Небо постепенно прояснилось, погода улучшилась, как будто ноябрь хотел принести извинения за резкость предыдущего месяца. Земля подсохла, гулять на свежем воздухе стало намного приятнее. Но собирать хвойные ветки для рождественских венков было еще рано. Нужно изобрести для продажи какую-нибудь другую привлекательную поделку. Голод опять начал волком щелкать зубами из-за угла. Как и прочие докуки. Появление в жизни Арло подруги огорчало Лаванду, поскольку сильно напоминало вторжение. Софи была очень красива и запросто могла увести парнишку из-под протекающей крыши Лаванды. Вот и останется она одна, как предсказывала миссис Клемент Роуз.

А тут еще и загадочная записка Роберта Траута. «Не отрекайтесь от нас». Что, во имя прошлогодней редьки, он хотел этим сказать? Что Аллегра способна отказаться от своего мнения, отнестись к Лаванде мягче? А кого Роберт имел в виду под «нас»? Траутов? Или себя и ее, Лаванду, как ни боязно об этом подумать? А мистер Уитмен как-то связан со всем этим?

Если это и было какое-то признание, то очень уж расплывчатое, загадочное. Но справедливости ради следует признать: у Роберта было всего несколько секунд, чтобы его написать, к тому же еще пришлось пробираться сквозь уходящую по темной улице толпу в поисках Арло Снука. Нет, на красноречивое послание у Роберта времени совсем не было. Но откуда он знает Арло? Еще один недостающий кусочек головоломки.

По правде говоря, надежды на контакт с духом матери через Аллегру теперь у Лаванды осталось мало. Да и гордость страдала из-за того, что ее назвали воровкой. Девушка была обидчива, и сама знала это. Несколько лет назад, будучи в гостях в доме на Пиннакл-стрит, госпожа Дот Тикелл даже затеяла поучительную беседу о склонности Лаванды затаивать обиду. И хоть сам разговор Лаванда уже подзабыла, но хорошо помнила суть наставлений художницы: «Мир – это настоящий гадюшник, где на тебя то и дело налетают бури всяких оскорблений и выливаются ведра помоев. И никакие хорошенькие цветочки этого не исправят. Научись развеивать обиды по ветру. Иначе, ежели примешься их вскармливать, они разрастутся и сожрут тебя. Я свои, например, переношу на картины». Однако Аллегра Траут фактически назвала Лаванду воровкой. А это было оскорбительно и несправедливо. Она ведь ничего не украла.

Ноябрь пока стоял благоприятный, хотя прошлой ночью здорово подморозило. Лаванда накинула пальто и вышла в сад. В нем нынче царило уныние и увядание, держались лишь нескольких особо стойких растений: тимьян, шалфей, мята, петрушка. Да еще мох. Девушка разглядывала его пышную подушку на большом камне в глубине сада. Еще зеленый, усердно цепляется за скалу, что само по себе просто чудо какое-то. Она вспомнила, как сильно поросли лишайником и мхом многие надгробия на кладбище Святого Фомы. В том числе и мамина плита. А вскоре, вероятно, покроется и папина, под которой отец больше не храпит.

Лаванда провела пальцами по ковру из мха на камне. Так ли уж тщательно она обыскала каждую щель в отцовской спальне? Может, деньги все же спрятаны там? Впрочем, вряд ли мать, прекрасно зная о финансовом своенравии мужа, стала бы прятать свои сбережения в его спальне, где он мог бы запросто их обнаружить. С другой стороны, Лаванда сомневалась, что, устав от многочасовой работы со ступкой и пестиком или резцом для таблеток, от стояния за прилавком, да еще после сытного ужина, приготовленного их поваром, и трубки в гостиной, отец засидится в спальне, занявшись чем-то еще. Нет, через несколько мгновений после того, как он уходил к себе, слышался легкий скрип кровати, а вскоре раздавался оглушительный храп, словно за стенкой пилили бревно.

