После визита Роберта Траута Лаванда всем сердцем ощутила дух родителей, явственно присутствующих в доме. Арфа снова играла! Как только Арло Снук ушел на работу, Лаванда на цыпочках прокралась в гостиную и протерла колонну инструмента, втайне ожидая, что он опять зазвучит. Потом опустилась на стул с сиденьем из конского волоса, размышляя о том, как отец все эти годы сам себе был подопытным кроликом, проверяя свое изобретение, свой тоник, призванный заглушить боль утраты. Интересно, а не могли эти его химические эксперименты испортить ему здоровье и ускорить смерть?

Лаванда вновь задумалась о спрятанных деньгах. И у нее возникла новая, возможно, нелепая теория. Дом и сарай она обыскала тщательно. Но если учесть, сколько времени мать проводила в аптеке, не могла ли она устроить заветный тайник там, где-нибудь в мусорном ведре, ящике, кувшине, баклажке, бутылке или бочке? Предположение казалось диковинным, но ведь пока не проверишь, не поймешь. К тому же положение уже таково, что ни от какого, даже самого несуразного предположения не следует отказываться.

Внезапный холод сковал всю округу, и, пока Лаванда целеустремленно двигалась к аптеке, пошел легкий снег. Она еще не представляла, как выскажет новому аптекарю свою просьбу. Припомнилось, как пренебрежительно отозвалась о нем соседка на представлении в здании суда: «этот жалкий неудачник».

Входя в отцовскую аптеку, Лаванда испытывала весьма странное чувство, как будто втайне надеясь, что вот сейчас она войдет и вновь увидит отца, склонившегося над ступкой, поздоровается, и он оторвется от работы и поднимет глаза. Новый аптекарь так и не удосужился сменить табличку над дверью. Лаванда отметила, что единственным нововведением во внешнем виде магазина была нарисованная от руки вывеска с надписью: «Отис Октавиус Рейн, аптекарь».

Подойдя к красивому прилавку из орехового дерева, который тянулся почти во всю длину аптеки, Лаванда подумала, что этот мистер Рейн вовсе не так стар, как ей казалось. На вид ему было лет сорок, примерно ровесник Роберта Траута. И сложен вполне атлетически. Девушка не заметила никаких изменений в помещении с тех пор, как здесь хозяйничал отец. Все тот же красивый барельеф на потолке. Хрустальные бутыли прекрасной огранки, ряды банок, снежные шары-сувениры. Баночки с конфетами. В печи потрескивал огонь. Все выглядело почти так, как если бы отец просто вышел ненадолго, оставив пресс для таблеток и форму для свечек на прежних местах, попросив мистера Рейна на время его заменить.

Отис Рейн тяжело вздохнул и поинтересовался, что желает Лаванда. Она бы не дала ему столь нещадной характеристики, как та женщина в зале, но было в нем что-то размытое, словно в ткани, которую основательно постирали в хлорке.

Лаванда представилась, пояснила, что ищет «то, что мать могла оставить здесь, в магазине», и попросила разрешения осмотреться.

Новый аптекарь пожал плечами.

– Пожалуйста. Я вообще ничего не трогал в лаборатории. Там все осталось как при вашем отце. Да и нет там ничего интересного, кроме всяких бумажек, множества полок, уставленных какими-то зельями, пронумерованных бутылок без надписей. Похоже, ваш отец слегка сдвинулся на химии? Я собирался все это вылить и использовать бутылки повторно, но руки пока не дошли, и боюсь, что и не дойдут.

Лаванда поинтересовалась почему.

Отис Рейн снова пожал плечами.

– Я совершенно уверен, что не останусь здесь. Более унылого места мне не попадалось.

Как бы Лаванда ни жаждала найти вожделенный клад, но не смогла сдержать любопытства, поскольку мнение этого человека сильно расходилось с мнением многих других.

– Унылого? Как это? Вот приходит поезд – и привозит каких-нибудь знаменитостей, например духовидицу Аллегру Траут с помощником.

