Прошли хмурые недели. Кап. Кап. В ведре наверху собиралась дождевая вода. Осень повернулась к берегам Квинте озлобленным лицом. Ненастье так разгулялось, что выходить на улицу можно было только в случае крайней необходимости. Мир превратился в одну из картин госпожи Дот Тикелл, образ тоски. Арло Снук по-прежнему работал в конюшнях, и благодаря его жалованью, пусть и невеликому, призрак голода, этот волк – зубами щелк держался в восьми шагах от их двери, а не в одном. Лаванда погрустнела и еще больше похудела. Арфа голоса не подавала. И на пороге не появлялось никаких цветов. Магия ушла из мира.
Мистическая феерия провидицы приближалась. Всякий раз, когда Лаванда все-таки по необходимости выбиралась в лавку за мылом, овсянкой, мукой, суповыми костями, все только и говорили о предстоящем зрелище. Все больше дам подражали Аллегре Траут в шляпках. А вот остроносые сапожки местным мастерам скопировать не удалось, по крайней мере Лаванда подобной обуви не замечала, когда торопливо шла по улицам, прячась под зонтиком и намеренно не вглядываясь в серую мглу в поисках Роберта Траута. Впрочем, иногда все-таки вглядывалась. Можно ли считать ее виноватой, если бы они случайно встретились? Но Роберт и Аллегра, скорее всего, были заняты подготовкой к представлению. Предупреждение Аллегры в гадальной палатке до сих пор неприятно звучало в ушах Лаванды. Сказала ли провидица то же самое Роберту? Лаванда знать не могла, а могла только не думать об этом. Но это было все равно что, едва представив себе каллиопу[29], извергающую страстные напевы у тебя перед домом, стараться больше о ней вспоминать.
Лаванда сделала еще несколько венков с совами, но продала немного: на привокзальном рынке людей нынче было мало, да и запасы у нее в любом случае были ограничены. Погода стояла слишком сырая, чтобы ходить в лес за ветками и шишками. Всерьез сдерживал и страх заболеть пневмонией, ведь именно эта болезнь вырвала мать из мира живых. Лаванда и так достаточно рисковала, когда, промокшая, окоченевшая, стояла у железнодорожных путей и торговала венками.
Утром в канун Дня Всех Святых Арло Снук был сам не свой, предвкушая выступление провидицы. Ходили слухи, что в связи с этим событием в Бельвиле будет очень много людей на лошадях. Парень проработал допоздна, а потом встретился с Лавандой на площади и дал ей денег на билет. Многие поначалу принялись жаловаться на слишком высокую цену, но тут же, не сходя с места, сами себе объяснили, что на воссоединение с любимым человеком никаких денег не жалко. И это, без сомнения, стоило всех монет, припрятанных в консервной банке под завинчивающейся крышкой.
С утра моросил мелкий дождь. После обеда лучше не стало – дождь полил стеной. Лаванда вскипятила воды из дождевой бочки и вымыла голову. Хоть в гадальной палатке Аллегра Траут вела себя весьма враждебно, Лаванда осмелилась надеяться, что этим вечером она все-таки свяжется с духом ее матери. Может, во имя высшей цели, общения с потусторонним миром духовидица отбросит предрассудки. И даже позволит Лаванде спросить у духа матери, где спрятаны деньги. И – о смелая мечта! – поинтересоваться, не матушка ли недавно играла на арфе в гостиной? В предвкушении волшебного вечера Лаванда выбрала темно-бордовое бархатное платье с двойной юбкой, любимое платье матери, которое та всегда надевала, когда выступала с концертами. Может, платье принесет удачу, притянет дух матери. Ибо кто не порадуется, оказавшись хотя бы рядышком с любимым нарядом?
Если в светлое время Лаванда спокойно прохаживалась по улицам и даже по лесу, темнота же нашептывала совсем другую историю. Проводить девушку в здание суда было некому, но, к счастью, идти предстояло недалеко. Тем не менее для защиты она повязала вокруг шеи тонкую, но прочную ленточку и прикрепила небольшой кусочек корня пиона и тысячелистник. Украшение, прямо скажем, странное, но ничего не поделаешь: на пути к зданию суда находится дом, где встречаются оранжисты. Оставалось только надеяться, что кто-нибудь из местных констеблей там дежурит.
Хорошо бы в канун Дня Всех Святых в бездонном октябрьском небе воссияла луна. И таинственно заухала сова. Трудно было не предаваться фантазии в эту ночь извечного волшебства. Но дождь продолжал лить. Ни луны, ни совы. Ну, хорошо хоть, зонтик есть. Деревня была переполнена, несомненно, из-за зрелища. Вдоль улиц установили дополнительные газовые фонари, рассчитывая сдержать буйство толпы и предотвратить возможные происшествия. Один такой фонарь озарял большую афишу, возвещающую о вечернем мероприятии. Привлекающим внимание витиеватым шрифтом Аллегра Траут восхвалялась в ней как «женщина непревзойденной красоты». Лаванда поплотнее закуталась в шаль и поспешила вперед. В здании суда собралась немалая толпа, и, хотя уже началась напряженная толкотня, в которой люди то и дело соприкасались телами, это странным образом сближало их, и никто не замечал, что Лаванда здесь одна.
