Первые несколько открыток с моховым сердечком не удались. Лаванда поинтересовалась мнением Арло Снука. Опять поддразнив девушку по поводу «вновь объявившегося тайного поклонника», тот ответил:

– Думаю, получается очень мило.

Ну, Арло, как всегда, дипломатичен. Потом он помчался на работу, торопясь, словно на свидание. Конюшни притягивали явно парня сильнее салонного рукоделия. И причина, без всякого сомнения, в той девушке, подумала Лаванда. Ну что ж, дадим мальчику дышать, пусть живет собственной жизнью.

Постаравшись, Лаванда добилась успеха: открытки стали лучше. Никаких пожеланий там не было, поскольку она в этом не разбиралась. А чем компенсировать их безыскусность? Приклеить внутрь веточку лаванды! Ее растительная тезка придавала открыткам приятный аромат.

Два дня спустя у Лаванды скопилось уже достаточно открыток, чтобы отправляться на рынок. Поезд уже скоро прибудет, поэтому переодевать серо-коричневое рабочее платье нет времени. Да и все равно пальто его скроет. Девушка быстро собралась, взяла корзину и отправилась в путь. Мимо, как обычно, спешили фургоны и коляски. В санях пока нужды не было.

На вокзале, как обычно, толпились ожидающие. Разговоры джентльменов крутились вокруг «невиданной мисс Траут», ее удивительных способностей, притягательного лица и обольстительных форм (жен-то рядом не было). Они жаждали очередного «зрелища». Лаванда наворачивала круги по платформе. Как же люди любят пустословить! Если речь не шла о приближающемся Рождестве или о том, станет ли Линкольн президентом, то уже непременно о пленительной леди Аллегре. Лаванда попыталась выловить в этой трескотне какие-нибудь сведения о том, будет ли еще представление, но услышанных слов не хватало, чтобы связать в осмысленный букет. Так она и шла, призывно выкрикивая: «Поздравительные открытки! Ручная работа! Мох раскрывает вам свою душу!» Может, и не самая лучшая реклама, но люди подходили, интересовались и даже купили несколько открыток. Какая-то оборванная девушка попросила посмотреть, полюбовалась, но с сожалением и стыдом призналась, что денег у нее нет. Хотя было видно, что открытку ей очень хочется. Лаванде хорошо было знакомо это чувство, ей самой часто так хотелось засахаренное яблоко или новую шаль, что она не удержалась и подарила девушке открытку.

В тот же миг солнечный луч раздернул серый полог неба.

Госпожа Дот Тикелл рисовала на вокзале. После того как Самсон, пыхнув на прощанье паром, со свистом умчался на восток, художница помахала Лаванде рукой.

– И чем же ты торгуешь сейчас, дочь Амариллис?

Лаванда вытащила свои открытки. Художница внимательно рассмотрел одну, раскрыла, оттуда выпала веточка лаванды, бросив на землю лиловый отсвет. Госпожа Тикелл могла бы обратить все в шутку, но темперамент не позволил.

– Мох? Так что, дочь, ты теперь ради куска хлеба копаешься в земле?

– Похоже на то, госпожа, – Лаванда понимала, что лучше не оспаривать и не пускаться в объяснения, но и видела, что художница сказала эти слова не со зла. Лаванда улыбнулась и пожелала Дот Тикелл удачи с ее картинами.

Возвращаясь с оставшимися открытками в город, Лаванда слышала, как ворчит художница: «Проклятое солнце! Портит мне всю палитру!» А еще надо зайти к мистеру Беккету, этому маленькому книготорговцу. Может, он заинтересуется открытками и оставит себе несколько на продажу?

Но до магазина мистера Беккета Лаванда так и не добралась. На окраине делового района она заметила спешащего явно к ней Роберта Траута с его незабываемо выразительным изуродованным лицом. Он был в тонком шерстяном пальто. Девушка остановилась.

– Какой сегодня прекрасный бесснежный день, мисс Фитч.

Странная манера начинать разговор. Он словно хотел полностью очистить спиритическую доску, стереть ядовитость Аллегры. Ту неловкость в зале суда. Или это какая-то игра?

Ну что ж, поиграем.

– В самом деле, сэр. Вы здесь один?