– Да бросьте. Нет даже нормального ледового катка. Я, например, хочу играть в хоккей.

– Но в последнее время тут как раз царил нешуточный ажиотаж. Разве вы не были на мистической феерии в здании суда? Там, похоже, собрался весь Бельвиль и не только.

Отис Рейн открыл баночку с лимонными леденцами и бросил один в рот.

– Я бы не стал тратить деньги на этих шарлатанов-спиритистов. Мошенничество сплошь и рядом.

Лаванда понимала: если кто-то начинает жевать конфету на глазах у собеседника, значит, разговор зашел в тупик. Она извинилась и ушла в заднюю комнату, где отец когда-то и устроил лабораторию.

Ошибки быть не могло, судя по отцовским записям, эти бутылки были вариациями на тему «Бодрящего тоника Фитча». Однако в этих сильнодействующих жидкостях растворилась бы любая заначка. Девушка принялась рыться в бумагах. Никаких подсказок. Она спросила у мистера Рейна разрешения заглянуть в ящики под прилавком.

– Извольте, мисс Фитч.

Насколько же атмосфера здесь теперь иная, думала Лаванда, выдвигая ящики и стараясь ничего не уронить. При отце это был жужжащий улей клиентов, собак, детей. Но теперь стояла сухая, холодная тишина, если не считать громкого тиканья часов, судорожного потрескивания огня и щелканья зубов аптекаря, крушащих лимонную дольку.

У Лаванды не было денег даже на пару конфет.

Ничего не найдя, она поблагодарила Отиса Рейна за то, что он позволил ей обыскать помещение.

Тот в ответ заверил девушку, что она в любое время может вернуться и еще раз все осмотреть. Потом дал ей свою визитку.

Лаванда вышла на холодный воздух, теперь снег валил. Взглянула на карточку: «О. О. Рейн. Надежные средства от разнообразных болей и расстройств». А еще имелось цветное изображение полуобнаженной девушки в сильно просвечивающей тунике. Красотка возлежала рядом с аптечным флакончиком, имеющим форму греческой колонны, украшенной гирляндами роз. От одного взгляда на всю эту оголенность у Лаванды побежали мурашки. Срочно захотелось укрыться толстым одеялом и выпить горячего чаю с корнем солодки.

Поразительно, какими разными могут быть два человека одного возраста. Лаванда приклеивала моховое сердечко на очередную открытку. С тревогой поглядывала на часы в ожидании Роберта Траута. Как измучен Отис Рейн, новый аптекарь, которому явно надоела эта рутина, и как энергичен, полон жизни Роберт Траут с его восприимчивостью к красоте, цветам и поэзии. Ему не помеха даже изуродованное лицо и тягостная бродячая работа.

С утра упорно валил снег. Лаванда делала открытки на кухне, чтобы не пропустить появление Роберта у задней двери. Он опаздывал, и девушка начала беспокоиться, что он может и вовсе не прийти. Наконец в дверь постучали, она открыла, и там стоял Роберт, дрожа от холода. На плечах у него образовались снежные эполеты. Лаванда поскорее затащила его внутрь.

– Кто-нибудь видел, как вы подходили к моему дому? – спросила она, вешая его пальто на спинку стула с сиденьем из конского волоса.

– За мгновение до моего появления мимо дома прошла крупная дама в роскошном капоре с бантиками.

– Это могла быть моя старая наставница, миссис Клемент Роуз. Она видела, как вы подходите?

– По правде говоря, не знаю. А нужно опасаться? Ну, то есть что она кому-то расскажет про наше свидание? Ведь стоит Аллегре об этом проведать, она немедленно сорвется отсюда и меня утащит. По ее правилам, во время гастролей любые личные привязанности запрещены.

Лаванде не нужно было напоминать, что Аллегра держала Роберта «на цепи». И миссис Роуз может стать серьезной проблемой.