Войдя в здание суда, она бросила условленную сумму в коробку, обшитую листочками из сусального золота. Большой промозглый зал быстро заполнялся, сам воздух в нем дрожал от предвкушения собравшихся людей. Лаванда втиснулась на одну из длинных скамеек в средней части зала рядом с незнакомой дамой. Справа заняла место другая женщина, постарше, с волосами зимнего цвета. Она выглядела знакомой, скорее всего, покупала у Лаванды цветы на вокзале.
– Вы дочь Роско Фитча, покойного аптекаря, не так ли? – поинтересовалась пожилая дама.
Лаванда подтвердила.
– Ваш отец был прекрасным человеком. Всегда такой живой, энергичный, не просто даст хороший рецепт или совет, но и настроение поднимет. А вы, верно, надеетесь здесь с помощью навыков мисс Траут пообщаться с его духом? Хорошая мысль, может, удастся уговорить его выписать нам какие-нибудь лекарства, поскольку новый аптекарь – жалкий неудачник, который ничуть не заботится ни о своей работе, ни о клиентах. Право слово, после смерти вашего батюшки мы все стали больше болеть.
Лаванда не знала нового аптекаря. Передачей отцовского бизнеса занимался нотариус, которому она заплатила.
– Я не могу комментировать методы нового аптекаря, мадам, но с духом отца пообщалась бы с радостью, да. Как и с духом матери.
– Мы все кого-то потеряли, – посетовала седая дама. – Если не холера, то огонь, вода, коровья оспа или просто безжалостное колесо времени, перемалывающее все на своем пути.
Этот неожиданный философский демарш произвел на Лаванду впечатление. Дальнейших комментариев, похоже, не требовалось, да и в любом случае дама погрузилась в тягучее тесто своих глубоко личных мыслей.
В зал продолжали входить люди и тут же принимались искать свободные места. От их шарканья то и дело возникал гулкий шум, от которого Лаванде, по правде говоря, становилось легче, поскольку можно было не разговаривать с соседями. Дни, проведенные в одиночестве за плетением венков, штопкой чулок, бесконечными унылыми обедами из капусты и старанием не думать о Роберте Трауте, подорвали ее общительность. Девушка оглянулась через плечо: теперь зрители толкались уже на стоячих местах вдоль задней стены зала. До нее донесся слабый запах виски вперемешку с табаком, туалетной водой, запахами потных человеческих тел и конюшни.
Внимательнее рассмотрев толпу, Лаванда узнала разносчиков с привокзального рынка, женщин, покупавших у нее цветы, нескольких ведущих предпринимателей Бельвиля. Мистер Блэклок из чайной лавки. Хозяин газового завода. Торговец стеклом. Железнодорожные и иные чиновники с пышнотелыми женами. Деревенский глашатай, ради такого случая снявший парик. Одиозный возчик, который был замешан в цветочной афере и плюнул Лаванде на крыльцо. В нескольких рядах от него доктор Миньярд приподнял шляпу. Лаванда помахала в ответ. Присутствие доктора успокаивало в любой обстановке.
Миссис Клемент Роуз с другого конца зала деликатно пошевелила пальцами, а рядом с ней, словно статуя, стоял мистер Роуз. На некоторых дамах были шляпки как у пророчицы, но вот ни одного такого же алого бархатного плаща, который был на Аллегре в тот день, когда она сошла с поезда, Лаванда не видела. Должно быть, подобный оттенок оказалось сложно воспроизвести.
Семейство Моуди, похоже, отсутствовало, хотя Лаванда могла их просто не видеть, а может, у них была частная встреча с Аллегрой Траут. Многих людей Лаванда не знала, возможно, они приехали из соседних деревень или Кингстона.
С одной из соседних скамеек приветственно кивнула госпожа Тикелл. Лаванда ответила тем же. Художница держала наготове блокнот для рисования, несомненно, чтобы незамедлительно запечатлеть образ знаменитой духовидицы или любых духов, которые могут появиться в видимой форме.
Прошло несколько минут, прежде чем все скучились в зале, «как в третьем классе», услышала Лаванда чье-то саркастическое замечание. Дождливая погода, похоже, мало кого отпугнула. По всему периметру горели канделябры, за исключением кафедры, где во время заседания суда обычно председательствовал судья. Сегодняшним их судьей будут собственные глаза. Затемненная область оставалась в сумраке, если не считать тусклого, колеблющегося огонька свечи.