– Нет, со мной мистер Уитмен, – Роберт Траут улыбнулся и похлопал по карману пальто. – Юный Снук передал вам мою записку?

Лаванда слегка кивнула. Нет, она еще не готова вскочить в этот вагон, Роберт запрыгнул туда слишком быстро.

– Кстати, мистер Траут, представление прошло с триумфом. Вы были великолепны. Оба.

Он поблагодарил ее, тоже легким кивком. И тут, похоже, время для игр закончилось. Роберт выпрямился во весь рост, лицо приняло суровое выражение.

– Могу ли я с вами поговорить? Дело срочное.

Рядом с ними уже шептались несколько дам. Город снова превратился в стеклянный аквариум.

Девушка кивнула, решившись.

– Прямо здесь, на улице?

– Я подумал о… может, у вас дома? Ведь там никто не помешает. И потом, после того как я прочел вам строки Уитмена, вы упомянули о присутствии некоего духа в своей гостиной. Хотелось бы, с вашего разрешения, конечно, исследовать это явление. Исследование могло бы стать интересным.

Святые угодники!

– Когда? – только и смогла спросить Лаванда.

– Да прямо сейчас, почему бы нет? Если вы не сочтете это бестактным вторжением. И не собирались заняться чем-то другим.

Что она могла ответить – что планировала приклеивать мох к бумаге? Но привести его к себе… А почему бы, собственно, и нет? Он же придет к ней в дом не как заурядный ухажер или кавалер. По его собственному признанию, Роберт намерен заняться исследованием интересного спиритического явления.

Арло Снук пропадал в конюшнях и с каждой неделей возвращался домой все позже. Лаванда никогда в жизни не оставалась в гостиной наедине с джентльменом. Миссис Роуз устраивала встречи с женихами у себя в доме или на каком-нибудь общественном мероприятии, например церковном пикнике. Но в Роберте Трауте Лаванда не чувствовала никаких неподобающих или зловещих замыслов. Ради всего святого, он же везде ходит с томиком стихов, чем он может ей навредить?

И она наконец-то подарит ему карандаш Эбенезера Вуда.

– Да, – сказала Лаванда. – То есть нет, я ничем таким особым не занята. А как же ваши… обязательства? Где ваш знаменитый работодатель?

Роберт печально рассмеялся.

– Аллегра? Отправилась по магазинам. Гонорар от последнего выступления срочно требуется потратить на новое платье.

От мысли о духовидице Лаванда прямо встопорщилась. Да что ж это такое, одни дамы получают новые платья по первому желанию, а другим их не видать, как прошлогоднего снега!

Не желая, чтобы зеваки мозолили о них глаза, а болтуны чесали языками, Лаванда сказала, что направляется домой, и посоветовала Роберту прийти к ней следом через несколько минут.

И при этом послала ему многозначительный взгляд.

– Думаю, мистер Траут, где мой дом, вы знаете?

Здоровая сторона его лица порозовела.

– Да. В деревне это выяснить нетрудно. Здешние жители весьма охотно делятся любой информацией. Что и позволило мне оставить у вашего порога стебель цветущего тысячелистника, а совсем недавно и орхидею. Я рискнул предположить, что вы любите цветы.

Вот загадка и разрешилась. Лаванда рассмеялась, и по щекам разлилось тепло.

– Сюрпризы были приятными, сэр. И не из тех же ли источников вы узнали и Арло Снука, которому дали записку после представления?

Роберт покачал головой.

– Нет, мальчика я знаю по конюшням. Нанимал коляску, чтобы купить кое-какие материалы для нашей работы.

Арло об этом не говорил, но он в последнее время вообще гораздо реже стал бывать дома. Лаванда уточнила: придя, Роберту следует обогнуть дом и войти со двора. Она отопрет заднюю дверь и его встретит.

Обговорив все, девушка поспешила домой. В гостиной не топлено и потому прохладно. Типичный ноябрь. Жаль, в кладовой не припасено печенья или пирога, чтобы угостить Роберта. Вот ведь – сердце у нее мягкое, как мох, а нервы истрепаны, как старая веревка. Лаванда собрала немного дров и щепок и в ожидании скорого гостя разожгла камин, подпалив клочком старой оберточной бумаги.

