Я стою на сцене и ничего не говорю в течение двух минут. А потом так же молча ухожу под взглядами шокированной публики. Ройс пытается заговорить со мной, но я качаю головой, шепчу, что в порядке, мне просто нужно проветриться. Джит кричит Ройсу подождать, на мгновение отвлекая его, и я, пользуясь возможностью, выскакиваю через боковой вход и растворяюсь в толпе людей на улице субботним вечером в Челси.

Двадцать пять процентов от общей суммы моих баллов – досвидос… испарились… ведь я даже не попыталась начать. Я вложила в это шоу все свои надежды, всю энергию. Все мечты. А теперь все кончено. Даже не знаю, что еще можно предложить. В конечном итоге я – одно сплошное разочарование. Подвожу всех, кто когда-либо верил в меня, кто стольким пожертвовал, чтобы я смогла осуществить эту глупую несбыточную мечту. В спорте хотя бы можно использовать научный подход. Тренируешься, делаешь замеры, берешь данные и работаешь над достижением цели. Ты точно знаешь, где находишься, к чему стремишься, на что способен. Стендап и моя попытка перестроиться на ходу, мои безумные идеи о карьере писателя… все это выстрелы по движущейся мишени. Я пыталась поймать журавля в небе, строила воздушные замки, а на самом деле… на самом деле все это – иллюзии.

Я выставила себя напоказ всему миру и притворилась, будто достойна этого. И вот я здесь. Еще одна лузерша. Неудачница. Фальшивка. Как я буду выступать завтра, когда толпа будет еще больше, а нас будет снимать камера? От одной мысли об этом меня тошнит. Я забегаю в переулок и выплевываю едкую жидкость прямо на тротуар за мусорным контейнером. Мне повезло, что рядом никого не было, но я не стала рисковать и снова быстро влилась в поток людей на улице.

Я иду и иду. И вместе со мной час за часом бежит время. Ну, ладно, не час за часом. Я гуляла минут сорок. Наконец голод и усталость берут свое. Я останавливаюсь, чтобы съесть хот-дог (слава богу, он гораздо лучше на вид и на вкус, чем вчерашний), и в подавленном состоянии направляюсь обратно в отель.

В голове у меня зарождается смутная мысль: мне ведь совсем не обязательно приходить завтра. В любом случае какой в этом смысл? У меня нет реальных шансов на победу.

Я вхожу в вестибюль и вижу тихо беседующих Ройса и Джита. Увидев меня, Ройс, не говоря ни слова, подходит ко мне и заключает в объятия.

– Я так волновался. Ты не отвечала на сообщения.

– Прости, – хрипло говорю я. – Кажется, у меня разрядился телефон. Мне пришлось воспользоваться своими отточенными в играх навыками ориентации, чтобы найти дорогу в отель.

– У меня для тебя сюрприз.

– Ненавижу сюрпризы.

– Ну, мне кажется, это очень славный сюрприз. Пойдем со мной.

Мы проходим пару кварталов и останавливаемся перед впечатляющим отелем в готическом стиле с замысловатыми балконами из кованого железа на фасаде из красного кирпича. Вокруг туда-сюда снуют люди, и выглядят они шикарно. Я сглатываю.

– Послушай, Ройс, мне кажется, я не одета для…

– Ты хороша в любом наряде, – перебивает он.

Ройс проводит меня через двери, Джит следует на несколько шагов позади, и мы подходим к лифтам. Сердце у меня колотится так сильно, что вот-вот взорвется. Он думал… Этот сюрприз… он что? Связан с его телом? В таком случае время для этого крайне неподходящее. Верно?

Я с опаской иду с Ройсом по коридору.

Он вздыхает.

– Агнес, что бы ты там себе ни напридумывала, я гарантирую, что ты ошибаешься.

Ройс стучит в дверь, и она распахивается.

– Вуаля, – говорит Ройс, практически втаскивая меня в комнату.

А там – моя мама.

– Сюрприз! – радостно восклицает он.

– Привет, родная! – произносит мама, c улыбкой глядя на мое изумленное лицо. – Вот уж кого не ожидала здесь встретить!

Я смеюсь и обнимаю ее, затем поворачиваюсь к Ройсу.

