Стэнли сидит в пяти рядах от сцены с двумя другими преподавателями, которых я знаю по «Миру». Он ловит мой взгляд и коротко кивает, как бы говоря: «Позже».

Будучи обладателем множества таких «позже»-наград, я знаю, что меня ждет.

Мне удается закончить свое выступление (переработанный сет об условной и безусловной любви родителей-азиатов к своим детям и наоборот и о том, как, будучи студентом-середнячком, в нужный момент сделать все безупречно) и ускользнуть со сцены под бурные аплодисменты, которые я едва замечаю, настолько я перепсиховала, увидев «позже»-взгляд.

Когда я возвращаюсь на свое место, комики, которые знают меня и Рэя-Ройса, наблюдают за мной с выражением глубокого разочарования. Я напрягаюсь, ожидая от них выговора и, может, какого-нибудь порицания. Но они молчат – своим поступком я выбила из них все слова. Собственно, я их и из себя выбила.

У себя в голове я слышу каждое слово, произнесенное мной на сцене, и меня передергивает. Вижу свое лицо, искаженное жадностью, как у тех движимых страстями демонов, которых изображают в китайском аду. Перекошенное. Одержимое.

Наконец приходят результаты. Из Малайзии в следующий этап проходят Верн, Ройс, я и еще одна девушка, Наталья, которая прилетела из Пенанга. Но я ощущаю пустоту. Пустоту и тошноту. Настолько, что, когда Эванс подходит к бару, чтобы вручить мне бланк согласия на поездку в Сингапур, и говорит, что я не гожусь на роль комикессы, я не беру ручку и не втыкаю ему в ноздрю. Потому что я не сторонница насилия ни в какой ситуации. А еще почему-то я вдруг затупила и почувствовала, что ноги меня почти не держат.

По дороге домой мы со Стэнли почти не разговариваем. По тому, как он сжимает руль и с какой скоростью ведет машину (не поверите, ниже скоростного ограничения), я вижу, что он расстроен, но злости не замечаю.

Минут десять мы едем в полной тишине.

– И давно? – прерывает Стэнли молчание.

– Месяца четыре, наверное, если считать с моего первого появления на сцене, – смущенно бормочу я.

– Значит, все эти вечера занятий с Залифой и работа в «Сеул Хот»?

Я не отрываю взгляда от коленей.

– Нет, только некоторые, – признаюсь я.

– Твоя мама сильно расстроится, – говорит Стэнли, качая головой. – Почему ты не рассказала ей, что выступаешь в стендапе?

Я прикусила губу. Он не понимает. В нашей культуре иногда приходится скрывать лучшие свои стороны от людей, которые любят нас больше всего на свете. Просто, чтобы они продолжали любить нас так, как мы этого хотим. Я хочу, чтобы мама смотрела на меня всегда так, как в те моменты, когда я побеждаю. Когда я не лажаю и нет никакой опасности налажать. Ради моего и – ее блага.

– Ты знаешь почему, – бормочу я, отодвигаясь от него и прислоняясь к дверце машины.

– Твоя мама сильнее, чем ты думаешь, – вздыхает он.

– Я знаю ее дольше, – вырывается у меня.

Стэнли не отвечает, но машина немного набирает скорость. Остаток поездки мы проводим в молчании. Мое сердце бешено колотится, в висках шумит кровь, мне трудно дышать. Стресс от того, что придется во всем признаться маме, мучает меня, вытягивая силы.

Телефон пискляво блямкает, и я опускаю взгляд.

«Бомбически зажгла, – пишет Верн, а затем следует ряд огненных эмодзи. – Показала этим 0,001 %, что мы настоящие комики! Очень смело с твоей стороны, Агнес».

Он думает, что я какая-то бунтарка. И эта его мысль заставила меня почувствовать, что моя позорная речь выглядит не просто глупой реакцией, а чем-то, что я спланировала для достижения Великой цели. Мне стало хорошо.

Когда мы подъезжаем к нашему району, я набираюсь смелости.

– Пожалуйста… пожалуйста, давай сохраним это в тайне еще немного? Я просто… мне нужно найти правильный способ и время, чтобы рассказать ей.

Мы уже сворачиваем на подъездную дорожку, но Стэнли так и не отвечает. Он аккуратно паркуется, выключает двигатель. В этот момент я практически задыхаюсь от волнения. Моя мать – непредсказуемое звено, которое появилось на сцене слишком поздно, в отборочном туре, и я не могу рисковать сейчас. Не могу. Существует большая вероятность, что она просто никуда меня не пустит.

– Я не собираюсь ей ни о чем рассказывать, – отвечает наконец Стэнли. – Но… больше никаких вечерних отлучек, не связанных с работой или учебой, пока ты сама не расскажешь.

Подать заявление о согласии на выступление в Сингапуре в полуфинале, который состоится во второй уик-энд нового года, надо до праздников. Так что время у меня еще есть.

– Я скоро скажу ей, – пытаюсь убедить себя.

Барабанная дробь по рулю. Это сигнал Стэнли, что ему «есть что еще сказать». Поэтому я жду.

– Между прочим… на вашем шоу я видел, как ты повела себя с Ройсом – и хотел сказать, что это не круто. Я сильно в тебе разочарован. Мы с твоей мамой не так тебя воспитывали. Мы не унижаем других людей, чтобы возвыситься самим.

Слезы застилают мне глаза. Никогда я не слышала, чтобы Стэнли говорил, что разочарован во мне. Никогда. И душа у меня ноет почти так же сильно, как и нога.

Мы молча заходим в дом.

– Я сейчас приготовлю поесть, – говорит Стэнли, направляясь к чайнику. На ужин он предпочитает овсяные хлопья быстрого приготовления со сливками с корицей. – И, Агнес…

– Да?

– Извинись перед Ройсом. Он не заслужил такого обращения.

Я знаю, что Стэнли прав. Часть меня понимает, что там, на сцене, я зашла слишком далеко, что Ройс этого не заслужил. И поначалу я так раскаивалась в содеянном.

Но разве не Таслим унизил меня первым на сцене? Я вспоминаю его ехидный комментарий, и меня снова переполняет ярость. Почему я должна перед ним извиняться, когда он получает все, чего я всегда хотела?

А еще во мне есть другая часть, та, которая уже попробовала новый вид удовольствия и обрела уверенность, что это понравится Верну, драйв, что я поставила кого-то на место, и эта часть нашептывает мне: «Ну и что, если они этого не одобрят?»