Хотя зимой кормиться с сада не получалось, в нем все равно была своя красота. Покрытая изморозью крыша беседки в ясные дни сверкала и переливалась алмазами. Декоративный зеркальный шар, глядя в который так приятно было размышлять, превратился в хрустальную луну. Пушистый снег на грядках с травами и в цветниках искрился множеством мягких голубых и розовато-лиловых оттенков. Осыпавшиеся румяные гроздья ягод составляли на сугробах причудливые картины. Полукруглая скамейка, на которой обычно Лаванда с отцом сидели, слушая божественные концерты арфы Амариллис Фитч, обледенела и превратилась в полумесяц. Зимой сад тоже не молчал. Вокруг щебетали синицы в черных шапочках. Лаванда ставила для них кормушку с семенами. По дремлющим многолетникам и луковицам петляли кроличьи следы.

Плотнее завернувшись в плед, Лаванда раздула угли в камине. В голову пришла строчка из первого стихотворения Уитмена, которое читал Роберт: «И малейший росток есть свидетельство, что смерти на деле нет».

Пламя приятно потрескивало. И чудный смолистый аромат наполнял нижний этаж: Лаванда собирала сосновые и еловые ветки, на голодный желудок бродя по заснеженным лесам, и последние несколько дней только и делала, что мастерила рождественские венки с большими красными бантами. Хоть и рановато – ведь еще ноябрь, но жители Бельвиля любят украсить двери своих домов пораньше. К счастью. Ей нужен был заработок с венков, чтобы покупать еду. Рождественская ярмарка на вокзале уже открылась. Лаванда с нежностью рассматривала мамины книги на соседней полке: сборник песен, каталог теплиц, книги по цветоводству, справочники по цветам, садовый дневник, заметки о лекарственных травах и корнях. Рядом с ними на полке лежал подарок, который миссис Клемент Роуз вручила Лаванде на пятнадцатилетие: «Цветочные гадания, или Игра для сезона цветов», которую написала мисс С. К. Эдгартон. Не потревожив фиалок, когда-то сорванных и засушенных между страницами, девушка открыла книгу и прочитала:

«Чем мы только не пользуемся, чтобы узнавать будущее. Даже осадок на дне чайной чашки удостоился “дара пророчества”. Почему же тогда оставляем без внимания цветы, которые всегда тянутся вверх, самой природой облачены в мантии пророков и говорят на языке уже привычном, как обыденные слова. Почему бы не обратиться к этим маленьким “цветочным вещунам” за ответом на загадки нашей земной судьбы?»

Красивые фантазии. Лаванда снова осторожно закрыла томик, чтобы не потревожить хрупкий сон фиалок. Потом огляделась, полюбовалась гладкими дощатыми полами, красивой фигурной лепниной на потолке, витражом в фойе, веселыми тряпичными ковриками на полу, милым акварельным портретом Арло Снука в детстве, написанным госпожой Тикелл, который стоял на каминной полке, а рядом красовался большой букет из сухого бессмертника, амаранта и физалиса. Нет, она всегда будет ценить свой дом и видеть в нем живую душу. Затем девушка подумала о бедном Роберте Трауте. А ведь он, похоже, бездомный, и нет у него якоря, которым служит дом, помогая человеку закрепиться на месте и пустить корни. Вот и носит беднягу по свету как перекати-поле. А он мечтает о доме.

Собираясь на рынок, Лаванда вспомнила жесткие поучения директрисы Корделл, которые та, словно молотком, планомерно вбивала в головки своих учениц:

«Девочки, не превращайтесь в бумажных балерин из мрачной сказки Андерсена “Стойкий оловянный солдатик”, которая не более чем пропаганда женского рабства, прикрытая сентиментальными атрибутами любовной истории. Не горите в огне. Держите голову выше!» И еще: «Используйте свое образование, барышни, чтобы помогать людям. Живите щедро. Освобождайтесь от оков, какую бы форму они ни принимали».