Желудок у Лаванды скрутился узлом. Она ощутила присутствие четвертого измерения. Возможно, в параллельном мире, словно зеркальные отражения живых, так же томились ожиданием духи.
Как раз в тот момент, когда дружное ожидание толпы сменилось нетерпением, к передней части кафедры из темноты вышел Роберт Траут, облаченный во все черное. Из-под пальто выбивались хвосты фрака. Цилиндр, по всей видимости, тот же, что и на вокзале. Никаких признаков «Листьев травы». Перчатки такие белые, что руки двигались, казалось, отдельно от тела, словно светящиеся голуби. Говоря, он беспрерывно жестикулировал, посылая этих мерцающих голубей в трепещущий полет, как будто выпуская из какой-то клетки в темноте.
Потрясенные зрители разом вдохнули, потом выдохнули, особенно те, которые раньше, вероятно, не видели ужасную, обезображенную, покрытую шрамами половину лица Роберта. Девушка вспомнила тот день на вокзале и как страшно было ей самой в первый раз смотреть на это. Мерцание канделябров углубляло малиново-свекольный оттенок кожи и уродливых шрамов, придавая им зловещую багровость.
Лаванда в очередной раз пожалела Роберта, ибо, хотя отвращение, исходящее от толпы, ему приходится испытывать на каждом представлении, вряд ли он когда-нибудь сможет к нему притерпеться и не обращать никакого внимания на эти спонтанные проявления. Ни один здравомыслящий человек не в состоянии привыкнуть, что его воспринимают словно экспонат из цирка уродов. Именно поэтому, по мысли Лаванды, Роберт терпеть не мог гастроли.
И ей сразу припомнилось повеление Аллегры держаться от него подальше. А то что? За неповиновение ей, скорее всего, откажут в возможности связаться с духом матери. Но чуткий человек, любивший цветы и поэзию и путешествовавший по миру, в корне отличавшийся от всех, кого девушка когда-либо встречала, зачаровывал ее, притягивал к себе, подобно сирени или жимолости. Приказ Аллегры был несправедлив. Ведь и Роберт, и Аллегра были перелетные птицы. Странники, оба. Гости, причем часто непрошеные. Прилетели в Бельвиль ненадолго. И улетели.
Теперь, стиснув руки-голуби почти как в молитве, Роберт заговорил.
– Жители Бельвиля, час настал. Вы долго ждали этой ночи. Некоторые из вас стали свидетелями высочайшего мастерства Аллегры в гадании по чайным листьям или на Таро в образе мадам Марлин. Но сегодня она единственная, неповторимая Прорицательница. Хотя я сам изобрел несколько хитроумных устройств, облегчающих контакт с миром духов, сейчас я не более чем аксессуар, придаток. Впрочем, платили вы не за то, чтобы посмотреть на меня, поэтому я без промедления представляю вам свою талантливую коллегу, чья репутация крепнет с каждым днем, Прорицательницу Аллегру Траут.
Посыл этого выступления был противоречив, и непонятно, как на него реагировать. Аплодировать? Похоже, никто не понимал. Вот все и сидели в подвешенном состоянии, притихнув. Роберт меж тем отошел в сторону. Его торжественная серьезность, официальность и пылающие канделябры задали тон.
Аллегра вышла, статная, высокая, в роскошном красном плаще. Из-под него на пол вокруг ног струилось платье, и было непонятно, на ней ли эти зловещие остроносые сапоги, хотя Лаванда могла бы поспорить, что да. Аллегра развязала плащ, он упал с ее плеч, и она небрежно прошла вперед. Платье цвета слоновой кости, оставлявшее шею открытой, было шелковым. Рукава длинные, собранные вокруг запястий. На голове черная шляпка с вуалеткой, затуманивающей черты, но не скрывающей ни больших темных сверкающих глаз, ни серьезного выражения лица. Из-под шляпки выбивались роскошные распущенные волосы. «Возможно, с распущенными волосами легче общаться с духами», – подумала Лаванда. Руки Аллегры были без украшений, без колец. Афиша ничуть не преувеличивала: Аллегра Траут действительно являла собой женщину непревзойденной красоты. Грациозным жестом она вытянула изящные руки и раскрыла ладони. Медленно развернула их, широко и многозначительно раскрыв глаза и намекая, что нигде у нее на руках не спрятаны никакие устройства. Голос, когда она, наконец, заговорила, звучал размеренно, был завораживающе низким и шел из самой глубины, словно у чревовещательницы.
– Такие, как я, наделены особым даром, и не просто даром, а обязанностью передавать остальным новости из духовного мира и будущего. Даром общения и пророчества. С последнего я и начну.