Роберт пришел, как и было велено. Девушка провела его в гостиную, заваленную бумагой и мхом. Извинилась за беспорядок.

– Присаживайтесь, сэр, – и показала на стул, сиденье которого было набито конским волосом.

Воздух в гостиной как будто слегка завибрировал.

Лаванда заварила чай и, пока тот настаивался, присела на край обморочной кушетки. «Кто-то приходит, кто-то уходит, кто-то остается». Кто-то определенно пришел. Она смотрела через гостиную на Роберта Траута, который сосредоточенно изучал пол. Гость явно медлил, возможно, слишком робея начать разговор. Но ведь он сам напросился – и на разговор, и на визит. На мгновение перед Лавандой мелькнуло ужасное видение: Аллегра в своих устрашающих сапожках и с саблей наперевес шагнула прямо в гостиную и…

Роберт Траут заговорил. Покрытая алеющими шрамами сторона лица, казалось, вот-вот вспыхнет пламенем. По его словам, он не мог больше ждать ни дня, душа жаждала попросить прощения за некрасивое поведение Аллегры на представлении. Лаванда попросила уточнить: имеется в виду, что ее назвали воровкой? Роберт подтвердил.

– О, так ведь Аллегра вела себя столь же неучтиво и когда читала для меня по чайным листьям, мистер Траут, – заметила Лаванда, разливая чай.

– Что вы имеете в виду?

– Она приказала держаться от вас подальше и, полагаю, именно потому и обвинила меня в воровстве.

Его глаза сделались беспомощными, словно лодки без руля и без ветрил среди бушующих волн душевного смятения.

– А вы, несмотря на всю эту грубость, приглашаете меня к себе и любезно согреваете прекрасным чаем и уютным теплом камина.

Лаванда глотнула еще чаю.

– Я всего лишь последовала вашему совету не отрекаться. К тому же грубость исходила не от вас.

В гостиной стало заметно теплее.

Роберт отхлебнул чаю и отставил чашку. Осмотрелся в гостиной. Глаза его затуманились, и Лаванда встревожилась. Ее гость, казалось, вот-вот заплачет. Она только раз видела слезы мужчины: отец плакал после смерти жены, пока маленькая Лаванда сидела, съежившись, на той самой обморочной кушетке.

– Сэр, я сказала что-то обидное для вас?

– Нет-нет, что вы, мисс Фитч. Просто меня покорил деревенский уют вашего жилища, его красота, тепло очага, даже эта арфа на подставке. Моя единственная мечта – иметь дом.

– Арфа принадлежала моей матери, – пояснила Лаванда. – Тому уж двадцать лет почти.

По Пиннакл-стрит прогрохотала коляска.

– Я знаю, – сказал Роберт, – и очень сочувствую. Видел на кладбище Святого Фомы и ее надгробие, и вашего отца. – Он вернулся к своей теме: – Я бы все отдал, чтобы иметь дом. Я так устал от неприкаянности, бесконечных скитаний, циркового существования. Это нелегкий путь. Люди нас то превозносят, то оскорбляют. Нас и камнями забрасывали, а Аллегру и ведьмой называли, и кое-кем похуже. Однажды меня избили в переулке. Я живу как дрессированное животное, которого гонят по беговой дорожке. А когда в тот день на вокзале увидел вашу цветочную тележку, все вдруг на минуту показалось другим. Возможным.

Лаванда взглянула на арфу и немного приободрилась.

– Кажется, я поняла, что вы имеете в виду. Похоже, Аллегра держит вас под очень строгим надзором… – Пламя в камине взметнулось вверх.

– Если Аллегра узнает о моем визите к вам, возмездие последует незамедлительно. Потому что я нарушаю ее строгие правила поведения на гастролях, которые гласят: «Заводить дружбу или шашни с местными разрешается только для получения информации, подробностей, связанных со смертями, случившимися в этих местах, или для рекламы выступлений. Никогда ни к кому не привязывайся». И, будучи исключительной красавицей, она привыкла, что ее приказы выполняются беспрекословно.

Последнее замечание напомнило Лаванде о собственном затрапезном виде… Коричневое рабочее платье в заплатках.