Тут же, со шпилькой в руке, Лаванда поклялась помочь освободить Роберта Траута. Между ними установилась своего рода дружба. Они вместе читали стихи. И, боже ты мой, он ведь слышал арфу! Да и вообще, в тот день в ее гостиной, оплакивая свою безродную, неприкаянную жизнь, Роберт был воплощением страдания. А мысль о том, что его избили в переулке, и вовсе сокрушила сердце Лаванды. Джентльмен с такой поэтической душой заслуживал лучшей жизни. Мисс Корделл гордилась бы ею.

«Не отрекайтесь от нас».

В передней пробили часы. Решившись помочь Роберту начать новую жизнь, Лаванда отважилась еще на одно: все-таки убедить Аллегру связаться с духом ее матери. В конце концов, материнский дух должен быть где-то поблизости. Разве не о том свидетельствует и арфа?

Лаванда сделает все, чтобы узнать, где спрятаны деньги. Если хоть какой-то свет могут пролить карты Таро, значит, надо обратиться к ним. Сегодня суббота, скорее всего, Аллегра должна быть на рынке.

Лаванда надела капор и взглянула на себя в зеркало. Отражение ей не понравилось. Глаза на изможденном лице болезненно выпучились и теперь уставились на нее из зеркала, огромные, словно чужие. За окном гостиной кружился снег. Долой моду: капор не защитит ее от непогоды. Последнее, что нужно было Лаванде, это подхватить грипп или что похуже. Она нашла старую меховую шапку отца. Шапка согревала, но была велика и налезала на глаза. Из-за этого создавалось впечатление, будто ей на голову рухнуло какое-то животное, да так там и осталось. Впрочем, Лаванда была почти уверена, что это не кролик. Что с того, что она выглядит нелепо в этой шапке? Ну и ладно – сейчас ей следует поберечься. Каждой клеточкой своего существа девушка надеялась дожить до 1861 года. К счастью, длинное пальто было достаточно теплым.

Погрузив венки, Лаванда вдохнула их ароматы и покатила свою вечнозеленую тележку к вокзалу. День был холодный, ясный. Лошади, сани и люди утрамбовали снег, протоптали дорожку, но толкать тележку было по-прежнему непросто, и Лаванда не раз чуть не поскользнулась на льду. Если удастся продать венки, она купит мяса на жаркое, и эта перспектива сильнее всего вела ее вперед.

По дороге она услышала знакомый голос.

– Эй, Венди!

К ней торопливо шел Арло Снук. О, привет, мальчик, знакомый запах конюшни и трубочного табака. Лаванда была рада его видеть, потому что в последнее время ей не хватало его общества. Он сказал, что сегодня пораньше управился в конюшне, поскольку хотел пройтись по рождественскому рынку.

Арло взялся за тележку, давая Лаванде передышку, и вскоре они добрались до вокзала с его веселым гомоном. Хотя здесь морозило посильнее, чем в центре деревни, холод не отпугнул множество закутанных по самые брови зевак, бродящих между прилавками.

Был там жонглер, проворно управлявшийся с ложками. Несколько человек распевали гимны. Дальше в проходе кто-то читал вслух Диккенса. Старик, одетый как святой Николай, щелкал детей по носу. Разносились крики зазывал: «Рыба! Отличные одеяла! Елочные игрушки! Чеснок! Свечи! Матерчатые куклы! Головоломки для детишек! Сидр! Омела! Деревянные салазки!»

Арло помог Лаванде подкатить тележку к ее обычному месту, и они влились в общий хор. «Венки! Поздравительные открытки!» Мальчик, словно вышедший из романов Диккенса, был великолепным зазывалой. В драных перчатках у него мерзли руки, и в перерывах между выкриками он складывал руки лодочкой и дул в них, чтобы согреть.

Один венок ушел сразу. Арло предложил Лаванде побродить по рынку и погреться чашкой горячего какао. Девушка с благодарностью согласилась, пообещав быстро вернуться. Путаясь в полах длинного пальто, она прошла мимо группки мужчин, которые курили и разговаривали. Ей не понравилось, как они на нее посмотрели, поэтому она направилась к проходу между киосками. Там за мольбертом сидела госпожа Дот Тикелл и усердно водила кистью. Готовые работы стояли рядком на невысоком уступе. На голове у художницы плоским блином лежала все та же шляпа. Щеки у нее заметно раздались, видно, в последнее время она хорошо питалась.