Ее слова отдавали заученным сценарием, что, по мнению Лаванды, не соответствовало обстановке. Впрочем, ведь Аллегра выступала уже бесчисленное количество раз и, возможно, просто привыкла произносить одно и то же на каждом представлении. Роберт ускользнул незамеченным, и все внимание теперь было приковано к Аллегре.
В зале воцарилась мистическая тишина. Аллегра Траут медленным церемонным движением подняла вуаль и забросила на шляпку. Ее поразительное лицо сделалось почти таким же белым, как перчатки Роберта. (Куда он делся?) Нижняя губа задрожала. Казалось, вот сейчас хлынут слезы.
– Грядет ужасная война, – ее хриплый голос звучал обреченно.
– Лучше расскажи-ка нам что-нибудь, чего мы не знаем! – вдруг пренебрежительно выкрикнули из толпы. Следом послышались приглушенные возгласы согласия, сдавленные смешки.
На лице пророчицы отразилось неодобрение.
– Люди, если вы хотите, чтобы мой дар проявился в полную силу, вам следует сначала освободить разум от предубеждений и скептицизма. Что же касается будущего, то это все.
– Нет, погодите! – Недоуменный женский голос из глубины зала. – Касательно будущего, что, никаких хороших новостей нет?
– Это все, – повторила Аллегра Траут.
Она на мгновение отвернулась, словно собираясь с духом, а затем снова поворотилась к толпе. Оказалось, рукава ее платья каким-то образом были просто слегка закреплены. Она дернула за оба, и те упали на пол, полностью открывая руки. Волосы цвета ночи падали на обнаженные плечи. У отдельных представительниц прекрасного пола перехватило дыхание, настолько непривычно было видеть на публике полураздетую даму. Менее резкий звук вырвался из горла некоторых джентльменов. Аллегра осталась в шляпе, и на лице ее по-прежнему сохранялось серьезное выражение.
– Как видите, на мне нет никаких технических или иллюзионистских приспособлений или устройств, – сказала Аллегра. – Есть только я и мои собственные силы. Теперь необходимо определить, присутствуют ли здесь духи и готовы ли они общаться с нами сегодня вечером. Если они почувствуют среди нас излишнее сомнение или скептицизм, то могут уйти. – Ее голос снова зазвучал так, словно она читала заученный текст. – А могут и просто находиться где-нибудь еще, ведь нынче канун Дня Всех Святых.
Духи или не духи, но деньги-то у Аллегры Траут уже были собраны – лежали в коробке с золотыми листочками.
Лаванда, упрекая, ущипнула себя за руку. Сейчас ведь следует как никогда воздерживаться от циничных мыслей. Сама Аллегра Траут говорила, что духи будут держаться настороже, если почувствуют негостеприимный настрой. И Лаванда настроилась на окна зала, на ночной мир за ними.
Щелк-щелк, бабах, щелк.
Публика, теперь притихшая до предела, уловила звук.
– Они здесь, – объявила Аллегра Траут. – Дают о себе знать не слишком громко, но тем не менее присутствуют.
Нервы у всех были натянуты сильнее, чем поводья у норовистых лошадей, Лаванда чувствовала это. Ее собственную шею покалывало сзади. Дама на скамейке неподалеку вскрикнула. Еще одна в первом ряду разрыдалась.
Аллегра сверкнула глазами на плачущую.
– Не печалься, добрая женщина. Ведь ты своими ушами слышала щелчки и стуки, которые всегда служат свидетельством появления духов. А разве их присутствие не доказывает с достаточной убедительностью, что смерть еще не конец всего?
Послышался громкий всхлип той же женщины, которая теперь поднялась на ноги и простонала:
– Эмброуз, это ты?
На лице духовидицы вспыхнуло узнавание. Она запрокинула голову назад, затем рывком наклонила вперед, потом уперлась взглядом в плачущую.
– Эмброуз Блейн Бак, утонул в заливе Квинте пять лет назад. Ему было шестнадцать лет. Не горюй, добрая женщина, сын смотрит на тебя из мира духов с глубокой любовью и сочувствием.
Вздох изумления пронесся по залу. Неразборчивое гудение перешло в ошеломленное: «Как она узнала?»
Мать, миссис Бак, с которой Лаванда не была знакома, покачнувшись, потеряла сознание. Две соседки в красивых шляпках подперли ее с обеих сторон, бормоча, как показалось Лаванде, слова утешения. Их уговоры подействовали, миссис Бак застонала, пошатнулась, но осталась на ногах, теперь дамы держали ее под руки.
Неподалеку от Аллегры Траут, на расстоянии не больше хоккейной клюшки, странно переливалось стоявшее вертикально белое облако, туманное, продолговатое.
– Миссис Бак, дух вашего сына здесь, – проговорила Прорицательница все тем же ровным, монотонным голосом.
– Эмброуз! – Голос матери прерывался от рыданий. Самое каменное сердце в зале не осталось равнодушным. Некоторые дамы тоже всхлипывали, плакали. Аллегра Траут сделала жест, который Лаванда поняла как мягкий призыв замолчать.