– Возмездие? А что она может сделать? – удивилась девушка.

– Немедленно сорваться из Бельвиля и отправиться странствовать дальше. И утащить меня.

Хуже быть просто не может. Если Роберт уедет, Лаванда превратится в чучело, в одно из тех мутноглазых существ, что висят на стене в кабинете доктора Миньярда. Или в грохочущий костями скелет. Это внезапное понимание поразило ее до глубины души: оказывается, с того дня, как Роберт Траут подошел к ее тележке с цветами, она уже много лет не чувствовала себя такой живой.

Мысли метались, как подбитые жаворонки. Потом все же приземлились.

– Я не верю, что Аллегра сейчас же уедет отсюда. Ей будет жаль потерять хорошую выручку. Ведь представление прошло с триумфом и вы, конечно же, заработали кучу денег. Я видела: коробка для входной платы была переполнена.

Лаванда исподтишка рассматривала Роберта: точеный подбородок, высокий лоб, и весь такой изысканный, возвышенный. Даже хмурясь, он выглядел бесконечно добрым и мягкосердечным.

– Вы это правильно заметили, мисс Фитч. Но к следующему представлению Аллегра готовится со страхом и трепетом.

– Почему? Горожане ведь явно приписывают ей большую силу. Она их уже приручила и кормит с руки, словно птиц крошками. Люди с радостью заплатят и за следующее зрелище. Многим достаточно, если она будет просто стоять на платформе и ничего не делать, и они охотно заплатят, только чтобы ее увидеть.

Роберт вздохнул.

– Второе зрелище требует большего мастерства, ибо оно должно превосходить первое. Это бросок костей, мисс Фитч…

– Не понимаю, пожалуйста, объясните.

– Успешное выступление служит для нас рекламой, – продолжил он. – Теперь, когда ходят поезда и дороги улучшились, люди разъезжают повсюду и делятся новостями о провидице. Чем готовят благодатную почву для нашей следующей остановки. Но если представление Аллегре не удастся, люди примутся клеймить ее как мошенницу, разнесут эту информацию и будут держаться подальше. Да и газеты напечатают. Это заметно снизит доходы. И сильно уязвит ее гордость.

«Люди платят, чтобы увидеть, как я терплю неудачу». Слова Аллегры на кладбище эхом пронеслись в памяти Лаванды.

Роберт убрал прядь волос со светлой стороны лица.

– Сейчас она пытается решить, что делать, оставаться или уезжать. И пока не примет решение, в ближайшее время будет очень груба из-за своих взвинченных нервов. Пока она ходит по магазинам, а потом будет сидеть у себя в комнате и вариться в собственном соку. Но с такой неукротимой энергией ее надолго не хватит. Чтобы о ней не забывали и чтобы заработать денег в перерывах между представлениями, Аллегра опять примется гадать на чаинках и Таро, стараясь поднять авторитет как можно выше.

Снаружи донесся стук колес повозки. Пламя в камине догорало, и в комнате стало так тихо, что Лаванда услышала, как в ведро наверху шлепнулась первая капля. Начался дождь, а может, пошел мокрый снег.

– Но почему вы должны ей подчиняться? Вы ведь получаете свою долю платы за зрелища и располагаете собственными средствами?

– Аллегра оставляет себе большую часть выручки, – возразил Роберт.

Несправедливость всегда раздражала Лаванду.

– А почему бы Аллегре просто не найти себе нового помощника?

Роберт уже собирался ответить, как вдруг запела арфа. Он покачнулся на стуле, повернулся и увидел движущиеся струны, услышал нежные звуки. Мужчина смотрел на арфу, приоткрыв рот, в котором поблескивали идеальные зубы, а музыка продолжалась. Лаванда смотрела туда же. А инструмент играл какую-то задорную, пылкую мелодию.

Потом Роберт уставился на Лаванду застывшим взглядом, как и тогда на вокзале, в тот пронзительный момент, когда мир словно исчез.

– Что это, во имя Господа, мисс Фитч? Кто это играет?

А музыка мчалась вперед, сладкозвучная, как благословение.

– Это мама, больше некому, – сказала Лаванда. – Арфа ведь принадлежала ей. Она уже однажды играла, но тогда я была в доме одна.

