Сегодня вечером – благотворительный гала-концерт, и мы с Зи усердно готовимся к нему. Поскольку я не отличаю тональный крем от праймера, подруга предложила сделать мне макияж и прическу.

Я терпеливо жду, пока какой-то из кремов впитается в кожу, пока она в прямом эфире транслирует свою работу. Мои волосы длиной до плеч с небольшой онлайн-помощью аккуратно уложены мягкими волнами в стиле Мириам Мейзел из сериала «Удивительная миссис Мейзел» суперской плойкой Зи и с применением лака для волос, который, как легкомысленно утверждает подруга, «был бы запрещен в Европейском союзе, где есть стандарты качества», но «думаю, он относительно безопасен, да же?».

– Нет, мы один раз живем. У нас тоже должны быть стандарты! – запротестовала я.

Но Зи отмахивается от моих опасений, как это делают люди, которые могут позволить себе купить новые легкие на черном рынке.

Зи закончила со своим образом: на веки она наложила кремово-пастельно-оранжевые тени, которые прекрасно сочетались с более темными коралловыми губами, а яркие цвета подчеркнули ее золотисто-коричневую кожу. Она поправляет хиджаб, снимает нагрудник для макияжа, который нужен был, чтобы защитить белую рубашку, надевает блейзер-смокинг и немного кружится для меня. Зи выбрала классический черный смокинг, жемчужно-белую строгую рубашку и шелковый хиджаб цвета заката. Выглядит она потрясающе.

Я восхищенно присвистываю:

– Великолепно! Ты настоящая искусница!

Зи сияет, а затем вздыхает:

– Жаль, что тот человек, на которого я хотела произвести впечатление, не придет.

– Его проблема, – говорю я. – В любом случае мы прекрасны сами по себе.

– Без сомнения, – уверенно кивает Зи. – И конечно, соцсети – наше все!

Я весело фыркаю.

Зи наносит матовый темно-вишневый оттенок на мои заранее подготовленные губы, затем еще какой-то фиксирующий спрей на мое накрашенное лицо. Образ, который она выбрала для меня, называется «Зимняя лиса»: чистая, прозрачная основа с аккуратно очерченными бровями, легкий белый блеск во внутренних уголках глаз и мягкое фиолетовое мерцание на бледных веках, которое прекрасно контрастирует с темно-синим оттенком моего смокинга и расшитым бисером черным топом-бандо. Зи одолжила мне пару блестящих шпилек, украшенных горным хрусталем – по крайней мере, я надеюсь, что это он. Я выгляжу до смешного хорошо, но в то же время вполне узнаваемо и никак не могу оторвать взгляд от своего отражения.

Зи одобрительно хмыкает, нанося еще немного спрея на мои волосы.

– Кое-кто сойдет с ума, – напевает она.

– Я вовсе не собираюсь ни на кого производить впечатление.

– Даже если и так, он все равно впечатлится, – усмехается Зи.

Мой телефон жужжит. Я бросаю взгляд на экран: «Агнес, ты не могла бы встретиться со мной перед концертом? Мне нужно тебе кое-что сказать…»

Я переворачиваю телефон.

– Это Ройс? – спрашивает проницательная Зи.

Я корчу рожицу и отвечаю беззаботным голосом:

– Да. Это может подождать.

– Почему ты его избегаешь?

– Я не избегаю.

– Он тебе нравится? – спрашивает подруга, попадая, как всегда, не в бровь, а в глаз.

Я отворачиваюсь и рассматриваю себя в зеркале.

– Нет, не говори глупостей.

– Ха, – Зи пристально смотрит на меня, – значит, ты не будешь против, если он поцелует сегодня кого-нибудь другого?

Я бледнею, а Зи торжествующе вскидывает кулачки в воздух:

– Ха! Я так и знала! Так и знала. Моей угрюмой детке нравится Ройс!

Я изображаю безразличие, хотя от одного того, что я произношу следущие слова вслух, у меня учащается сердцебиение.

– Влюбляться в Ройса не имеет смысла. Он уедет через несколько месяцев – и что тогда?

