Предполагается, что наш предварительный раунд пройдет в рабочем режиме, без трансляций по телевидению, и оцениваться будут выступления перед живой публикой, как на предыдущих этапах. Поэтому я думала, что буду выступать перед небольшой аудиторией, человек двадцать, может, тридцать.

Представьте мой ужас, когда я увидела очередь, растянувшуюся на целый квартал, и мне сказали, что «малый зал» в Comedy City, где будет проходить предварительный раунд, может вместить сотню человек. Видимо, сходить и посмотреть на выступления молодых «свеженьких» комиков считается у нью-йоркцев забавным времяпрепровождением.

Более того, наше главное мероприятие, запланированное на следующий день, состоится в главном выставочном зале, рассчитанном на триста девять человек! Очень конкретное число.

Я вижу Верна, Ройса (оба игнорируют друг друга) и других финалистов, которые толпятся перед сценой. Шоураннер, долговязый парень лет тридцати, представляется как Энди и рассказывает нам о предстоящем действе. Я окидываю взглядом пустой холл и сглатываю, думая о толпе снаружи, ожидающей, когда наконец впустят, и мое беспокойство зашкаливает, несмотря на все усилия контролировать дыхание.

После брифинга нас отправляют в комнату ожидания, и я замечаю, что Энди остается поговорить с Верном за кулисами. Возможно, у Верна какие-то особые требования к освещению или что-то в этом роде. В ярком свете софитов я понимаю, что он выглядит нездоровым, будто не спал несколько дней.

– Привет, – раздается голос, и, обернувшись, я вижу улыбающегося мне Ройса.

– Ройс!

Я обнимаю его, вдыхая теплый, чистый аромат. Думаю, это мне помогает, хотя не уверена, что это как-то успокоило мое бешено стучащее сердце.

– Я подумал, тебе, возможно, понадобится кофе, если у тебя выдалась такая же ночь, как у меня. – Он протягивает мне одну из своих складных кофейных кружек. – По дороге я купил тебе флэт уайт, но не уверен, что он еще горячий.

– Здорово, – бормочу я и выпиваю кофе тремя глотками.

Плохая идея, поскольку сегодня я уже выпила два энергетика. Желудок у меня сжимается, и я начинаю потеть еще сильнее. Все становится слишком острым, насыщенным до предела.

– Ого, у тебя зрачки расширены, – замечает Ройс. – Хочешь банан?

Я отмахиваюсь от его заботы.

– Все в порядке, – уговариваю я сама себя, часто моргая, чтобы увлажнить внезапно пересохшие глаза.

Энди приходит проверить, все ли на месте, и рассказывает нам, в каком порядке мы будем выступать. Открывает шоу комик по имени Сатоши. Я выступаю последней.

Последняя – это хорошо. И особенно хорошо, если круто закончить.

– Ну, удачи и чтоб тебе ногу сломать, и попутного ветра в твои паруса, и все такое, – желает мне Ройс.

– Взаимно!

Я направляюсь в укромный уголок, избегая всех остальных, бормоча под нос успокаивающие фразы типа: «ТЫ СМОЖЕШЬ ЭТО СДЕЛАТЬ! ТЫ – НОМЕР ОДИН! БУДЬ НАПОРИСТА, БУДЬ ЭНЕРГИЧНА!» – так я всегда говорила себе перед забегом. На внутренней стороне запястья левой руки я черным маркером написала ключевые слова из разных сетов: «родители-азиаты», «приоритеты и желания азиатских детей» и «игры/психи».

Я так взвинчена, что едва слежу за происходящим на сцене и лишь смутно осознаю, когда заканчивает Сатоши. Затем выходит Китти, на выступление которой я собиралась посмотреть более пристально (потому что Верн постоянно повторял, что она будет моей главной соперницей, поскольку по стилю похожа на меня), за ней Верн, Алайя, Ройс, который вызвал фурор, и наконец звучит мое имя.

Я выхожу на сцену, готовая взорваться и взорвать. Это мой звездный час, к которому я шла бо́льшую часть выпускного класса.

Зал заполнен до отказа, я вижу плотные ряды бдительно-зорких зрителей. Открываю рот, планируя быстренько подготовить народ к своему выступлению, прежде чем начать с проверенной временем истории, как «родители-азиаты любят своих детей – безоговорочно, но ровно до тех пор, пока…». Я даже подобрала вступительную фразу: «У кого-нибудь в этом зале есть родители-азиаты?» На любые утвердительные ответы я бы отреагировала сочувственным «Давайте поговорим об этом». А если никто ничего не скажет (что маловероятно, поскольку мы находимся в Нью-Йорке), то сказала бы: «Ну, тогда все пройдет замечательно». Но ничего не говорю. Просто стою и молчу. Перед толпой из ста человек я теряю дар речи.