– Так именно об этом спиритическом явлении вы мне говорили?

Лаванда кивнула.

– Вы были свидетелем многих мистических вещей, мистер Траут. Не могли бы вы объяснить, как инструмент может играть сам по себе?

Роберт провел пальцами по темным пышным волосам.

– Сам я не видел, но слышал о французском фортепиано, которое якобы благодаря какому-то приспособлению из клапанов и бумажных лент с дырочками воспроизводит звук само по себе. Но его музыка уныла и механична, а не это чудо с его живостью, эмоциональностью и тонкостью исполнения. Словно струны перебирает поэт.

Как же он был великолепен, вот так взъерошивая волосы.

– Значит, мистер Траут, вы не знаете, что заставляет арфу играть, откуда берется ее музыка?

Роберт бросил на девушку проникновенный взгляд.

– Наоборот, знаю. Музыка может исходить только из одного источника. От вас, Лаванда.

От этих слов руки у нее задрожали, а у него снова вырвалось ее имя. И в тот момент в той уютной, домашней обстановке это не выглядело таким уж бесцеремонным. Но породило множество вопросов.

И вдруг:

– Хей-хо, Венди, я дома!

Щелкнула входная дверь, и через несколько секунд Арло Снук, пахнущий лошадьми, застыл в гостиной как вкопанный, увидев Роберта Траута, который вежливо приветствовал его.

– Здравствуйте, юный джентльмен.

Наверное, даже прискачи в гостиную всадница с саблей в руке, Арло выглядел бы менее ошеломленным.

– Вы же тот волшебник, – неуверенно произнес мальчик.

– И я тоже помню тебя по конюшням, – рассмеялся Роберт и элегантно крутанул изящным пальцем в сторону Лаванды. – Нет, это она волшебница.

Арло воспринял это как какую-то загадочную шутку и пропустил мимо ушей. Лаванда боялась, как бы парень, желая опровергнуть утверждение о ее чудесных способностях, не принялся вспоминать пригоревший суп, обратившееся в угли печенье или другие кулинарные катастрофы. Но он промолчал. А просто обменялся с Робертом Траутом любезностями. Например, высоко оценил зрелище в зале суда.

Острая льдинка напоминания охладила пылающий висок Лаванды: если Аллегра Траут узнает, что Роберт обретался в гостиной на Пиннакл-стрит, все будет кончено, она его увезет. Этого нельзя допустить. Чтобы понять Роберта, распутать клубок их взаимоотношений, Лаванде нужно больше времени.

И тут давешние опасения Роберта подсказали удачный, хоть и временный выход из положения. Слова сами соскочили у Лаванды с языка, словно только и ждали подходящего момента. Она повернулась к мальчику и попросила:

– Арло, никому не говори, что мистер Траут приходил сюда. Ты можешь пообещать?

Плечи парнишки вздрогнули.

– Допустим, хотя я не вижу в этом большой тайны, люди ведь то и дело ходят друг к другу в гости.

– Это другое, Арло. Пожалуйста. Ты должен беречь эту тайну как зеницу ока.

Он с каменным лицом пообещал, а затем вышел из гостиной, «чтобы смыть с себя запах конского навоза».

Когда Арло уже не мог их услышать, Роберт посерьезнел.

– Мисс Фитч, я сильно недооценил ваши таланты. Они намного превосходят цветочные. Я стою, вернее, сижу в полном изумлении. Можете простить дурака?

Она простила его, хотя не знала толком за что.

– Сдержит ли мальчик слово? – усомнился Роберт.

Судя по многолетним цветам в ее летнем саду, Лаванда надеялась, что сдержит.

– А вам, мистер Траут, следует молчать об истории с арфой. Мне нужно самой во всем разобраться.

Роберт с готовностью согласился, а затем иронически рассмеялся.

– Аллегра очень бы позавидовала, если бы узнала о вашей способности вызывать музыку из воздуха, без каких-либо магических и внешних воздействий.

– Она не должна узнать, – заявила Лаванда. – Я с ней и так уже в достаточно натянутых отношениях. Поэтому, прежде всего, не проговоритесь, что были здесь сегодня.

