Лицо Зи, когда она слышит, что я еду к Верну порепетировать, можно вешать на стену вместо картины.

– Ты меня убиваешь, – вздыхает она. – Уверена, что это я ветреная?

– Я никогда этого не говорила.

– Знаю. Это я сказала.

Зи настаивает на том, чтобы высадить меня перед домом тети Верна для разведки, и просит написать ей, если у меня вдруг возникнут проблемы. Я закатываю глаза. Просто смешно, что Зи совсем не доверяет Верну. Как-то не очень милосердно, и я задаюсь вопросом, насколько это связано с его социально-экономическим статусом.

Верн живет в одноэтажном доме с террасой в неприглядной части Шах-Алама, «куда сбрасывается весь мусор во время ежегодных наводнений» – это его слова.

Я стучу, и дверь открывает его тетя: на ней старая футболка и грязно-красный саронг, туго стянутый на талии, а из-за некрашеных седых волос она выглядит старше своих лет.

– О, ты здесь! – восклицает она на кантонском диалекте.

Женщина отворачивается и, не сказав больше ни слова, оставляет дверь открытой. Я принимаю это за приглашение войти, что и делаю с опаской. Я осматриваю маленькую, скудно обставленную гостиную с дешевыми занавесками в цветочек, двухместным диваном из черной искусственной кожи, креслом с откидной спинкой из ротанга и крошечным обеденным столом коричневого цвета с двумя металлическими табуретками, придвинутыми к стене. На небольшой книжной полке стоят несколько фотографий в рамках, в основном Верна. Рядом устроился старый телевизор-ящик, по которому идет фильм без звука. Гостиная отделена от остальной части дома занавеской из бисера, которая раздвигается, являя взору улыбающегося Верна, одетого, как и я, в футболку и шорты.

– Привет, – говорит он, и занавеска из бисера с грохотом смыкается за его спиной. – Сюда.

Я нерешительно следую за ним через бисерную перегородку. Верн усмехается.

– Не переживай, мы просто идем на кухню, чтобы тетя могла спокойно смотреть телевизор, не мешая нам. Я не собираюсь тащить тебя в свою комнату – она только для романтических встреч.

– О, я… я… и не думала…

Лицо у меня пылает. Верн смеется. В его голосе слышится что-то, чего я не понимаю.

– Да все с тобой ясно, Агнес. Перестань пыхтеть, как паровоз, и пошли на кухню. В этом смысле ты меня не интересуешь, уж поверь.

С пылающими щеками я следую за ним в чистую, пустую кухню с бежевыми столешницами из пластика. Все остальное – бело-серого цвета, исключая маленький пластиковый горшок с желтыми цветами, тоже из пластика, которые являются единственным ярким пятном на кухне. Верн жестом приглашает меня сесть за узкий деревянный стол, накрытый белой виниловой скатертью с кружевной каймой. В углу стоят две мягкие табуретки, рядом с большой стопкой газет.

Верн ловит мой вопросительный взгляд.

– Ими классно надраивать окна до блеска, – объясняет он. – Выпьешь что-нибудь? У меня есть кипяченая вода из-под крана комнатной температуры и, – Верн широким жестом показывает на холодильник, – охлажденная кипяченая вода из-под крана.

– Охлажденную, пожалуйста.

Он возвращается с двумя стеклянными бокалами и тарелкой с разными фруктами. Я благодарю его и впиваюсь зубами в свою любимую карамболу.

Верн открывает ноутбук и загружает свой сет. Я смотрю на кучку разномастных кастрюль и сковородок на кухонном столе.

– Ты умеешь готовить?

– Да, но ничего особенного. В основном это блюда в горшочках типа лапши или риса. – Он пожимает плечами. – Кто-то должен следить за тем, чтобы мы питались правильно. Тетя с удовольствием ела бы лапшу быстрого приготовления с яйцом три раза в день, если бы я ей не мешал.

Его тетя увеличивает громкость телевизора. Я слышу, как мужчина и женщина оживленно переговариваются на кантонском диалекте. А тетя что-то бормочет, комментируя этот диалог. У меня в голове оживает воспоминание, унося меня в прошлое. Мы с мамой на такой же кухне, с такой же пластиковой столешницей, едим на ужин яйца всмятку, тосты и печеную фасоль, она откусывает маленькие кусочки, а я уплетаю за обе щеки.