«Не отрекайтесь». В более широком смысле это можно применить и к ее поискам, и к жизни в целом. Лаванда бросилась обратно в дом, сняла пальто и поднялась наверх, в спальню отца. После его смерти она за последний год перетряхивала ее несколько раз. Теперь снова пересмотрела одежду, которую можно подогнать для Арло Снука, проветрила постель и перерыла постельное белье. Потом заглянула в ящики комода. Роско Фитч явно скучал по прошлым путешествиям и никогда не питал антиамериканских настроений. А с чего бы? Ведь там он повстречал мать Лаванды. Девушка нашла множество старых железнодорожных билетов, расписаний, заметок с собраний фармацевтов. Письма аптекарей. Красочные визитки медицинских компаний. Счета за покупку жилетов, табака. Ничего предосудительного она не обнаружила. Самым легкомысленным был рисунок, изображавший девушку в полупрозрачном платье, которая, стоя на спине лошади, жонглирует большими кольцами. Возможно, как раз эту девушку Лаванда и видела, когда была с родителями в цирке более двадцати лет назад.

Она закрыла ящик комода. Единственным местом, которое вообще осталось без внимания, была отцовская библиотека. Сейчас это ее удивило. Она ведь сама часто сушила цветы между книжных страниц, когда в цветочный пресс уже не помещалось ни одного лепесточка. Каждую книгу Лаванда открывала осторожно, с любовью, и уважением. Эта библиотека была детищем отца, его душевной склонностью и обеспечивала им достойную жизнь – пока он был жив. Однако даже после того как человек покинул этот мир, в книгах, которые ему принадлежали, которых он касался пальцами, вдыхал запах, водил взглядом, остается что-то такое неосязаемое, какая-то неуловимая аура.

Лаванда принялась за методичные поиски. У отца было внушительное собрание книг по фармацевтике, в том числе издание «Простейшего лечения» (Primitive Physic) Джона Уэсли, скандальное «Новое руководство по здоровью, или Семейный врач-травник» Сэмюэла Томсона. Трактаты Николаса Калпеппера, Плиния Старшего и других известных медиков и фармацевтов прошлого и настоящего. Лекарственные и рецептурные справочники. Сброшюрованные экземпляры «Ланцета», американского фармацевтического журнала. Справочники из Эдинбурга, один – подарок от доктора Миньярда с надписью: «Роско, дорогому старому чертяке с уважением, Варн М.». Красивый иллюстрированный перевод «О лекарственных веществах» (Materia Medica) Диоскорида. Книга миссис Трейл: опус, куда более близкий во времени и пространстве. Особенно отца заинтересовало письмо № XIV: «О пользе знания ботаники». Лаванда пролистала и некоторые диковинки вроде «Непревзойденных способов лечения некоторых самых ужасных болезней, которым подвержена плоть». Литературные произведения: «Франкенштейн» Мэри Шелли. «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» де Куинси. Девушка подумала, не продать ли кое-какие из старых отцовских книг. Надо предложить этому странному гному-книготорговцу, мистеру Беккету, может, он заинтересуется.

Лаванда застыла. Нет. Как бы ни ухудшалось ее финансовое положение, книги отца она продавать не станет. Скорее умрет с голоду точно так же, как скорее умрет с голоду, чем съест кролика.

На нижней полке стояли только пустые флакончики из-под лекарств и фарфоровые аптечные баночки, очень красиво раскрашенные. (Может, хоть эти можно продать.) Лаванда заглянула внутрь каждой – ничего.

Она встала, выпрямила спину. Уже почти готовая сдаться, несмотря на решимость, вдруг увидела кожаную папку, прижавшуюся к краю верхней полки. Почему-то раньше эта папка не попалась на глаза. Она оказалась забита разрозненными листами бумаги, которые были исписаны колонками чисел, рецептами. Но много было и личных записей, похожих на дневник. Даже несколько цитат из Шекспира. Или вот, из Шелли: «Заросших сплошь цветами и мхом лазурным»[30]. Листы были довольно неряшливо исчерканы лабиринтом аптекарских аббревиатур, правда, кое-какие Лаванда знала. Узнала она и отцовский почерк. Самая первая страница была помечена 1842 годом, когда умерла мама, а последняя – 1859-м, за несколько недель до смерти самого Роско Фитча. Писал отец в весьма своеобразной манере. Лаванда уселась с папкой в кресло-качалку в углу спальни и принялась озадаченно ее просматривать.

