– Какой ужас этот пожар, – заметила миссис Клемент Роуз, усаживаясь на стул с сиденьем из конского волоса, которое полностью скрылось под ее раскинутыми юбками. Она пришла с сумкой, которую поставила рядом с собой. Старая наставница опять не прислала визитной карточки заранее. Обычай предупреждать о визите, без сомнения, отжил свое. Хорошо, что открытки Лаванды с их моховыми сердечками служили другим целям.

Пришла она не ко времени. Лаванду лихорадило, она отвлекалась, размышляя, какие замысловатые виньетки вчера выписывали умельцы на катке, обдумывала ответ на вопрос Роберта Траута о подарке, вспоминала пожар.

Девушка опасалась, что простыла, пока вчера продавала венки, или сегодня, когда рано утром собирала в лесу новые хвойные ветки. И едва она успела выпить чашку бульона и отвар первоцвета и корня эхинацеи, как нежданная гостья постучала в дверь.

Лаванда понимала: лучше не показывать миссис Роуз, что она может вот-вот расхвораться. Наставница сразу начнет суетиться и пытаться с нею нянчиться, как в стародавние времена.

Оставалось только надеяться, что она не задержится. Но потом Лаванда взглянула на сумку. Очевидно, ее бывшая наставница что-то задумала.

– Скорее всего, кто-то в конюшне небрежно обронил трубку или свечу, – заметила дама. – А ведь должны знать, что зажигать спички в конюшнях запрещено. Как же здесь пахнет лесом!

Лаванда пояснила, что обеденный стол завален хвойными ветками для венков, и они снова вернулись к пожару.

– Вы не знаете, мадам, никто не пострадал?

Миссис Роуз не знала.

Поговорили о погоде. Затем о том, что Рождество уже совсем скоро.

Потом о новом катке. Лаванда рассказала гостье, как видела там Аллегру Траут с доктором Миньярдом.

– Да меня как громом поразило в воскресенье! – воскликнула миссис Роуз. Ее глаза распахнулись и стали размером чуть ли не с блюдце. – Я всегда считала доктора Миньярда более здравомыслящим, но он ведь, – и она закатила глаза, – мужчина.

– Они всего лишь покатались на коньках, – запротестовала Лаванда, вставая на защиту доктора. Все-таки он был ей другом.

– Что бы там ни было, но лучше он бы держался от таких дамочек подальше, я эту пророчицу имею в виду. Она совершенно беззастенчиво использует свою красоту в корыстных целях. Этакая циркачка низкого пошиба. И того человека, который с ней путешествует и помогает ей, лучше избегать. Того, с ужасно изуродованным лицом. Эти фокусники проедут через Бельвиль, да и растают в дали, как клубы дыма.

Лаванда дернулась на обморочной кушетке.

– Ну, не так уж оно и ужасно. Его лицо, я имею в виду.

– Это, голубушка, как посмотреть, – хмыкнула миссис Роуз. – Я еще раньше заметила твой интерес к нему. Но такой бродяга-авантюрист запросто может погубить женщину. – Ее многозначительно-понимающий взгляд Лаванде не понравился. Надобно сменить тему.

– А что у вас в сумке, мадам?

– Отличный вопрос, Лави! У меня там фартуки и все, что нужно для приготовления сахарного пирога. Даже скалка. Я решила поучить тебя печь. Если ты еще надеешься найти мужа, значит, нужно это уметь.

Хоть Лаванду потряхивало, но не рассмеяться она не могла.

– Очень мило, миссис Роуз, но я недавно испекла довольно сносный мясной пирог для нас с мальчиком, так что, возможно, ваша кулинарная практика будет лишней.

Но миссис Роуз и слышать об этом не хотела.

– Практика лишней не бывает. И у меня есть несколько секретов, которыми я хотела бы с тобой поделиться. – Она полезла в сумку и вытащила фартук. – Вот, надень. Я и для себя взяла, поскольку сомневаюсь, что у тебя найдется подходящий размерчик.

И это называется заглянуть ненадолго.

Лаванда поставила условие: она поучится печь, если миссис Роуз поможет ей сделать несколько хвойных венков.

Они надели фартуки, и урок начался. После того как они испекли сахарный пирог, настала пора венков.

Миссис Роуз заявила, что ее пухлые пальцы не годятся для тонкой работы.

– Если эти руки способны тесту придать нужную форму, то и веткам смогут, – возразила Лаванда. – Я покажу.

И они приступили к работе. Для этого потребовалось выкорчевать миссис Роуз из кухни и перебраться в столовую, которую теперь так редко использовали по назначению, что Лаванда превратила ее в мастерскую. Поначалу у миссис Роуз не очень-то получалось, но она быстро навострилась, и стало выходить даже очень неплохо.