– Это ты… твоих рук дело? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– Да, – кивает он, сияя. – Я снял этот номер для всей вашей семьи. Подумал, что тебе понадобится поддержка на завтрашнем главном мероприятии.

Прекрасно, теперь вся моя семья увидит, как я облажаюсь – собственными глазами. Конечно, Ройс не виноват. Я понимаю, он хотел как лучше, но уровень моего беспокойства зашкаливает.

– Э-э, ну, я тогда пошел. Пока, миссис Морриссетт!

Мама благодарит его, и он смущенно машет рукой, прежде чем уйти.

– Мам, а разве тебе можно было лететь в твоем состоянии? Это безопасно?

Она улыбается:

– Я только на седьмом месяце беременности, моя дорогая, и к тому же мне разрешили лететь и гинеколог, и авиакомпания, так что, думаю, со мной все в порядке. Это и есть наш бэбимун.

– А где же Стэнли и Рози? – выпаливаю я, красноречиво всплескивая руками.

– Пошли прогуляться по кварталу, перекусить. Мы приземлились примерно пять часов назад.

Мама садится и похлопывает по кровати возле себя, и я осторожно опускаюсь рядом.

– Давай-ка немного поболтаем, – говорит она, и у меня перехватывает горло.

В зеркале рядом я вижу свою сгорбленную спину. И сознаю, что на самом деле очень давно не разговаривала с мамой один на один о чем-то серьезном или просто о личном. Даже о таких повседневных разочарованиях в жизни, когда неисправный торговый автомат сожрал твои деньги или когда я забыла дома выполненное домашнее задание и получила за это выговор. Не от отсутствия доверия, а просто потому, что стараюсь защитить ее и не хочу расстраивать, рассказывая о мелких и крупных неприятностях, с которыми мне хочешь не хочешь приходится сталкиваться. Это стало моей второй натурой.

– Как прошли предварительные выступления? Записала себя, как мы просили?

И все напряжение того момента тут же выплескивается из меня наружу.

– Да, но… – Я сглатываю и внезапно теряю голос. – Я… я вышла на сцену и… и остолбенела, – хриплым шепотом выдавливаю я. – Ничего не смогла… ни слова…

Я рассказываю, что произошло, и мама сочувственно обнимает меня.

– Ох, Агнес, как жаль. Но ты ведь все равно пойдешь завтра, правда?

– Нет, – глаза у меня наполняются слезами. – Поехали домой.

– Но ты так старалась, работала над своим выступлением. Ты должна хотя бы попробовать, никогда ведь не знаешь наверняка.

– Какой смысл что-то делать, если у этого нет шансов на успех.

Она косится на меня в замешательстве:

– Но ты же любишь стендап-комедии. Этого должно быть достаточно.

Я отстраняюсь от нее.

– Лучше бы я тратила свое время на что-нибудь другое, а не на это бесполезное занятие.

– Агнес, – восклицает мама, – тебе всего семнадцать! У тебя впереди целая куча времени!

– Тебе было двадцать, когда ты родила меня и все пошло прахом.

Эта фраза вырывается у меня сама собой. Я не хотела так говорить, но лицо мамы бледнеет, она обхватывает рукой горло, сжимает его и просто смотрит на меня. Мама у меня общительный человек, она любит поболтать и инстинктивно знает, что сказать в любой ситуации, но сейчас у нее не хватает слов.

– И я все усложнила для тебя, – продолжаю я. – Тогда ты должна была думать… ну, не знаю, о первой стажировке, о первой спонтанной поездке с компанией, которую ты встретила в каком-нибудь дешевом баре… ладно, пусть не в баре, а на этой стажировке. И эти люди становятся твоими друзьями на всю жизнь, и вы вместе принимаете неверные решения. Может, даже случайно попадаете в неприятности, а потом вместе это скрываете, и тогда вы проходите первый… не знаю, что у взрослых считается важным этапом в двадцать лет. А у тебя ничего этого не было. Я отняла у тебя все это.

Она издает страдальческий звук:

– С чего… почему ты так решила?

– Не знаю.