Художница подняла кисть, воскликнув: «А, дочь Амариллис!»

Лаванда тепло поздоровалась с эксцентричной дамой и принялась рассматривать картины. На каждой была изображена гора того, что не могло быть ничем иным, кроме как конским навозом. Выполнено все это было резкими мазками и завихрениями умбры, охры, ореха, сепии, бронзы, красновато- и лиловато-коричневыми, медными тонами. Надо признать, что все выглядело очень рельефно, живо, да еще каждый холмик был покрыт блестками, золотым напылением, которые не выглядели краской, а придавали всему изображению некую загадочность. Без сомнения, самый странный сюжет госпожи Тикелл на сегодняшний день.

– Это будет целая серия под общим названием «Конец всех вещей». Что думаешь, дочь?

Лаванда отступила назад, прищурившись на изображения.

– Если не знать, что это такое, госпожа, то они почти прекрасны!

Художница понимающе хмыкнула.

– Да. В этом, мисс Фитч, и заключается сила искусства!

– А где вы взяли такое тонкое золотое напыление? Это ведь не обычная краска.

– Ха! То-то и оно. Это особое вещество, которое я получила, – она махнула кистью, которая выстрелила синей краской, заставив Лаванду увернуться, – от духовидицы. Она вон в той палатке гадает по Таро, и там всегда толпится народ. Таро у нее, по-моему, какие-то странные, вроде как укороченные, но люди, похоже, не возражают.

Все понятно. Вот почему сегодня на рынке такое столпотворение. Не только из-за того, что скоро Рождество, но и из-за провидицы.

– Мне пора, – извинилась она перед госпожой Тикелл. – А то Арло там один присматривает за тележкой, пока меня нет.

Навозное искусство художницы мерцало золотой пылью.

– Ах, славный мальчик, – сказала она. – Погладь его за меня по щеке.

Лаванда неопределенно кивнула ей и поспешила к палатке, на которую указала госпожа Тикелл.

На краю самого дальнего прохода бросалась в глаза большая нарядная вывеска. Ее темно-красные буквы отливали золотым блеском, несомненно, от того же порошка, который заставлял пылать навозные натюрморты Дот Тикелл. На вывеске сияло название «Зверинец и цирк звездной труппы С. Б. Хоуза», а ниже было начертано:

«Бажествиные прарицания для вас!! (Лаванда заметила несколько орфографических ошибок.) Мадам Марлин, царица Таро, гадает и предсказывает – цена 2 пенса. Старшие арканы дороже. Для тех, кто ограничен в средствах, и тайн откроется меньше. Гаданий по чаинкам сегодня не будет: закончился чай».

Лаванда не удержалась от улыбки. У Аллегры не было чая, зато у нее самой чая хватило бы, чтоб погадать всей деревне. Но сегодня она даже заветную пачечку с собой не захватила, так была занята венками и утеплением головы.

Вход в палатку был завешен нитями бус вперемежку с длинными шелковыми лентами. Лаванда рискнула пробраться между шелестящим шелком и позвякивающими бусами. Желающие узнать свою судьбу выстроились в очередь, и Лаванда заняла свое место в хвосте. Высокий рост опять сослужил девушке услугу: приподнявшись на цыпочки, она заглянула вперед, в начало.

Мадам Марлин царствовала за столом, раскинув перед собой карты. Все это было довольно комично, поскольку то была явно Аллегра Траут. Рядом шипела курильница с ладаном. На голове у предсказательницы красовался блестящий платок, на этот раз серебряный, шею обильно украшали сверкающие драгоценности, на плечах мех: горжетка, с которой грустными стеклянными глазами смотрела мордочка мертвого зверька.