– Да это почти полгода, – возмущается Зи. – Целая вечность!

Желудок у меня сжимается и проваливается куда-то вниз. Через шесть месяцев я потеряю и Зи – и что тогда? Возможно, некоторые из этих эмоций отражаются на моем лице, несмотря на все мои усилия.

– Агнес, надо давать людям шанс влюбиться в тебя, и себе самой тоже надо давать шанс кого-нибудь полюбить, – мягко говорит Зи.

– Я люблю тебя, – легко произношу я. – Мне этого достаточно.

– Нет, недостаточно, – настаивает она. – Ты заслуживаешь большего, чем только я. Правда. Я бы не хотела, чтобы у меня в жизни была одна-единственная любовь, даже если это будешь ты.

Я прикусываю губу, стараясь не разреветься от нахлынувших чувств.

– Зткнссс, – бурчу я, будучи зрелым человеком.

Некоторое время мы обе притворяемся, что заняты разными пустяками, а затем, когда атмосфера становится легче и светлее, Зи подходит, чтобы нанести последние штрихи на мое лицо маленькой пушистой кистью.

– Вот мы и закончили! – говорит она, ухмыляясь. – Алекса, запусти-ка нам, пожалуйста, плейлист Sexy Baby Dance Party на Spotify.

Из Bluetooth-колонок Зи начинает греметь Ариана Гранде, пока я оцениваю себя в зеркале в полный рост. Зи одолжила мне пару золотых туфель на двухдюймовых каблуках (скромных по ее меркам) и красивый акриловый клатч с латунными листьями в качестве ручек.

– Девулечка-красотулечка, – выразительно произносит Зи, стоя рядом со мной в прозрачных, усыпанных кристаллами туфлях на пятидюймовой платформе.

– И ты тоже девулечка-красотулечка, – говорю я, кивая нашему отражению.

Мы целую минуту красуемся перед зеркалом.

Телефон Зи издает сигнал, и она внезапно становится такой деловой.

– Поехали! Нам нужно быть там к половине пятого.

Оргкомитет и студенты должны были прибыть туда к этому сверхраннему времени, потому что дорожное движение в Малайзии непредсказуемо, и мы как нация не очень-то славимся тем, что всегда появляемся вовремя.

Мы хихикаем, а затем тащимся к длинному черному седану, в котором нас ждет водитель мамы Зи, Пак Халид (я мысленно возношу краткую благодарственную молитву, когда вижу, что это не Пак Исмаил, а потом паникую, когда понимаю, что Пак Халид может быть еще хуже). А потом мы отправляемся в путь, ну, по крайней мере, настолько, насколько это возможно, в плотном субботнем потоке автомобилей, везущих своих хозяев на шопинг в центр города. Пак Халид ведет машину торжественно-вальяжно, с чувством собственного достоинства, в то время как Зи нервничает все больше по мере того, как минутная стрелка приближается к 17:00. Телефон в ее лихорадочных руках безостановочно пищит, так сильно, что я его забираю и заставляю сделать перерыв.

– Ты как? – спрашивает Зи, отправляя в рот горсть орешков кешью. – Нервничаешь?

Я пытаюсь разобраться в своих чувствах.

– Есть чуть-чуть.

Вранье. С раннего утра я пребывала в состоянии сдержанной паники и едва заставила себя проглотить пару ломтиков тоста и яблоко на обед. Впервые в своей жизни я собираюсь рассказать о том, что сделало меня мной, перед толпой людей, которые меня знают.

– Но я должна успокоиться, когда начну выступать.