– Да, опасаться следует, – сказала она Роберту. – Бельвиль – это одна большая слуховая трубка, а миссис Клемент Роуз, которую я очень уважаю, при всем том большая любительница и умелица в эту трубку нашептывать. Молиться надо, чтобы она прошла мимо не оборачиваясь и не увидела вас.

– Сегодня вечером я буду молиться именно об этом, мисс Фитч. – Роберта все еще трясло.

– Сэр, в этих краях сейчас зима. Разве у вас нет шарфа?

Он покачал головой.

У отца Лаванды было несколько толстых шерстяных шарфов. Один унаследовал Арло Снук. Надо поискать какой-нибудь еще для Роберта Траута, бедняга совсем закоченел.

Девушка повела его в гостиную к огню. Намедни она испекла ужасное печенье и теперь поставила у камина вместе с грушевым желе. И чай приготовила заранее.

Мужчина накинулся на еду так, словно голодал несколько дней.

– Как там арфа? – поинтересовался он, проглотив несколько печений.

Лаванда доела свое.

– Больше не играла, – пожала она плечами. – Но я очень рада, что вы тоже стали этому свидетелем. Потому что я, услыхав впервые, подумала, что либо мне это причудилось, либо я тронулась умом. А теперь вы можете подтвердить, что со мной все в порядке.

Роберт рассмеялся.

– Кроме нас с вами, только мой отец еще слышал, как арфа играет сама по себе. Он писал об этом в дневниковых заметках, которые я недавно обнаружила. Правда, у меня есть основания полагать, что он тогда мог быть… под воздействием какого-то наркотика. Потому-то я так и радуюсь, что арфу услышал еще и такой здравомыслящий человек, как вы.

– А сейчас я вас порадую еще больше, – произнес Роберт, доставая из жилетного кармана книгу, – словами мистера Уитмена. Сегодня я открою книгу наугад и прочитаю первый попавший на глаза отрывок:

Роберт умолк, всматриваясь в лицо Лаванды в ожидании ответа.

– Эти стихи, сэр, показались мне излишне эротичными и плотскими. По-моему, похолодало. Пожалуй, надо подбросить дров в камин. – Она быстро встала и принялась шарить в кучке растопки и палочек, которую Арло Снук, как обычно, аккуратно сложил у камина. Это позволило ей отвернуться от Роберта, потому что, по правде говоря, стихи Уитмена выбили ее из колеи, в них мелькали названия частей тела, о которых она слышала только на уроках физкультуры в Кобургской женской академии.

Роберт, похоже, обрадовался, но не успокоился.

– А как же смысл? А поэтичность?

– Не понимаю, – призналась Лаванда. – Смысл расползается, и рифмы, извините, не слышно. Мне как-то не доводилось сталкиваться с «потными потоками». Я не хочу вас обидеть, потому что знаю вашу огромную любовь к этой книге.

Роберт протяжно вздохнул, словно приходя в себя от мечтаний, и заверил девушку, что не обиделся.

– Поэзия Уитмена действительно очень нова и силой своей новизны может даже отталкивать. Но вырваться из оков рифмы – в этом и состоит великая, бесшабашная свобода поэзии будущего, ее сердцебиение, пророчество. Касательно же того, что, как вы говорите, смысл расползается и рифмы нет, то иногда необходим катаклизм, чтобы очистить мир от всего затхлого и отсталого.

– Этот мистер Уитмен больше похож на проповедника, – сказала она.

– Берите выше, Уитмен – пророк. Поэту незачем рядиться в мантию проповедника. Он и без того уже вещун и прозорливец.

– Больший пророк, чем Аллегра?

Прекрасная, как у Адониса, половина лица Роберта помрачнела.

– У Аллегры есть таланты, – заметил он. – Несколько раз она вводила меня в транс. И тогда я читал «Листья травы» наизусть без единой запинки: Аллегра следила по книжке. Она мне сказала об этом позже, конечно, поскольку в состоянии транса я этого не осознавал. – Адонисова половина еще больше посмурнела. Очевидно, говорить об Аллегре Роберту было неприятно.