– И буду снова, – пообещал Роберт. – Я сильно рискую, но не могу сдержаться. Дом, а особенно ваш, – лекарство для моей души. Равно как и слова мистера Уитмена. Вы позволите мне прочесть вам еще что-нибудь здесь, у камина?

Лаванда задумалась. Сначала сочла это рискованным. Потом согласилась.

– А я тогда мог бы снова услышать эту трансцендентную музыку, потому что она приносит мне даже больше света, чем ваши загадки.

Да ведь он всего одну и слышал в тот день у лавки Блэклока, напомнила ему Лаванда, только одну загадку.

Роберт вытащил карманные часы и взглянул на них. Светлая сторона его лица порозовела, затем потемнела.

– Ох, а времени прошло больше, чем казалось. Итак, я жажду новых загадок, новых мистических звуков арфы, вы же в ответ услышите божественные строки мистера Уитмена. Через два дня, примерно в это же время, то есть в три часа, ибо мы не знаем, сколько нам осталось.

По гостиной пронеслись призраки слов миссис Роуз: «Жизнь коротка, живи и чувствуй здесь и сейчас».

– Очень хорошо, – сказала Лаванда. – Два дня. Подойдете, как и сегодня, к задней двери. И будьте готовы к тому, что я постараюсь убедить вас в необходимости освободиться от цепей и жить собственной жизнью.

– Я позволю вам попробовать, мисс. Но знайте, что на пути к моей свободе есть препятствия.

С этими словами Роберт покинул дом на Пиннакл-стрит, но его аура осталась.

Из кухни Лаванду поманил Арло Снук. Он поджарил хлеба с сыром. Лаванда ответила, что придет через минутку. Сначала ей хотелось посидеть на сиденье из конского волоса, которое совсем недавно грел Роберт, и прийти в себя.

Ситуация превращалась в головоломку. Лаванда чувствовала, что Роберт понимает всю необычность их общения, которое стало как бы шкатулкой с двойным дном. Для окружающих это словно мираж, хорошо сыгранный салонный трюк, ловкость рук, наведенная иллюзия, призванная скрыть то, что Лаванда встречается с Робертом Траутом. Это удержит его в деревне при условии, что Арло сохранит тайну. Аллегра поверит, что победила и по-прежнему держит Роберта в подчинении. Но кусочек головоломки все же не укладывался на свое место, царапая ум Лаванды: надо было посоветовать Роберту приходить со стихами ночью, когда он будет не так заметен на улицах, ибо даже без чересчур приметного лица на их улицах его высокий рост и аристократический внешний вид бросались в глаза. Оставалось лишь надеяться, что он будет осторожен, ведь, чтобы разжечь пожар пересудов, которые вполне могут дойти до Аллегры Траут, хватит одного взгляда любопытных глаз, заметивших, как Роберт входит в дом на Пиннакл-стрит. Поддерживать иллюзию будет непросто.

– Венди! – крикнул Арло с кухни. – Иди же есть поджаренный хлеб, пока он не остыл, и расскажи мне о волшебнике!

– Еще минутку! – отозвалась она.

А вот между внешним и потайным дном шкатулки будет разворачиваться совсем иная история, настоящая, которую нужно взращивать нежно и осторожно, как рассаду, чтобы через два дня появились и листья травы, и Роберт Траут. Приходить он должен тайно, общение с ним следует продолжать, ибо слишком много вопросов требуют ответа, слишком много стихов еще предстоит услышать, а возможно, и песен арфы. И почувствовать ауру добродушия Роберта. Как необычно ощущать такое сродство с незнакомцем! И сочувствие к его неприкаянности, бездомности наполнило Лаванду безудержным потоком, который ручейками и струйками так быстро разливался по венам и наполнял сердце, что ее била дрожь от страха, как бы ее этим потоком не затопило, не унесло и не выбросило где-нибудь на чужой, бесплодной планете.

Чайные листья предрекли почти правду. Он пришел. И ушел. Но вот остаться вряд ли у него будет возможность, сколько бы трагизма ни заключалось в его жизни. А ее сердце, словно мох в бурю, всеми стебельками цепляется за свою скалу. Вдалеке послышался пронзительный вопль поезда. Куда он направлялся, Лаванда сказать не могла.