В отель мы прибываем вовремя, неся сумки с вещами, которые Зи заказала для оформления (у команды, отвечающей за оформление, «не хватило бюджета», и Зи, как обычно, пришла на помощь). И обе ахаем, когда входим в бальный зал. Это просто потрясающе. И без того впечатляющее пространство с высоченным потолком в двадцать футов, украшенным хрустальными люстрами ручной работы и зеркальными панелями, залито розовым светом, а стены задрапированы тканью, ниспадающей романтично-изящными складками. Из высоких ваз на каждом столе тянутся белые шелковые цветы на золотых ветках. Сцена декорирована розово-золотыми и белыми воздушными шарами и светящимися гирляндами, как в сказке. По бокам сцены установлены встроенные экраны, на которые в перерывах между выступлениями будет демонстрироваться прямая трансляция гала-концерта со специального канала в соцсетях – в данный момент на черном фоне отображались логотипы всех спонсоров мероприятия. Я узнаю только пару из них: абстрактный логотип консорциума родителей Зи и танцующего лемура Frisson Cola, но все они появляются на экране с высоким разрешением. Зи планирует собрать очень много денег.

Зи извиняется, говорит, что ей нужно уладить различные мини-проблемы, требующие ее внимания, и уходит, отвергая мои попытки помочь. Я бесцельно побродила за пределами зала торжеств, прошлась мимо фотобудок, регистрационного стола с подарочными пакетами (бесплатные очки-авиаторы от нового стартапа, принадлежащего чьей-то семье, купоны в кинотеатр, абонементы на каток и изысканный попкорн с экзотическим вкусом от семьи еще одного студента). Потом набредаю на одно из небольших вспомогательных помещений команды организаторов («Орхидея») за фотобудками, заполненное пакетами с украшениями, фломастерами и канцелярскими принадлежностями. Вокруг никого, большинство организаторов собрались в большой комнате по соседству.

Несмотря на все усилия, я начинаю зацикливаться на сообщении Ройса. Что он хочет сказать мне наедине?

«Я влюблен… в доктора Марию».

«Доктор Мария… моя мама».

«Да хватит уже», – предостерегаю я свое глупое воображение.

У меня жужжит телефон, на этот раз это Верн: «Привет! Повеселись там в высших кругах», – пишет он.

Агнес: Ты все еще можешь прийти, если хочешь. Я записала тебя в свой «плюс один» и ничего не меняла (Зи бы мне не позволила)

Верн: Правда? Я тронут

Агнес: Дааа

Я отвлеклаюсь на фотографию, которую прислали мне родители со своей виллы в Джанда-Байке, сделанную днем. Отправиляю им обычный смайлик, довольная тем, как успешно реализуется мой хитрый план.

Все идет так гладко, что я начинаю расслабляться. Я зеваю, когда усталость окутывает меня своими пушистыми лапками – последние два месяца были действительно утомительны, с частыми вечерними выступлениями, жаркими сменами в «Сеул Хот» дважды в неделю (миссис Юн разрешила мне делать перерывы чаще), с подготовкой к экзаменам, которые должны состояться через десять дней, а затем ко всем этим эссе в надежде, что в январе я смогу дополнить их чем-нибудь вроде «победитель отборочных туров регионального конкурса стендап-комедии JOGGCо…».

Ройс: Агнес, пожалуйста, нам нужно поговорить!

Я должна увидеть его, правда же? Просто чтобы посмотреть, что на нем надето сегодня вечером. А затем пресеку все это в заднице… ой, в зародыше! Оговорочка по Фрейду!

Агнес: Давай встретимся в помещении оргкомитета «Орхидея I», у фотобудки

Ройс: Договорились. Кстати, первый танец оставь для меня, ОК?

Я не отвечаю. Ну не могу я танцевать с Ройсом. Просто не могу, учитывая скорость, с которой я распадаюсь из-за него на части.

Я не жду Ройса раньше чем через час, поскольку он сегодня не выступает и не играет никакой роли в комитете, поэтому выключаю свет и растягиваюсь на диване, чтобы немного вздремнуть, предварительно поставив будильник на полчаса.

Будит меня жесткий хлопок по плечу, и я с воплем вскакиваю с дивана, вырванная из своего сна о… ну, о мечтах, связанных с Ройсом. Я неловко приземляюсь на больную ногу и вскрикиваю. Включается свет.

– Агнес! – восклицают Тавлин и Кира в унисон.