Миссис Бак схватилась руками за щеки, одновременно напуганная и сбитая с толку.
– А он может говорить? У него есть что сказать, мисс Траут?
– Чтобы перевести его слова, мне понадобится грифельная доска. Роберт, принеси, пожалуйста.
Из темноты позади судейской трибуны показался Роберт Траут. Его руки в светящихся белизной перчатках передали Аллегре маленькую доску, похожую на классную, наклонив ее к публике, дабы все убедились, что там ничего не написано заранее. Сам он повернулся к залу неповрежденной стороной, давая всем возможность увидеть свою, тоже поразительную, красоту. Аллегра Траут медленно провела доской у лица, словно хотела на нее подышать. И повторила это несколько раз. Из горла миссис Бак рвались быстрые сдавленные звуки.
– Ваш сын говорил, миссис Бак.
Бедная женщина стала задыхаться еще сильнее.
– Вы можете сами прочитать его послание вам. Роберт, помоги ей, пожалуйста.
Аллегра Траут отдала доску помощнику, и тот спустился и держал ее перед обезумевшей матерью, стоявшей у прохода.
Миссис Бак прочитала слова, но задыхалась от слез и говорить не могла. Рыдала уже в голос. По залу прокатилась волна напряженного сочувствия.
– Роберт, зачитай всем слова, которые там появились.
Тот всматривался в слова, словно напрягаясь, но освещение в зале было действительно тусклым, свечи горели неровно, а может, почерк у мертвых портится из-за отсутствия практики. Наконец Роберт заговорил, запинаясь и произнося слова по буквам:
– М-а-м-а – С-Д-Е-С – здесь – Т-И-П-Л-О – тепло – М-Н-О-Г-А – много – В-А-Д-А – воды – и – я – П-Л-Ы-В-О-Ю – плаваю – в – М-И-Р-Р-Е. Думаю, дух имел в виду, что здесь тепло, – стал разъяснять Роберт. – А остальную часть сообщения можно расшифровать так: «много воды, и я плаваю в ней с миром». С миром, а не в мирре.
Одобрительный шепот прокатился по скамьям. Миссис Бак, которая и на ногах-то стояла только благодаря поддержке соседок, теперь рухнула на скамью, плача от восторга.
– Господи, это точно Эмброуз! – воскликнула она. – Он у меня и всегда был не шибко-то грамотным.
Приглушенный смех, шепоток сочувствия, шорох носовых платков. Дамы промокнули глаза. У Лаванды по щекам тоже прокатилась слеза. Аллегра оказалась очень убедительна. Лаванда была уверена, что духовидица даст ей возможность вернуть песню арфы и с помощью музыки пообщаться с матерью. От чувства надежды ее пробрала дрожь, и она скрестила руки под грудью, чтобы успокоиться.
Аллегра Траут сияла улыбкой.
– Видите, миссис Бак, ваш сын в тихом месте, где много теплой воды.
Мать утонувшего мальчика, по-прежнему задыхаясь от слез и судорожно сглатывая, с восторженными глазами обратилась к Аллегре:
– Благослови вас Бог, мисс Траут, это истинное чудо. – Слова, произнесенные с глубокой, драматичной интонацией, прозвучали как в романе.
Зрители дружно захлопали, хлопки перешли в громкие овации.
– Голубушка, я всего лишь посредник, передаточное звено, – сказала Аллегра Траут, прежде чем повернуться к помощнику. – Спасибо за перевод, Роберт. – Она помрачнела. Лаванду пронзило холодом, окатило потоком боли. Теперь она обрадовалась, что не сняла пальто, хоть люди уже нагрели зал теплом своих тел.
Аллегра Траут выпрямилась во весь рост, вытянула сильные руки и принялась медленно, с кошачьей грацией двигать ладонями, словно дирижировала музыкальным концертом. Затем опустила руки по бокам. Лицо у нее побледнело, стало безжизненным, большие глаза закатились.
– Она входит в транс, – пояснил Роберт. – Ей нужно очень сильно сконцентрироваться. Для этого потребуется некоторое время. Пожалуйста, будьте терпеливы.
Через мгновение Аллегра Траут уже смотрела на всех с безучастным спокойствием на лице.
– Сейчас я кое-кого изобличу среди вас, хоть никого и не знаю.
По залу расползлась напряженная тишина. Повеяло томительным беспокойством. Время от времени доносился громкий кашель.
– Сегодня к нам затесалась воровка, – объявила Аллегра, – и она хочет кое-что украсть у меня!
Общее остолбенение, потом охи, ахи, восклицания, вскрики, в общем – шок.
– Но, – и Аллегра приподняла подол, демонстрируя остроносые сапожки, – вот что я ей скажу: обворовывать себя не позволю!