Перебирая ветки и веревки, наставница восторгалась бархатными платьями, недавно привезенными из Торонто. Стопка свежих венков росла. Росла и горка неиспользованных материалов: хвойных веточек, ярких ягод-костянок падуба, обрезков красной ленты.

Заметив излишки, Лаванда предложила:

– Почему бы нам из этих остатков не наделать бутоньерок и корсажных букетиков? Их ведь и на пальто можно носить. Да и к шляпе приколоть. Тогда и отходов не будет.

– Ты имеешь в виду «чародейки» – так модистки теперь называют шляпы, сделанные по образцу головного убора Аллегры Траут.

– Да, ее честолюбивые подражательницы и себя украсят, и мне кладовую пополнят, – улыбнулась Лаванда.

Розмарин в саду чудом не померз.

Лаванда отрезала немного и вернулась. От этой колючей ароматной травки, украсившей корсажные букетики и бутоньерки, по комнате распространился экзотический пряный аромат, смешиваясь со сладким запахом пирога, который сейчас пекся в духовке.

Пальцы Лаванды летали, и вскоре на столе появился симпатичный букетик.

– Уверена, что их будут покупать, – заявила старая наставница. – Считай меня своей первой покупательницей. Я заведу моду.

И симпатичная вечнозеленая веточка прицепилась к ее платью.

Миссис Роуз, восхищаясь своим новым украшением, размышляла вслух:

– Кто бы мог подумать: какая-то заезжая циркачка, я Аллегру Траут имею в виду, сможет так найти здесь ко всем подход, что вскоре каждая дама в деревне будет подражать ей в одежде? – Она осторожно пощупала красный бант и добавила: – Никогда ничего подобного не видела.

Лаванда была слишком поглощена лентами и булавками и потому промолчала. Скорее всего, миссис Роуз видела, как Роберт заходил в дом, но поскольку наставница ничего не сказала, то и девушка несколько успокоилась на этот счет.

Было что-то успокаивающее, что-то созерцательное в этой возне с розмарином, ягодами, вечнозелеными ветками, сборе корсажных букетиков и бутоньерок. Но безмятежность, к сожалению, рухнула.

– Хорошо ли ты знакома с помощником пророчицы, Лави?

Лаванда, как раз отрезавшая веточку грушанки, почувствовала себя кроликом, за которым гонится охотник.

– Мы просто болтали, – небрежно отозвалась она. – У лавки. И на вокзале. Мистер Траут любит цветы. – Девушка не солгала, просто кое-чего недоговорила.

– Не сомневаюсь, – безразлично произнесла миссис Роуз. Помолчала. Вдохнула смешанный аромат хвои и сахара и с грустью заговорила о «долгих годах в том самом доме на Пиннакл-стрит, столько воспоминаний, и счастливых, и грустных. Ты же знаешь, как я любила твою матушку, Лави. Как горевала после ее смерти».

Лаванда завязывала красный бантик. Слова наставницы вернули ее в те давние дни, когда она, десятилетняя, стиснув руки и съежившись, лежала на обморочной кушетке: ей велели оставаться внизу, пока миссис Роуз и доктор Миньярд обихаживали мать наверху. Отец Лаванды был в Штатах на съезде фармацевтов. А потом, когда мать испустила последний вздох, раздался пронзительный вопль миссис Роуз. Лаванда помнила его, словно это было вчера, потому что он не был похож ни на один звук в мире.

– Тот день оставил на мне глубокий шрам печали, – дрожа, прошептала Лаванда.

– Никто из нас этого не забудет. Бедная Амариллис. Как она играла на арфе, как великолепен был ее сад, как прекрасно она разбиралась в самых разных лекарствах. Могла бы сама управлять аптекой. И все же, должна сказать, Лави, была в матушке твоей… какая-то чудинка. Что-то фейское.

Лаванда скрепила очередной корсажный букетик.

– Вы имеете в виду, что она любила ходить на реку в одиночестве?

– И это тоже, – сказала миссис Роуз, – и ее странные порывы. Она же песенки сочиняла вот прямо тут, на месте, за минутку. Коротенькие такие, наподобие заклинаний. По большей части глупые, уж ты меня прости, вроде поэзии абсурда[32] мистера Лира, но совсем не такие звонкие, как его лимерики. У твоей мамы они были… более свободными по форме.

– Она часто рассказывала всякие истории, – размышляла Лаванда. – Сказки о цветах, о тихих полянках в лесу. Я почти не помню ее стихов. А вы помните хоть какие-нибудь? Я бы очень хотела послушать.

Миссис Клемент Роуз, задумавшись, обрезала сосновую ветку.