На гадалке было платье с прозрачными рукавами – в зимний-то день! Как она не мерзнет? Руки в митенках. Щеки нарумянены, вокруг глаз щедро припудрено, затенено какой-то искрящейся пылью, мерцающие глаза пристально смотрят в карты, и все лицо словно колеблется в неровном газовом свете. Однако остальные в палатке, похоже, ничего странного не видели и стояли в очереди с серьезными предвкушающими лицами.

Торговля предсказаниями по Таро шла бойко. Хотя Лаванда этих карт совсем не знала, но полагала, что расклад длится дольше. А теперь поняла, что имела в виду госпожа Тикелл, говоря об укороченных Таро. Мадам Марлин быстро «расправлялась» с клиентами. Так что очередь двигалась бойко. «Всего доброго, следующий!» – то и дело объявляла Прорицательница. Некоторые просто наблюдали. Ценители красоты. Опять же, даже румяна и пудра вокруг глаз ничуть не навредили Аллегре, что вполне могло бы произойти с другими женщинами, вздумай те так же переборщить с подобными косметическими ухищрениями. Одна барышня, только что получившая свой расклад, выскочила из палатки, восторженно восклицая: «Чудно, дивно!» Вероятно, этот восторг был сильно подогрет впечатляющим выступлением Аллегры в канун Дня Всех Святых, после которого ее авторитет взлетел на небывалую высоту.

Дождавшись своей очереди, Лаванда вышла вперед.

– Опять ты, цветочница, – фыркнула Аллегра. – Погадать хочешь? Если нет, то не мешай, я занята.

– Отчего же, хочу, – заявила Лаванда, усаживаясь на табуреточку напротив.

– Что ж, изволь, – отозвалась Аллегра, – но только теперь уж не бесплатно.

У Лаванды была только монета, которую она хотела потратить на какао. Ну что ж, какао отменяется, вместо него будет Таро. Аллегра заявила, что это смехотворно мало, но все же согласилась, хоть и скрепя сердце. Затем схватила разбросанные карты, сложила в колоду, перетасовала, развернула веером и сунула его Лаванде.

– Что же это будет, мисс Фитч? – пронзительно провозгласила Аллегра, совершенно не тем гипнотически заунывным тоном, которым говорила с остальными. – Дьявол? Повешенный? Влюбленные? А может, просто Шут. У Шута нет номера. Или Луна. Будущее в твоих руках! Выбирай!

Рука Лаванды замерла над веером карт.

– Да тащи же чертову карту! – настаивала Аллегра. – Мне некогда целый день сидеть тут с тобой.

Лаванда выдернула карту, словно ядовитый сорняк из грядки. Там был изображен синий меч внутри двух полукружий, наложившихся друг на друга.

– Семерка мечей, – сказала Аллегра. – У тебя проблема. А еще тайна. Ты что-то скрываешь. – Помня о зрителях, она принялась с нарочитой тщательностью изучать карту. – Ты очень много думаешь. Щелк, щелк, щелк – крутятся в голове колесики, постоянно гоняя разные мысли. Но твоя тайна притягивает к себе тьму. Лучше прекрати эти подпольные делишки – правда все равно выйдет наружу.

Некоторые зрители захихикали. Их, вероятно, насмешило, как Аллегра фальцетом щелкала языком. Но Лаванде было совсем не смешно. Она была в замешательстве, в отчаянии. Положив на стол последнюю монету, девушка попросила:

– Можно я выберу другую карту? Пожалуйста! Мне обязательно нужно кое-что найти. Может, вторая карта укажет или хоть как-то пояснит, где это искать.

Аллегра сцапала монету.

– Учти, эффект может оказаться и обратным. Ну ладно, давай, тяни карту, только быстро. Народу еще полно.

Лаванда потянула.

Откинув назад покрытую платком голову, царица Таро впилась глазами в новую карту.

– Ну, разрази мою грешную душу, это ведь карта Смерть! – воскликнула она. – И я тут ни при чем! Ты сама ее выбрала.

Лаванда почувствовала волну сочувствия от наблюдателей, ибо кому же понравится карта Смерть?

Аллегра, должно быть, тоже ощутила их настроение, раз обратилась к ним.