Время отрастило крылья, куда-то улетело, а Лаванда все рылась в отцовских записях. Расшифровать паутину страниц со стрелками, схемами, зачеркнутыми словами оказалось совсем не просто. Но какая-то логика все-таки обнаружилась. Похоже, отец разработал новое лекарство и теперь пытался придумать ему привлекательное наименование. Он потратил много месяцев, изобретая все новые и новые названия, выискивая слова поинтереснее и тут же критикуя их. «“Идеальное укрепляющее Фитча для меланхоликов” (нет, слишком конкретно, нужно шире). “Универсальный сироп корня лаконоса от Фитча, гарантирующий бодрость мыслей, устойчивое хорошее настроение и самочувствие” (слишком замысловато и длинно, на этикетке не поместится).

“Жидкий оживитель Фитча для неутешаемых” (слишком заковыристо).

“Горькая настойка Фитча для страдающих от утраты: превращает простую горечь в горькую сладость” (громоздко, упростить).

“Бодрящий тоник Фитча” (да)».

Судя по большей части материала в папке, все свои изобретения отец опробовал на себе. Такие записи, как «Вариант № 18: меньше морфия, больше бренди, откорректировать перец душистый, добавить садовую мяту. Убрать вареные семена – лишний привкус горелого. Вариант № 19: подкорректировать еще. Попробовать разные садовые растения. Подумать о каннабисе. От последней дозы пошло легкое головокружение, а работа требует ясного ума».

Затем шли разрозненные фрагменты:

«Успокоительный сироп миссис Уинслоу – слишком много морфия? Оплатить счет за слабительные. Перечислить деньги на счет компании “Сквибб” за доставку экстракта каннабиса. Заплатить другим поставщикам лекарств. Поискать старую формулу лечебного чая Рилли. Лечение подкожными уколами (?) – спросить у Миньярда. Взять патент? А не рано?»

Отец перепробовал множество «вариантов» своего тоника, оставив немало записей об этих попытках. Но к варианту № 23 единственно нужный состав, похоже, был найден. Записи отца стали восторженными:

«Наконец-то тоник совершенен, его действие божественно, после того как я добавил каннабиса. Прошлым вечером в гостиной вдруг раздалась небесная музыка! Любимая арфа Рилли! Только она могла так выразительно, так тонко сыграть эту божественную мелодию. Я улетел, меня, верно, перенесло туда, где она сейчас, и клянусь, наши руки соприкасались. № 23 действует изумительно».

Эта запись относилась к тому времени, когда Лаванда училась в Кобурге. «Рилли» – так отец ласково называл мать. Значит, он тоже слышал игру на арфе. Лаванда была не единственной.

Она со вздохом закрыла папку. Все эти разрозненные фрагменты и лихорадочные заметки рассказывали о сломленном человеке, безутешном вдовце, на котором висело множество долгов. Отец заполнял этой писаниной долгие часы вынужденного одиночества, когда после утомительной работы в аптеке принимался разрабатывать свое тонизирующее средство. Лаванда почувствовала в нем перемену, когда вернулась из женской академии в Кобурге. Тонкую, но все же заметную. За время ее отсутствия он стал каким-то тихим. По-прежнему подолгу работал и оставался со всеми приветлив и обходителен. Вовсе не казался несчастным, просто присутствовал где-то не здесь. А в каком-то другом месте.

Заметки кое-что прояснили, но где мамин тайник, осталось непонятно.

Лаванда положила папку обратно на полку и спустилась вниз. Пожалуй, пора возвращаться к торговле. Никакого продыху от этого жалкого состояния, когда неделю за неделей еле-еле сводишь концы с концами. Она заварила чай – хорошо хоть, чая еще много – и прикинула, какие есть материалы для поделок. Потом вернулась мыслями к пышному, крепкому изумрудному мху в саду. Лаванда читала, что с его помощью лечили раны на поле боя. Так этот мох просто невоспетый герой. А нельзя ли его применить и в декоративном искусстве? Девушка часто использовала мох в своих цветочных композициях в качестве обрамления, внутри которого и формировала тусси-мусси, а то и большой букет. Непримечательный прислужник главного цветочного великолепия. Но теперь Лаванда исправит несправедливость. И ее воображение вознеслось на изумрудных крыльях к новым высотам: почему бы не создать целую композицию из мха, мягкую и пластичную? Лаванда возвысит это напрасно приниженное растение, выдвинет на первый план, отдаст ему должное. Мир смывал с себя цвета, окутываясь сепией, оттенком поздней осени, а совсем скоро и вовсе облачится в строгую графику зимы: темные деревья, одевшиеся в белые снежные шали, почерневшие ветви с морозными жемчужинами. Мох же внесет цвета в жизнь горожан, пока не придет пора рождественских венков.