– Чаще всего Амариллис импровизировала: моментально придумает что-то, прощебечет и тут же забудет. Но один стишок она часто мурлыкала, когда рукодельничала, составляла букеты или вытирала пыль со своей любимой арфы. И любопытная, надо сказать, вещичка получилась. По-моему, так:

Вот и все, что я вспомнила. Но зато, надеюсь, точно.

Лаванда нахмурилась.

– Рифма какая-то неровная. «Скорей лети». Почему? Зачем? Что это может значить?

Миссис Роуз завязала красный бант на последнем букетике.

– Боюсь, тут я тебе ничем не помогу.

– Может, мама прочитала это в какой-нибудь книге?

– Сомневаюсь, – возразила миссис Роуз. – Амариллис нравилось сочинять собственные стишки-загадки, точно так же, как и ты вечно норовишь что-нибудь изобрести. Что мать, что дочь.

– Но на арфе играть я не умею, – вздохнула Лаванда.

По-видимому, не зная, что ответить, гостья предпочла дипломатично промолчать, после чего пропела:

– Пирог готов!

Взяв прихватки, Лаванда открыла духовку и достала пирог. Он излучал роскошный, притягательный карамельный аромат. Девушка поставила его остывать на подставку и вернулась в столовую, где на столе была уже целая гора венков. Миссис Роуз сидела, любуясь работой их рук.

– Разрази меня гром, этот пирог пахнет божественно, и он тебе крайне необходим, Лави. Хоть чуточку мяса нарастить на твои кости.

Свободной от зелени рукой Лаванда отогнала дразнящий аромат, а затем принялась наматывать очередной корсажный букетик.

– Ты что-то притихла, девочка, – сказала миссис Роуз. – Боюсь, мои воспоминания о смерти матушки испортили тебе настроение.

Часы в передней погребально зазвонили.

– Вовсе нет, мадам. Я просто обдумывала ее стишок, который вы прочли. Понять не могу, почему там речь именно о скале.

– Ну, может, прагматизм взял верх над романтичностью, и она просто подыскала рифму для «пчелы», и незачем выискивать там более глубокий смысл? А может, меня и память подвела.

– Может быть.

Но Лаванда хорошо знала свою наставницу и была уверена, что память у той в полном порядке. Во-первых, читая, она ни разу не запнулась.

А во-вторых, в гостиной зазвенела струной арфа. Пропела одну-единственную ноту, но бурно, ликующе! И очень громко.

Лаванда, возившаяся с бутоньеркой, ошеломленно застыла.

– Миссис Роуз, вы не слышали этот звук из гостиной?

– Нет, только колокольчики на улице, видно, сани пролетели.

– Гораздо ближе, мадам. Арфа сыграла. Единственную ноту, сладкую, как тот пирог, остывающий на кухне. Вы уверены, что не слышали?

– Знаешь, Лави, здоровье у меня, конечно, несколько разладилось, но слух пока в полном порядке. Я слышала только бубенцы. Думаю, от разговоров о матери у тебя просто разыгралось воображение. А может, в гостиной обитает музыкальный призрак? – И она хихикнула над собственной шуткой.

– Как насчет куска пирога, мадам? В уплату за вашу сегодняшнюю помощь.

Миссис Роуз потянулась через угол стола и погладила Лаванду по щеке.

– Нет, это тебе и мальчику, а еще музыкальному призраку.

На этот раз она громко расхохоталась, переколола вечнозеленый букетик с платья на лацкан пальто и попрощалась.

Лаванда прошла в гостиную и уселась на стул. Значит, миссис Роуз считает, что музыка арфы – плод ее собственного воображения. Но ведь и Роберт Траут ее слышал. И в записях отца она тоже фигурирует.

Девушка втянула носом запах расплавленного сахара с кухни. Он тоже оказывал целительное воздействие. На одну безумную секунду Лаванде захотелось съесть весь пирог. Чтобы хоть раз почувствовать себя сытой. Воздержанность, которую так часто называют добродетелью, явно переоценили. Но она заставила себя дождаться возвращения Арло Снука из конюшни. Делиться тоже считается добродетелью. Так что девушка сидела, вдыхая аромат растаявшего сахара и думая, как сильно отличается стиль стихов мистера Уитмена от стиля ее матери. Его – такой мускулистый, а ее – такой загадочный. Какое отношение пчела может иметь к скале… Возможно, миссис Роуз права и, подбирая рифму, мама руководствовалась просто созвучием, не думая о смысле. Но с пчелой рифмуются многие слова и сами приходят в голову. Купола, метла, игла, стрела, брала, легла. Выбирай любое. Но мама выбрала скалу.