Они обе одеты в элегантные платья с блестками, на очень высоких каблуках и с очень пышными прическами с изысканными блестящими украшениями, и я внезапно чувствую себя одетой очень по-домашнему, уютно. Мой смокинг пришлось отдавать в химчистку и дезодорировать, потому что в нем вполне мог кто-то умереть. Маме пришлось довольно неумело ушить его в талии.

– Что ты здесь делаешь в кромешной темноте?

– Просто задремала перед выступлением, у меня была трудная неделя. И дверь не была заперта. – Я скрещиваю руки на груди. – Черт, у меня чуть не случился сердечный приступ!

«Извините» – вот что должен сказать нормальный человек.

– Даже если дверь была открыта, видно же, что это комната оргкомитета, – вместо извинений говорит Тавлин. – И здесь могут находиться только его члены.

– Да, – властно добавляет Кира. – Здесь профессиональная фототехника и всякая аукционная хрень. А если что-то украдут? Ты будешь типа главным подозреваемым.

– Да ладно, вы ж меня знаете, я же дружу с… – я чуть не говорю «с вами, ребята», по привычке, – Зи. Может, дадите мне пропуск?

– Тогда всем придется давать пропуск, – отвечает Тавлин.

В ее голосе нет ни теплоты, ни сочувствия. Как будто мы с ней вообще не знакомы – хотя, если подумать, так оно и есть. Я выхожу из комнаты, чтобы, не дай бог, не сделать ничего такого, за что меня могут арестовать.

– Сильно злишься? – произносит знакомый голос у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и радостно верещу, увидев Верна, почти неузнаваемого, с аккуратно зачесанными назад волосами, в темно-синем костюме, который ему немного великоват, но рукава и брючины почему-то слишком коротки.

– Привет, Агнес, – говорит Верн. – Сюрприз!

Я обнимаю его так, как будто в нем воплотились все сладости мира.

– Ты все-таки пришел!

– Все-таки да, пришел, – отвечает он, отстраняясь с улыбкой. – Ну, по крайней мере, я пришел в конце концов. Подумал, что я за друг, если не поддержу Агнес на ее первом выступлении в клубе, где нет комиков?

– Конечно, что за друг?! – повторила я.

После того, что только что произошло с «вспышками», надежное, непретязательное присутствие Верна успокоило меня. Я оглядываю его с головы до ног.

– Черт возьми, парниша, ты хорошо отмылся!

– Как и ты, – говорит Верн, одаривая меня оценивающим взглядом. – Отличный наряд!

– Привет, Агнес… – Ройс решает появиться именно в этот момент.

В бордовом смокинге и черных брюках вид у него щеголеватый. В руках Таслим держит крошечный пакет из золотистой бумаги, который пытается спрятать за спиной. Я вижу маленькую открытку, написанную от руки, адресованную мне или, по крайней мере, кому-то по имени Агн… Все выглядит очень мило, пока он не поворачивается и не видит Верна.

– Привет! – говорю я фальшиво весело, чтобы отвлечь его внимание от моих обнимашек с Верном.

Ройс берет себя в руки и обращает свое внимание на меня.

– Вау, Агнес! Выглядишь, – он делает глубокий вдох, – так…

– Ну разве она не куколка, – встревает Верн, снова обнимая меня. – Я имею в виду, Агнес всегда прекрасна, но сегодня просто вау, да. Думаю, она нарядилась ради меня, раз уж я ее кавалер.

Воздух снова гудит от напряжения. Я решаю подыграть, возможно, чтобы доказать самой себе, что происходящее между мной и Ройсом можно отмотать назад или смыть волной, как следы на песке.

– Я… мм, я, э-э. Да. Технически это правда.

Боже, кто-нибудь, дайте мне уже приз за красноречие.

– Не знал, что ты придешь со своим партнером, – говорит Ройс.

– Я… я, ну да, я спросила его. И вот он здесь. – Я прям в ударе!

– Хороший костюм, – бесстрастно произносит Ройс, не сводя глаз с руки Верна.