Снова оцепенение, восклицания, шок.
Желудок у Лаванды сжался. Она посмотрела на Роберта Траута, все еще стоявшего рядом с провидицей. Тот, судя по виду, был ошеломлен, потрясен и в упор глядел с кафедры на нее, Лаванду. Все связали мученическое выражение его лица со словами Аллегры. Но для Лаванды эти слова имели особое значение, ведь они, несомненно, были предназначены именно ей. Во взгляде Роберта, которым он погрузился в глаза Лаванды, плескалось страдание. Ему явно хотелось провалиться куда-нибудь поглубже.
У Лаванды не было привычки делать выводы с телеграфной скоростью, она предпочитала сначала все тщательно обдумать. Но теперь девушка искала, чем можно обосновать предположение, что Роберт – проклятие, опять она подумала о нем, – помимо восхищения цветами Лаванды и их поэтической встречи в лесу, должен был проявлять к ней еще и некую симпатию. Ведь они очень мило беседовали перед чайной Блэклока, и духовидица это наблюдала. Вроде бы у Аллегры накопилось достаточно свидетельств возможной… взаимной приязни, чтобы пробудить в ней жгучую неприязнь. И тут Лаванда предположила, что, не позволяя Роберту, кем бы он там ей ни приходился, заводить какие-либо привязанности, провидица попросту не давала ему вырваться из порочного круга гастролей.
Аллегра Траут между тем продолжала возглашать:
– Люди, остерегайтесь воров среди вас! – Затем помолчала, позволив призыву впитаться в умы собравшихся. – Вы были свидетелями материализации духа юного Бака, после чего он написал матери письмо на доске. Это была небольшая демонстрация моей силы, чтобы подогреть ваш интерес. А теперь внимание! Здесь присутствует один всегда меланхоличный, но сегодня очень взволнованный джентльмен, и в качестве бальзама на его взбудораженную душу я хочу преподнести ему дикую орхидею. Сэр, очень осторожно залезьте в карман и вытащите цветок, а потом покажите нам. Поднимите повыше, чтобы все видели!
И ее длинный изящный палец метнулся к Варну Миньярду.
Ошеломленный доктор достал и высоко поднял нежно-фиолетовую орхидею.
Отовсюду посыпались восторженные возгласы, какими люди обычно реагируют на фейерверк. И Лаванда, невзирая на натянутые нервы и дрожь беспокойства, тоже была сражена: дикие орхидеи давно отцвели.
Аллегра Траут сверкнула улыбкой. Ее обнаженные руки в тусклом свете обтекали зал, словно две молочные реки.
– Я не знаю этого джентльмена, – сказала она. – И он меня не знает, не так ли, сэр?
– Только по репутации, – согласился доктор.
– Вы видели, как удивился этот почтенный человек, обнаружив в кармане цветок. Поэтому заподозрить его в том, что он сам его туда положил, никак нельзя.
Аллегра Траут помолчала, а затем заговорила звонче, более высоким голосом:
– Но сегодня вечером у меня есть для вас еще одно предложение. Я вызову для кого-нибудь дух любимого человека. Есть ли доброволец?
Вот оно. Момент настал. Лаванда высоко подняла руку и выкрикнула:
– Я! Я доброволец!
Но в тот же миг раздалась какофония настойчивых просьб, и все руки в зале взлетели вверх: «Пожалуйста, пожалуйста, мисс Траут, выберите меня! – Сюда, пророчица! – Мне очень нужно сообщение, вопрос жизни и смерти!» – и так далее. Аллегра Траут выбрала худощавого мужчину с бакенбардами чуть не больше всей его головы. Мужчина прохрипел свою просьбу: ему бы только узнать, любит ли его Нэнси. Уже семь лет, как нет с ним милой Нэнси, сокрушался он.
Аллегра приказала всем замолчать. Через мгновение послышалась высокая дребезжащая трель, словно кто-то с больным горлом пытался играть на флейте.
Весь зал дружно выдохнул при этом неземном звуке.
Худощавый мужчина вскочил:
– Это она, мисс Траут, это моя Нэнси?
Продребезжало выше и более хрипло.
– Это действительно ваша Нэнси, – подтвердила Аллегра.
Мужчина, как и миссис Бак до него, буквально обомлел.
– О господи, это она, значится, мне чего-то говорит?
Аллегра стояла с горящими глазами, внимательно к чему-то прислушиваясь.
– Да. И новости в основном хорошие. Она по-прежнему вас любит и присматривает за вами, но советует избавиться от этих ужасных бакенбард. Помните, сэр, я всего лишь посредник.
В зале царила такая мрачная напряженность, что при последнем заявлении у всех прорвало плотину смеха. Расхохотался даже сам адресат, и по его заросшему лицу текли слезы.