Я слышала это по телевизору: там рассказывали о человеке, оказавшемся в подобной ситуации, и все эти слова засели в моем юном впечатлительном мозге и глубоко укоренились.

Мама проводит ладонью по лицу.

– Послушай, в тот год, когда я впала в депрессию, когда тебе было десять… это никак не было связано ни с твоим рождением, ни с нашей совместной жизнью. В то время происходило всякое… не самое приятное. Просто год был такой, Агнес, плохой. Я обратилась за помощью, и мне стало лучше благодаря лечению и лекарствам. А сейчас у меня все хорошо, потому что я продолжаю лечение, Агнес.

Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к маме:

– Это только одна из причин. Думаю, я… чувствовала, что, если бы жила такой жизнью, какую ты хотела для себя, ты была бы счастлива. Я старалась, чтобы у тебя все было хорошо. Ты пожертвовала всем ради меня… Я… я просто хотела, чтобы ты почувствовала, что тогда сделала правильный выбор. Что если я буду сама решать все проблемы и никогда не создам их для тебя, и… и если добьюсь успеха и получу отличную стабильную работу, то однажды… однажды смогу заботиться о тебе, как это делала ты, как ты всегда делаешь. Я хочу заслужить твою любовь.

– О господи, Агнес, – выдыхает мама, заливаясь слезами. – Мне ужасно жаль, что ты думала…

Она тихо плачет, и мое сердце разбивается вдребезги. Мама заключает меня в объятия.

– Мне очень жаль, что ты считала, что должна быть такой, чтобы бы тебя все любили. Это абсолютно нелепо, потому что я буду любить тебя, какой бы ты ни стала.

– Даже если я стану предводителем культа? – шепчу я, не в силах сдержаться.

– Солнышко, пожалуйста. Я тут пытаюсь сказать тебе кое-что …

– Прости.

– Послушай, я хочу только одного – чтобы ты была счастлива, и мне жаль, что я никогда раньше не говорила тебе этого четко и ясно. – Она крепче обнимает меня. – Ты – не ошибка. Ты была моим осознанным выбором. Это был именно мой выбор, и я уже тогда знала, что решение родить тебя – самое лучшее из всех моих решений. Ты есть, и этого более чем достаточно. Ты – мое совершенство, Агнес. Понимаешь?

– Ну ладно, – бормочу я, уткнувшись ей в плечо и пытаясь не разрыдаться, но безуспешно. – Раз уж ты так ставишь вопрос.

Мама разражается взрывным смехом, и мы отстраняемся друг от друга, смущенно улыбаясь и вытирая салфетками самые разные влажные части лица. Она хлопает меня по носу.

– И мне не нужно, чтобы ты заботилась обо мне. Мне нужно только, чтобы ты была счастлива и любила меня. Болтала со мной, как раньше, понимаешь? Давай, расскажи, что происходит в твоей большой, замечательной головушке, которая на самом деле так здорово сочиняет шутки. Ну что? – Мама потрясенно качает головой. – Я хочу, чтобы ты присылала мне ролики со всеми своими стендап-сетами, хорошо? Даже с теми, которые ты ловко провалишь. И делилась со мной всеми замечательными вещами, о которых ты будешь мечтать и которые напишешь в Род-Айленде или в любом другом колледже, куда захочешь поступить, пока я застряну с орущим и без конца какающим ребенком – малышкой Йиной, хорошо? Обещаешь?

– Обещаю, – фыркаю я.

Она целует меня в макушку.

– Деточка моя. Моя первая малышка.

Дверь пищит.

– Ох ты, боже мой, на минутку нельзя выйти, как вы, девчонки, тут же начинаете рыдать! – восклицает Рози, подбегая к нам и обнимая.

А Стэнли в это время сражается с пакетом продуктов.

– Сюрприз! – устало произносит он.

– Зи желает тебе переломать все ноги, – вмешивается Рози, демонстрируя телефон. – Не думаю, что она сказала это метафорически, поскольку в другом сообщении она уточняет: «Не твои, Агнес. Ты и так достаточно сломала».

И Зи не ошибается. Я многое сломала и собираюсь перестать сдерживать себя.

– Передай ей, – я смеюсь и вытираю глаза, – что обязательно сломаю ногу. Метафорически.