Трудно сказать, искренен он или насмехается, настолько бесстрастен его тон. Таслим засовывает подарочный пакет во внутренний карман своего смокинга.

– Напрокат, наверное, взял?

– Спасибо, бро. На самом деле, не поверишь, не напрокат, – непринужденно отвечает Верн. – Это единственный костюм моего покойного дяди. Не могу сказать, что у нас с ним одинаковый размер – или рост, если уж на то пошло. – Он смахивает воображаемую пылинку со своего плеча. – И кстати, ты у нас здесь кто? Рэй? Ройс?

– Для тебя Таслим, – говорит Ройс.

– Точно, – пожимает плечами Верн. – За твоими, э-э, личинами так трудно уследить.

У меня сводит живот.

– Ребята, пожалуйста…

– Агнес!

Я слышу крик, и появляется Джина, ослепительная в расшитом блестками серебристом платье с V-образным вырезом, которое подчеркивает ее пышную фигуру. Мы обнимаемся, и напряжение между парнями несколько спадает.

– Я хотел поговорить с тобой, Агнес, наедине, – говорит Ройс.

– Позже, – вклинивается в разговор Джина, обнимая меня. – Зи вышла на тропу войны и ищет нас. Нам нужно срочно пройти в зеленую комнату.

– Оставь первый танец за мной, а лучше – все, – просит Верн, когда пугающе сильная Джина буквально выволакивает меня из зала.

Последнее, что я вижу, когда захлопывается дверь, – обиженное выражение лица Ройса.

* * *

Все исполнители, выступающие сегодня вечером, собираются в примыкающей к бальному залу переговорной, которую комитет назначил в качестве гримерки или комнаты ожидания перед выходом на сцену. Покидать ее никому не разрешается, а в случае острой необходимости нужно уведомить Юн, менеджера, отвечающего за исполнителей мероприятия, сообщив ей причину ухода.

– А иначе… – угрожающе произносит Зи.

Меня это устраивает. У меня нет ни малейшего желания участвовать в этой королевской битве – Кен против Кена. В переговорной есть фуршетный стол, заставленный изысканными закусками и безалкогольными напитками. Тут я в полной безопасности, и здесь мне будет хорошо.

Все речи наконец окончены, и начинается представление. Наше стендап-выступление состоится после поэтической дуэли и завершит студенческий концерт. А потом начнет играть живая музыка.

Во время номера танцевального дуэта, который выступает перед нами, я направляюсь к выходу в зал и стою «за кулисами» вместе с Джиной, готовясь к нашему выходу. В этот момент появляется Юн.

– Сейчас будет ваша очередь, а не поэтической дуэли. Родители девушки не желают, чтобы она выступала, а они – спонсоры. Круто же?

– Да-да, – рассеянно бормочет Джина.

Лицо у нее пепельно-серое, и она вся в поту.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спрашиваю я ее, как только Юн уходит.

Обычно Джина – просто образец спокойствия перед выступлением.

– Кажется, устрицы и молочные коктейли разругались у меня в желудке, – говорит она напряженным голосом.

Одна из приспешниц Зи просовывает голову за импровизированную перегородку, отделяющую сцену от «закулисья».

– Девочки, через пять минут ваш выход, танцы почти закончились, – шепчет она.

В животе у Джины урчит, как при землетрясении. Глаза остекленели.

– Пойдешь первой, сделаешь десятиминутный сет. Прости, но мне нужно, э-э-э, сама понимаешь.

– Прямо сейчас?! – вскрикиваю я.

Джина должна была выступать передо мной. Но ее уже нет. Она бросилась бежать туда, откуда мы только что пришли. И конечно же, как только Джина уходит, появляется злющая приспешница.

– Я время немного перепутала. Джина – на выход! Куда она делась? – Девушка рвет на себе волосы и шипит: – Ладно, неважно, тогда ты иди первой, Агнес! Давай, давай, вперед, на сцену!

И я выхожу на сцену, моргая от яркого света. Внезапное изменение в графике сбило меня с толку. Боже милостивый, как ярко, и так много зрителей… взрослых. Так много родителей.