Смеялись все, кроме Лаванды. Ее не выбрали. Обошли. Она осталась в стороне. Насколько девушка понимала, дух матери мог витать где-то очень близко, совсем рядом, но…
Аллегра продолжала величественным тоном:
– Я превзошла законы природы и принесла вам вести из мира духов. Вы сами слышали и стуки, и похожие на скрежет звуки флейты, видели запись на грифельной доске и свежую орхидею, а также узнали новости о будущем. Своими глазами видели, что на теле у меня нет никаких приспособлений, и я не пыталась никого обмануть. Мне лишь помогал коллега Роберт. – Аллегра помолчала, а затем распорядилась: – Пусть каждый возьмет за руки своего соседа.
Все послушно завертелись, загомонили. Лаванда почувствовала, как за одну руку ее схватила женщина слева, а за другую – соседка справа. У правой ладонь была липкая, но Лаванде было все равно: она ни о чем другом не могла думать, только о том, как ее обошли и как Роберт на нее посмотрел, когда Аллегра упомянула о воровке среди зрителей. Лаванда не была ни врачом, ни аптекарем, ни даже ученицей аптекаря, но умела видеть, воспринимать и понимать боль в глазах другого человека. И тут к ее собственным глазам подступили слезы. Высвободив руки, девушка полезла за носовым платком.
Голос Аллегры Траут, теперь мелодичный, высокий и звонкий, ликующей трелью воспарил над залом.
– Вы взялись за руки. И теперь соединены друг с другом точно так же, как мир духов соединен с нашим. Между нашим и тем миром существует непрерывная связь. Те, кого мы любили и кто сейчас пребывает по ту сторону, остаются такими же, какими мы их знали. Вы стали свидетелями этого с юным Баком. Он и тогда писал с ошибками, и сейчас. А Нэнси посоветовала мужу, – и Аллегра указала на худощавого мужчину с бакенбардами, – привести в порядок внешность и подтвердила свою неизменную привязанность.
Громкий мужской голос донесся из глубины зала:
– А как долго вы пробудете в Бельвиле, мисс Траут?
– Точно не скажу, ведь духи могут в любой момент позвать меня в другое место. Но я чувствую, что вы, несмотря на некоторое первоначальное предубеждение, восприимчивы к потустороннему миру, а значит, не исключено, что ненадолго задержусь здесь. Возможно, будут и еще откровения. А пока да хранят вас духи. Прощайте.
Возгласы одобрения, благодарности, хлопки. Роберт объявил, что в фойе желающие могут купить экземпляры The Spiritual Telegraph. Затем погасил свечи на кафедре. Аллегра скрылась в туманной дымке. Роберт последовал за нею к той же двери за кафедрой, через которую они входили. Мужчина в рваном пальто зажег газовые фонари вдоль стен здания суда, чтобы народ не толкался, расходясь.
Зрители оживленно обсуждали представление. Слышались восторженные, хвалебные высказывания.
– Никогда не видала подобных женщин.
– Вот это силища!
– В жизни не встречал таких обольстительниц.
Но разум Лаванды был слишком взбудоражен, чтобы задумываться над этими словами. Она же помогла Аллегре Траут. Посоветовала средства и от головной, и от зубной боли. Приготовила чай специально для духовидицы. Но ее обошли. И фактически почти в лицо назвали воровкой. Разве что пальцем не ткнули.
Внезапно взгляд Лаванды упал на Арло Снука, чья шерстяная кепка мелькнула в задней части зала. Он уже выходил вместе с остальными. Рядом шла девушка примерно его возраста. Симпатичная. Они разговаривали. Были на представлении вместе? Тут Арло заметил Лаванду и приветственно махнул рукой. Она помахала в ответ, уставившись на него и девушку. Вне всяких сомнений, они пришлю сюда вместе. Болтали, смеялись. Прямо две горошины из одного стручка.
Арло с девушкой выскользнули из двери. Лаванда плелась следом (люди, выходя, часто двигаются медленно, разговаривая по пути). Дождь превратился в туман, воздух пропитался влагой. Лаванда старалась вежливо прокладывать себе путь, хотя вокруг многие пихались. Она чувствовала, что с каждым шагом к дому все больше расстраивается из-за Арло Снука. Хотя почему бы молодому человеку не обзавестись подругой?
Но в одной из мозговых извилин у Лаванды прочно засели слова миссис Роуз: «В один прекрасный день он от тебя уйдет».
Домой Лаванда добралась сама не помня как. Вошла в дом, бросила шаль, пальто и зонтик на лавку в прихожей. Пошарив в кладовой, отыскала черствый сухарь и вгрызлась в него изголодавшимся зверьком. Налив стакан хвойного пива, она намеревалась дождаться возвращения Арло Снука. А пока ждет, будет время переварить увиденное.
Пробудился дух утонувшего юного Бака.