Мысли Лаванды вернулись к стихам и к Роберту, напевно, прочувствованно читавшему о руках, поцелуях. «Пусть будут тобой». Нюхательной соли поблизости не было, поэтому Лаванда заговорила на бытовую тему.

– Надо подогреть чайник, – сказала она. Он уже давно стоит на столе и наверняка остыл.

(На кухне она расстегнула воротник, чтобы чуточку охладиться и не стать потным потоком.)

Потом внесла в гостиную горячий чайник и поставила чистые чашки. Роберт изучал огонь. Пламя плясало, крутилось и взвивалось вверх малиновыми пагодами.

Лаванда смотрела, как он пьет чай.

– Клянусь всеми ракушками в море, это печенье и грушевое желе просто божественны, – заявил Роберт.

Лаванда промокнула губы салфеткой.

– Вы мне льстите, мистер Траут. – И добавила, что груши собраны с дерева, которое ее мать посадила много лет назад.

– У меня для вас радостная новость, – улыбнулся он. – Между Рождеством и Новым годом Аллегра даст здесь еще одно представление. А до тех пор будет на вокзале гадать по Таро.

Значит, есть еще несколько недель жизни.

Лаванда вдруг вспомнила о карандаше. Она же собиралась подарить его Роберту и в прошлый, и в позапрошлый раз. Карандаш, завернутый в красную бумагу, оставшуюся от цветочных поделок, так и лежал на каминной полке. Девушка поднялась и наконец-то подала сверточек Роберту.

Он развернул и вдруг изменился в лице, словно вот-вот расплачется. Почему? Карандаш навеял такую грусть?

– Никто уже много лет не делал мне подарков. Я не буду им писать, а стану бережно хранить.

Лаванда улыбнулась. Как же сентиментален этот мужчина! Она была совершенно уверена, что, например, у Отиса Рейна карандаш такого восторга бы не вызвал.

В угасающем вечернем свете в камине с треском рухнула яркая пагода. Лаванда прочитала в глазах Роберта печаль, сожаление, что пора уходить.

– Вряд ли Аллегра стала относиться ко мне более благосклонно. Она все еще считает меня воровкой? – спросила Лаванда.

Он застонал.

– Я очень осторожен с нею. Когда я в тот раз был у вас и она спросила, где меня носило, я, признаться, сочинил сказку. Сказал, что гулял по лесу. Но теперь мне пора.

– Подождите, – остановила Лаванда. Взбежала наверх и порылась в сундуке в отцовской спальне. Нашла шерстяной шарф. От него приятно пахло кедром, отпугивающим моль. Торопливо спустившись вниз, Лаванда намотала шарф на шею Роберта. – Вот, сэр. Это вас согреет.

Он просиял.

– И правда. Вы уже подарили мне столько счастливых домашних минут, мисс Фитч. Обогрели. Накормили. Преподнесли замечательный карандаш. А теперь еще и этот шарф. Я потрясен.

– Шарф принадлежал моему отцу. И, думаю, он был бы не против, если эта полоска теплой ткани станет согревать теперь ваше горло. Но для Аллегры вам понадобится история о том, откуда шарф взялся. Сомневаюсь, чтобы она поверила, будто его вам даровали духи.

– Ну, если Аллегра может ходить по магазинам в Бельвиле, чем она и занимается постоянно, то отчего же я не могу?

Роберт Траут попрощался с Лавандой. Пока он сидел у нее, на улице нападало столько снега, что отпечатки его ботинок, оставшиеся на этом белом полотне, уж точно станут открытой книгой для любознательных соседей.

Остаток чая она допивала в гостиной, все еще не оправившись от слов Уитмена.

И тут арфа заиграла – с пронзительной искренностью и страстью, с таким многозвучием, словно вообразила себя целым оркестром. По комнате поплыла бетховенская «Ода к радости».