Как я смогу говорить о своей маме перед этой толпой? У меня ни за что не получится, мне надо развернуться и бежать!

– А-а-а… – Я откашливаюсь и пытаюсь снова. – Знаете ли… тут такое дело…

Черт, черт, черт, черт, черт. Где же Джина? В голове у меня полный вакуум. Никогда раньше я не застывала столбом на сцене, никогда. Я всегда умела импровизировать, легко справлялась с крикунами и неудачами. И я выступаю уже почти четыре месяца, по три-четыре раза в неделю, так что я не совсем новичок. И все же сейчас оцепенела как полный чайник.

– Я… я…

– Да приступай уже, не тяни! – кричит кто-то.

К горлу подкатывает желчь, а внутренности словно окунули в кислоту: «Неужели я сейчас снова опозорюсь и окончательно превращусь в неудачницу?»

– Всем привет! – вдруг кричит Ройс, пересекая сцену, чтобы присоединиться ко мне. – Меня зовут Ройс.

Что за?..

– И, как все вы знаете, я богат.

Удивленный смех.

– И в большинстве случаев это классно. Но вот незадача, куда бы я ни пошел, меня всюду похищают, поэтому меня постоянно окружают телохранители. Честно говоря, не припомню ни одного случая, чтобы за мной кто-нибудь не присматривал. За исключением, знаете… – он многозначительно шевелит бровями, и аудитория восторгается, – когда я… сдаю экзамены!

Улюлюканье.

– Однажды у меня было свидание с девушкой. Настоящее. И в какой-то момент она говорит: «Давай пойдем вон в тот темный уголок и поцелуемся», а я ей отвечаю: «Нет», а она мне: «Почему же?» И я говорю: «Если мы сделаем это, ты умрешь. Видишь вон того человека в черном? Он всегда следует за мной, и ему не нравится, когда меня касаются другие люди».

Ройс пожимает плечами.

– Второго свидания у меня так и не случилось… почему-то.

Зрители смеются. Ройс импровизирует и выглядит при этом так, будто ему весело. Наши взгляды встречаются, и блок внутри меня растворяется.

– Мне так тебя жаль, Таслим, как же тяжело тебе живется, – поддразниваю я его, внезапно обретая голос. – А уж что с тобой случится, если ты не сможешь купить молоко за слиток золота, даже представить не могу. Вдруг не найдется достаточно сдачи?

– Что ты хочешь сказать, Чан? Неужели в магазинах больше не берут золото? А алмазы хотя бы принимают? – выстреливает он в ответ.

Мы подкалываем друг друга, отклоняемся от темы, импровизируем, и это не совсем стендап, но люди весело хихикают и смеются. Всеобщее внимание опьяняет, и восторженный прием со стороны моих сверстников – это все, чего мне так не хватало. Я чувствую себя как дома.

А потом вижу, как Джина лихорадочно жестикулирует справа от меня за занавесом, и сигнализирую Ройсу, что нам пора заканчивать наше выступление.

– Что ж, – говорю я, – нам с вами было очень весело, но теперь, когда вы все достаточно разогрелись, позвольте мне представить вам нашего хорошего друга и коллегу-комика, настоящую звезду сегодняшнего вечера Джину Чунг. А мы, Ройс и Агнес, благодарим вас за внимание!

Джина, спотыкаясь, выходит на сцену и шепчет мне: «Извини, дристун напал», когда я передаю ей микрофон, и мы с Ройсом уходим под оглушительные аплодисменты.

Мы ждем в затемненной кулисе, пока ассистент забирает у Ройса микрофон. Голова у меня кружится, и я счастливо улыбаюсь, радуясь тому, как мы выступили.

– Ты прям зажег, молодец! – шепчу я Ройсу.

– Спасибо, – отвечает он и опирается спиной о стену с тихим выдохом. – Фух. Это было круто.

– Да, суперкруто. Спасибо, что помог и вышел на сцену… а то я что-то растерялась сегодня.