– Эй вы, все! Не надо воспринимать это буквально. Карта Смерть означает всего-навсего серьезные перемены, конец чего-то одного и начало другого. Вряд ли мисс Фитч не сегодня завтра упадет и умрет.

Зрители дружно расхохотались, а Лаванда уступила место следующей в очереди. Поблагодарив Аллегру, она вышла из палатки, бусины в дверях которой стучали, как зубы в мороз. Девушка шла между яркими, праздничными прилавками, но настроение у нее испортилось. Она спустила деньги, на которые собиралась купить горячего какао, и теперь брела по рынку, продрогшая и растерянная, толком ничего не видя. «Ты очень много думаешь».

Подпольные делишки? Могла ли Аллегра знать, что Роберт уже два раза приходил на Пиннакл-стрит? Может, миссис Роуз разболтала, что видела его, и сплетни разлетелись, как семена на ветру.

Зато Аллегра удивила, на время убрав шипы и великодушно разъяснив значение карты Смерть. Поскольку то ли труп, то ли скелет с косой был ужасен. Впрочем, если и дальше перебиваться из кулька в рогожку, то Лаванда скоро станет похожей на этот скелет. Что он там делал косой? Скашивал урожай? А под землей виднелись кости. Словно на кладбище. И еще две отрубленные головы. Родителей? И хоть, по толкованию Аллегры, карта не сулила никаких ужасов, даже наоборот, да и провидица неожиданно сменила гнев на милость, тем не менее, учитывая предыдущие нападки на Лаванду, карта Смерть развеяла все праздничное настроение. Рождественские гимны, распеваемые неподалеку, звучали в ее ушах как погребальные.

Девушка поспешила обратно к своему прилавку, где Арло наверняка уже замерзал, недоумевая, почему она так долго пьет какао. Парень и в самом деле продрог, но радовался, продав бо́льшую часть венков и несколько открыток с моховыми сердечками. Лаванда похвалила его и сказала, что в награду они в тот же вечер поужинают мясным пирогом. Она попробует сама его испечь. Кто знает, может, к мясным пирогам у нее больше способностей, чем к печенью.

– Тебе понравилось какао? – спросил он.

– Нет, Арло, меня привлекло кое-что другое.

Его глаза цвета горечавки вспыхнули любопытством.

– И что ж такое другое тебя так привлекло?

– Таро. Мадам Марлин, которая, как всем известно, является другим воплощением провидицы.

Арло мило улыбнулся молодой девушке, неторопливо прошедшей мимо их тележки.

– Ну и какие откровения возвестили карты?

Громко сказано для мальчика.

– Что я много думаю. Что у меня есть тайна. И для меня что-то скоро закончится.

Арло посерьезнел.

– Довольно много. Правда, ты всегда была задумчивой. Тайна? Это про то, что к нам волшебник приходил? И ты просила меня никому об этом не говорить?

Рядом с тележкой остановился парень в толстом шарфе. Но венок покупать, похоже, не собирался. Лаванда дождалась, пока он пройдет.

– Надеюсь, ты никому и не сказал, Арло? – И тут же пожалела: фраза, сказанная ворчливым тоном, вышла резкой и напряженно повисла в холодном дневном воздухе.

– Конечно, нет, – буркнул он с видом побитого щенка.

Лаванда уже собралась извиниться, когда к вечнозеленой тележке подошел доктор Миньярд, поздоровался, осмотрел товары и купил открытку с моховым сердцем. Он выглядел получше, не таким привычно изможденным, как в последний раз, и эта бодрость во взгляде и чуть порозовевшие и округлившиеся щеки делали его моложе на несколько лет. Возможно, он стал ходить на оздоровительные прогулки, потому что пальто уже не висело на нем как на вешалке. Впрочем, доктор, похоже, не собирался задерживаться у их прилавка. Лаванда и Арло вскоре поняли почему.

– Надо поторопиться, – улыбнулся доктор. – Успеть занять очередь, чтобы мадам Марлин мне погадала. Я слышал, что она очень мудра и изумительно предсказывает. Мне не терпится узнать, какие новости могут у нее быть для старика.

Он рассмеялся и степенно удалился вовсе не старческой походкой.