– Мы с мамой когда-то тоже так питались. Кажется, мне тогда было восемь или девять, задолго до того, как в нашей жизни появились Стэнли и Рози, – выпаливаю я не задумываясь.

Не знаю, зачем рассказываю об этом.

– Она никогда не позволяла мне голодать, даже когда сама голодала. А в том своем сете ты рассказал, как все было на самом деле? – немного поколебавшись спрашиваю я. – Ты правда работал с четырнадцати лет?

– С тринадцати, – поправляет Верн. – Не смотри так шокированно. В основном я помогал своему дяде с проводкой и мелкими строительными работами. Никто со мной плохо не обращался. Я очень рано вытянулся и был крупнее большинства детей моего возраста. А тетя с дядей любили меня по-своему. И всегда помогали чем могли.

Я киваю. Все это в общем и целом касалось и моей мамы, за исключением того единственного года, когда она потеряла работу и впала в депрессию. Вот тогда было очень тяжело находиться рядом с ней, зная, что ее нервный срыв произошел из-за того, что она чувствовала себя неполноценной матерью, и из-за счетов, которые она не могла оплатить, чтобы избавить нас от голода. Это маму и сломало. И только благодаря своевременной помощи благотворительной организации, занимающейся проблемами психических заболеваний, она получила поддержку и лекарства, необходимые для того, чтобы изменить свою жизнь к лучшему. Вот почему я больше никогда не позволю маме переживать из-за меня. Она должна видеть только мои успехи.

– У моей тети была тяжелая жизнь. Она вообще не обязана была брать меня к себе, но взяла. Она мне даже не кровная родственница. Моим единственным родственником был дядя.

– А где он сейчас? – осторожно спрашиваю я.

– Умер, – отвечает Верн. – Рак легких. Пять лет назад.

– Мне жаль, – тихо говорю я.

Я думала, что на гала-концерте он пошутил насчет костюма.

– Мне тоже, – отвечает Верн, ненадолго опуская взгляд на колени.

Мне на телефон приходит сообщение. Это снова Ройс: «Агнес, ты будешь выступать завтра в “У Саломы”? Давай поговорим, пожалуйста!»

Я кладу телефон экраном вниз. Нет, Ройс, не хочу я с тобой говорить. Встречаться с Ройсом было тяжело, да и смысла в этом нет. Я сосредоточиваюсь на Верне.

– А чем сейчас занимается твоя тетя? Она до сих пор работает?

– Да, уборщицей в одном из этих новых коворкингов. Очень модное, перспективное региональное заведение. – Верн кривит губы, и мне кажется, что он улыбается, но улыбка не отражается в глазах. – Тетя говорит, что клиенты даже не смотрят на нее, когда проходят мимо, но, безусловно, здороваются друг с другом. В общем, настоящий дух коллективизма. И они часто заставляют уборщиц выполнять и другие работы, не связанные с уборкой, например переносить мебель обратно в помещение, когда арендатор уезжает. – Он зло щурится. – Мне не нравится, что она там работает, но выбора у нас нет. У нее диабет и все эти проблемы со зрением и ногами. Даже при такой замечательной системе здравоохранения, как у нас в Малайзии, есть и другие расходы, и мы должны думать о ее будущем, когда она больше не сможет работать.

Так вот почему Верн много работает.

Я слышу, как, щелкая, раздвигаются бисерные занавески и входит его тетя.

– Ешь, ешь, – говорит она на кантонском диалекте.

Я киваю и отвечаю ей на мандаринском, что уже поела, и женщина улыбается, по-настоящему улыбается.

– Хорошо, – отвечает она на бахасе[48], поднимая вверх большой палец, и удаляется с чашкой горячей воды.

Мы работаем над нашими сетами несколько часов, пьем горячий китайский чай и едим нарезанные фрукты и крекеры с креветками. На обед – плоская рисовая лапша, обжаренная с яйцом, бок-чой[49] и лап чонг[50]. Тетя ест перед телевизором, не отрываясь от классической комедии 80-х с Джеки Чаном, а мы сидим за обеденным столом. Я смеюсь над тем, что говорят персонажи, хотя и не понимаю некоторых из них. Подшучиваю над Верном, а иногда и над его тетей, которая разговаривает на невероятной смеси бахасы, английского, а еще кантонского и мандаринского диалектов, и неожиданно мне в голову приходит, что здесь я не переключаюсь с одного языка на другой, как обычно делаю в школе, а чувствую себя как дома.