Его прикрытие теперь тоже под угрозой. Меня передергивает, когда я вспоминаю, что представила его как коллегу-комика. Надеюсь, у него не возникнет из-за этого неприятностей.

– Ты должна больше верить в себя, Чан, – говорит Ройс, и в его голосе слышится ирония. – Так, как верит в себя Таслим.

Я не могу удержаться от смеха.

– Я постараюсь.

Мы смотрим выступление Джины, которая выступает со своим коронным эпизодом о возвращении на родину – в Австралию – после десяти лет жизни в Гонконге.

– Внезапно вокруг меня оказалось так много свободного пространства, что я почувствовала, что быть булимичкой бессмысленно, – шутит она, завладев вниманием зрителей без особых усилий. – Поэтому я начала есть столько, сколько хотела. Разрешила себе занимать больше места. Но теперь появилась другая проблема. Сколько бы я ни пихала себе в рот, люди все равно меня не замечали. Возможно, потому, что во мне лишь четыре фута и одиннадцать дюймов. Так что на самом деле, – Джина драматично вздыхает, – зря я была такой неразборчивой и хваталась за любого мужчину.

Среди смеха раздается удивленный ропот. Ройс фыркает:

– Даже отсюда вижу, как учителя и родители закатили глаза от возмущения.

– Ну закатили – и что? – дерзко говорю я. – Я не утверждаю, что у комиков должен быть карт-бланш на разные не очень принятые в обществе темы, но думаю, что нам всем будет полезно разобраться, что именно в этой шутке оскорбляет нас и почему, а затем сделать шаг назад, чтобы понять, стоит ли нам так реагировать, особенно если комик никого этим не обижает. Шутка Джины многослойна, если ты действительно понимаешь, что она хочет сказать.

– Большинство людей не утруждают себя поиском подтекста шутки, их волнует только эстетика. Соблюдение приличий. Необходимость говорить правильные вещи нужной аудитории.

– А вот меня совершенно не волнует необходимость ставить галочку напротив знака добродетели, – ворчу я.

– Да, но большинство людей не такие, как ты. Ты слушаешь и думаешь – сама. Это… именно это мне в тебе и нравится. Хотя, если честно, мне многое в тебе нравится.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Ройса, совершенно сбитая с толку таким поворотом нашего разговора.

– Что, прости? – спрашиваю я, не успевая остановиться.

Таслим откашливается, внезапно застеснявшись.

– Ты меня услышала, – тихим голосом говорит он.

– Скажи еще раз, – шепчу я.

Но Ройс молчит и начинает медленно, но решительно сокращать расстояние между нами. Я могла бы отодвинуться, но не делаю этого. Да и зачем? Чего я боюсь, в конце концов? Что это влечение не имеет смысла? Для кого? В этом пространстве мы наконец снова равны. Я поворачиваюсь к Ройсу в тот же миг, что и он. В тусклом фиолетовом свете его взгляд полон надежды и вопроса. Вместо ответа я двигаюсь навстречу ему. Пространство между нами исчезает. Ройс обнимает меня, прижимает к себе, он приподнимает мой подбородок, дыхание у него учащается. Не отрывая взгляда от моего лица, Ройс шепчет мое имя, а я шепчу его. Наши головы склоняются друг к другу, так медленно, что я практически чувствую смену времен года, и сердце у меня бьется от восторга…

– Ройс, ты здесь? Студком хочет тебя видеть. Тебя же признали лучшим спортсменом года, и сейчас начнется награждение. Так что тебе нужно пойти со мной, – произносит очень знакомый голос.

Я отрываюсь от Ройса и вижу, как из смежной комнаты появляются две темные фигуры. Это Зи и мать Ройса, Минг Таслим. Она подозрительно щурит глаза, глядя на нас с Ройсом, оглядывая наши виноватые позы. Я отступаю, прежде чем осознаю, что делаю, желая оказаться как можно дальше от ее ледяного презрения. В этот момент я спотыкаюсь о кучу картонных коробок с рекламной продукцией в углу комнаты и падаю, снова приземляясь на свою едва зажившую ногу.