Хотя погода еще демонстрировала дружелюбие, Лаванда знала, что снег может укрыть берега Квинте в любой день. Впрочем, времени приступить к изготовлению поделок из мха оставалось достаточно. Девушка взяла ивовую корзину, обвязала ее и отправилась в лес. Прошла мимо деревенского глашатая, который громогласно вещал о всеобщей пользе масла для полоскания горла, биттеров, слабительных, средств от стригущего лишая. Ясно, что его наняли производители лекарств. Шагая по улице, она слышала обрывки разговоров: «Феерическое представление… от мощи пророчицы просто дух захватывает… раз в канун Дня Всех Святых был такой потрясающий триумф, она наверняка скоро снова продемонстрирует свои таланты». Лаванда миновала аптеку с рекламой таблеток для почек и наконец-то вырвалась в лес.

На свежем воздухе было приятно, хоть оголившиеся деревья и придавали лесу заброшенный вид. Молочно-белая луна призрачным облаком закрывала полнеба, хотя был еще полдень. Следовало поспешить. А холодок взбадривал лучше любого тонизирующего средства. Поклеп Аллегры Траут до сих пор раздражал, а обнаружившаяся тайная лаборатория отца удивила Лаванду, причем она подозревала, что доктор Миньярд и знать не знал о необычайно бодрящем отцовском тонике. То, что отец, оказывается, тоже слышал арфу, озадачило. Подруга Арло Снука встревожила. И в довершение сбила с толку загадочная записка Роберта Траута.

Все эти мороки крутились в голове Лаванды, но поиски мха милосердно позволили на время о них забыть, и постепенно ей стало легче. Бодрящий воздух обострил чувства. Мох, если знать, как искать, можно обнаружить повсюду. А ей из книг были известны многие его разновидности: уснея, или мох-бородач; сфагнум, или торфяной мох; гиофила, или звездчатый мох; тортула, или скрученный мох. Ягель, или олений мох. Изумрудная вейссия, или пучковый мох. Дубовый мох. Кукушкин лен. Шерстистая бахрома. Это была кладовая земли, своими запасами питающая все вокруг. Могучая зеленая мать. Лаванда вспомнила один вид из своего сада, похожий на волосы. Он так и называется – волосяной мох. А ей он на ощупь напоминал волосы матери. В книге по языку цветов Лаванда прочитала, что мох и символизирует материнство, милосердие. Еще одна причина относиться к нему с нежностью.

В своих усердных поисках она нашла:

фонтанный мох;

подушечный;

чайный;

щетинку подростка;

ивовый;

сердечную страсть.

О эти сказки, которые нашептывал мох! Лаванда наполняла корзину. Пока она собирала этот предзимний урожай, возникла идея: делать поздравительные открытки с сердечком из мха. Мука и вода у нее есть. Сердечки можно сажать на клейстер. А сюжеты заимствовать из старых карточек, которых завалялось где-то несколько штук. Старинные мотивы придадут ее работам дополнительное очарование. Надо будет предложить их мистеру Беккету, может, у него получится что-то продать в магазине. Ну и, конечно, остается привокзальный рынок. Там всегда можно добыть какие-то средства к существованию. Которых явно не хватит, чтобы починить протекающую крышу. Но достаточно, чтобы измышлять, как на них прожить чуть дольше.

Затаскивая корзину с мягким грузом в дом, Лаванда была довольна тем, как ее прежнее смятение преобразовалось в творческую энергию. При этом она не выбросила из головы пренебрежительное отношение Аллегры Траут, отнюдь нет. Просто убрала в долгий ящик памяти, до поры до времени. И горе отца она не забыла. И записку Роберта Траута.

А вот на пороге ее ждала прекраснейшая орхидея! Такого же нежно-фиолетового оттенка, как и та, которую доктор Миньярд вынул из кармана в канун Дня Всех Святых в зале суда. Лаванда принесла цветок в дом, поставила в вазу и задумалась. Одно практически не вызывало сомнений: его здесь оставила вовсе не Аллегра Траут.