей. Снаружи, на платформе, спиной к ветру, стояла небольшая кучка людей. Говорили о снеге. Еще одна группа – тоже невеликая – из пришедших встречать поезд собралась внутри вокзала.

Никто не распевает гимны. Нет Дот Тикелл. Нет мадам Марлин. Лаванда поплотнее натянула отцовскую шапку и принялась зазывать:

– Прекрасные рождественские венки! Вечнозеленые украшения для пальто и шляп! Красивые подарки!

Какая-то дрожащая от холода дама купила у нее венок. Джентльмен в преклонных годах сказал, что у него нет рождественского подарка для жены, «но и денег тоже нет». Лаванда подарила ему корсажный букетик.

Поезд опаздывал. Она уже не чувствовала лица. Оцепенела от холода. Какой неудачный день для торговли! Наконец, Самсон, выпустив мощную струю пара и град ледяных кристаллов, со стоном остановился. Высадилось несколько путников, щеки их покраснели от холодного ветра. Роберта Траута среди них не было. Да и с чего ему там быть? Арло Снук сказал, что он уехал на санях, запряженных лошадьми. Чтобы вернуться, ему, верно, понадобится собачья упряжка. Никто из прибывших не хотел ни венка, ни корсажного букетика, ни бутоньерки. Они хотели только поскорее укрыться от этой лютой непогоды. Убежище и тепло были куда более насущными потребностями, чем ароматные ветки с ленточками.

Кто-то приходит (не он).

Кто-то уходит (Роберт: уже уехал).

Кто-то остается (Л. Фитч, цветочница, аптекарская дочка).

Вот и все, сегодня последний базарный день, а заработаны сущие гроши. Никто не станет покупать рождественский венок после Рождества. Тележка была по-прежнему загружена, и Лаванда неуклюже побрела обратно к центру деревни. Хорошо, что на ней отцовские сапоги с тремя парами овечьих носков. Да и уши не обморозятся благодаря отцовской же меховой шапке.

Теперь им с мальчиком только чудом удастся пережить зимние месяцы. Без денег, которые не удалось заработать сегодня, они смогут прокормиться на зарплату Арло в конюшнях, но с большим трудом. Да и то если его не уволят. Слезы крошечными сосульками застыли у Лаванды на щеках. А у нее что? Куча бесполезных веток – не более чем растопка для камина.

Людей на улицах оставалось все меньше и меньше, все старались побыстрее укрыться. А Лаванда? А она чувствовала себя так, словно оказалась в глубокой, смертельно холодной яме, выхода из которой нет. Говорят, в наступающем году введут налог на недвижимость. В округе Гастингс собирались строить много новых мостов, и властям требовались деньги. Весь ее изнурительный труд псу под хвост. Все поиски маминого тайника впустую.

Дело швах. Решение пришло быстро. Лаванда резко повернула тележку в сторону конюшен. Она никогда там не была, но знала это место. Впрочем, его легко найти по запаху. Девушка направилась к главному входу. Лошади ржали, мужчины шутили, как всегда на работе. Никому не было до нее никакого дела. Затем мужчина в комбинезоне, спецовке и большом грязном фартуке увидел, как она выглядывает из-за кучи хвойных веток.

– Эй, мисс! Что ты тут делаешь в эту чертову погоду со всей этой зеленью? – И затем: – Снук! Твоя наставница пришла!

Арло со всей возможной быстротой прихромал ко входу в конюшню. Из его шерстяной шапки торчала солома.

– Венди, что случилось? Почему ты здесь, да еще с такой полной тележкой?

Подошли еще несколько конюхов и тупо уставились на Лаванду.

Порыв снежного ветра чуть не сбил ее с ног. Пришлось кричать, чтобы ее услышали сквозь шум бури.

– Почти все венки остались. Надо отдать их лошадям, потому что продать все равно не получится. – Девушка чуть не плакала.

– Но, мисс, лошади едят только сено, овес и все такое, – заметил один из конюхов.

Мужчины захихикали, лошади в денниках зафыркали.

А Лаванда задрожала.

– Тогда украсьте венком каждое стойло, – попросила она. – Пусть и у животных будет красивое Рождество. А корсажные букетики раздайте своим женам или девушкам, бутоньерки же оставьте себе или раздарите парням. А я так замерзла, что даже говорю с трудом.

Мужчины озадаченно переглядывались.

– Отправляйся-ка домой, Венди, – решительно заявил Арло, – и немедленно, пока метель не усилилась и не засыпала все снегом, а то и дом не сможешь найти. Тележку оставь, я потом привезу. Давай, иди!

Господи, благослови этого мальчика! По крайней мере, ветер теперь дул в спину. Но Арло оказался прав: сквозь снежные вихри Лаванда с трудом видела улицу и постройки. Все превратилось в сплошное молочное пятно.

Она кое-как доковыляла до дома, сумела окостеневшими пальцами разжечь камин. Арло еще и дров с растопкой сложил. Сил не осталось, даже чтобы вскипятить воду для чая.

Немного отдохнув, Лаванда накинула шаль и, шаркая, подошла к окну. После дневных усилий суставы так и ломило. Продышав глазок в замерзшем оконном стекле, девушка выглянула в сад. Большой камень исчез в белой вихревой мгле, но Лаванда знала, где он должен находиться. Когда много лет назад отец и нанятые им рабочие разравнивали землю для сада, то не смогли сдвинуть его с места, и глыба стала украшением ландшафта. Если метель не прекратится, то скоро эта скала окажется погребена глубоко под снегом.

«Ты очень много думаешь». Лаванда вспомнила странный стишок матери, непонятную рифму: пчела, скала. Теперь это казалось ей бессмысленным, как и поведение Роберта Траута в последние недели. Девушка отошла от окна, поскольку там сильно дуло, и уселась на стул с сиденьем из конского волоса. Она размышляла, ведомо ли арфе или призрачному музыканту, что завтра Рождество. Ведь в гостиной нет никаких признаков праздника, если не считать нескольких сосновых веток, которые Лаванда разложила на каминной полке. Все остальные ветки, веточки, стебельки и ягодки она с таким увлечением и усердием теребила и распушивала, скручивала и связывала в поделки на продажу, что совершенно забыла украсить собственное жилище. Купить еды для рождественского ужина Лаванда собиралась сразу после ярмарки на вокзале, но не ко времени разразившаяся пурга нарушила этот план.

Девушка обвела взглядом комнату. В это время года мама любила напевать песенку про остролист и плющ.

На струнах арфы не было ни остролиста, ни плюща.

А она сама? Ощущала себя почти чучелом чьего-то охотничьего трофея.

Буран был настолько сильным, что встала даже Великая железнодорожная магистраль. Арло Снук едва добрался из конюшен до дому и рассказывал, как ветер пихал его в спину и задирал пальто чуть ли не до плеч, а снег так и норовил насыпаться за шиворот. Каким-то образом ему все-таки удалось вернуть цветочную тележку домой. Через заваленные снегом улицы не пробиться было никаким лошадям. Повымело всех уличных певцов с их свечами и гимнами. Даже деревенский глашатай и тот, похоже, утонул в сугробе.

Наконец пурга начала утихать, и мир постепенно замер, затаив дыхание. Сочельник выдался зловещим.