Модный совет от Нэнси из мира мертвых.
Дикая орхидея (вне сезона) в кармане доктора. Духовидица назвала его «меланхоличным». Почему? На каком основании? Что Аллегра Траут знала о Варне Миньярде? Провидица сосредоточила внимание на двух концах спектра: юность в случае подростка Бака и солидный возраст в случае доктора, ведь этому замечательному человеку всего через несколько часов исполнится шестьдесят лет. А где середина? Ею должна была стать она, Лаванда, в свои двадцать восемь одновременно старая дева и деревенская цветочница. Но увы… Неудивительно, что из зеркала на стене на нее в замешательстве смотрела она сама. И вдобавок ко всему ее назвали воровкой!
Воровка среди нас! Завуалированное прилюдное очернение, хотя Лаванда ни секунды не сомневалась, чьим ушам Аллегра Траут его адресовала.
Измученный взгляд Роберта, пронзающий ее глаза стрелами страдания, только укрепил уверенность Лаванды, более того, заставил окончательно убедиться, что Аллегра Траут ей откровенно враждебна.
И может ли тогда столь неблагожелательная личность стать для Лаванды проводником к духу матери?
Хвойное пиво она пила большими глотками, совсем не по-дамски. Неважно, свидетелей нет, никто не видит. Снова вспомнился Арло и хорошенькая девушка рядом. Их смех, хоть Лаванда слышала его издалека, с другого конца большого зала, свидетельствовал о близких отношениях. Лаванда ощущала себя преданной, ей даже вдруг захотелось надрать мальчишке уши, когда он вернется домой, но она никогда не поднимала на него руку, считая телесные наказания позором и пережитком. К тому же она представила, как провидица тащит за собой на невидимой цепи Роберта Траута, закованного в наручники, и эта мысль заставила ее задуматься о сущности свободы. А разве Арло Снук в свои пятнадцать лет не имеет права на свободу? Боже, ну и мешанина в голове!
Тут домой вернулся Арло и всколыхнул эту мешанину.
– Я здесь! – крикнула Лаванда со своего укромного места за кухонным столом.
Мальчик весело прохромал к столу и сел напротив. Щеки у него раскраснелись, веснушки сияли.
– Хей-хо, Венди, разве эту ночь не стоит запомнить? Больше было похоже на настоящую драму, чем на простое представление.
Лаванда пододвинула к Арло кувшин с пивом и маленькую чашку, чтобы он налил себе. В конце концов, и на подбородке у него уже пушок, и трубку он уже курит, так какой вред от пары глотков?
Мальчик наполнил чашку.
– А что это за девушка, Арло? С которой вы так весело смеялись, выходя из зала.
Он пожал плечами, словно считая странным, что она не знает.
– А-а-а, так это Софи.
Лаванда медленно покрутила свою почти пустую чашку.
– И где ты с этой Софи познакомился, Арло?
– Так в конюшнях же, – пояснил парень. – Она готовит в соседнем трактире, вот носит нам еду да продает: бекон там, горох, баранину, хлеб и всякое такое. Мы ж в конюшнях так намаемся таскать эти горы навоза, что к обеду готовы слопать одну из лошадей.
Щеки Лаванды защипало от досады. Она всмотрелась в лицо мальчика. Оно и в самом деле округлилось. Наверное, благодаря еде, которую приносит эта девчушка. Разве Лаванда не должна порадоваться, что мальчик стал лучше питаться? Должна, но странная горечь подтолкнула зло пошутить:
– Ну что ж, Арло, раз уж теперь тебя подкармливает эта Софи, полагаю, яйцо на завтрак из числа тех, что несет наша курица, тебе больше не понадобится? А вот мне дополнительная порция, пожалуй, не помешает, если учесть, что ты теперь питаешься… где-то еще. – И она со стуком поставила опустевшую чашку на стол.
От этого стука Арло вздрогнул и бросил на нее обеспокоенный взгляд.
– Венди, что случилось? Ты сегодня какая-то… взвинченная.
Лаванда не знала, с чего начать, поэтому промолчала. Вместо ответа она насупилась, да так и сидела, сгорбившись, словно мешок с костями.
По тому, как Арло поспешно допил пиво, она поняла: парень догадался, что в тупик ее загнало собственное мрачное настроение, и заявил, что пора спать.
– Венди, я как раз собирался отдать тебе это, а ты на меня вдруг набросилась… – Он вытащил из кармана брюк сложенный лист бумаги и протянул Лаванде. – Помощник провидицы, тот высокий человек с изуродованным лицом, помчался за мной прямо на улицу, заставил поклясться, что я непременно передам тебе от него вот это. Ну все, спокойной ночи.
И поковылял к себе в комнату.
Лаванда трясущимися руками развернула листок. Там карандашом было торопливо написано всего пять слов:
«Не отрекайтесь от нас. Р.».