На этот раз я прихожу к Таслимам, вооружившись правильной едой, – у меня с собой щедрый прямоугольный кусок фруктового торта, который Стэнли испек для семьи. Уверена, он не сильно расстроится, несмотря на то что рядом с тортом стояла бумажка с надписью «НЕ ТРОГАТЬ».

Все-таки «НЕ ТРОГАТЬ» – это не то же самое, что «НЕ ЕСТЬ». Да и орехи, между прочим, – питание для мозга.

У меня звонит телефон. Стэнли. Упс. Я игнорирую звонок.

Ройс открывает дверь. Он в белой футболке и тонких джоггерах бренда Lululemon, и мне приходится отводить взгляд, потому что я морально неполноценна. Это все Зи со своими реалити-шоу, которые она без конца смотрит и которые я впитываю от нее как губка.

– Итак, – говорит Ройс, когда мы усаживаемся в гостиной, – я хотел бы объяснить свое поведение.

Я скрещиваю руки на груди и выжидающе смотрю на него, ничего не говоря.

Ройс откашливается, лицо у него пылает.

– Дело в том, Агнес, что, как ты знаешь, мы проводим некоторое время вместе и оба выступаем в стендапе.

Я поджимаю губы и коротко киваю ему:

– Да. Поэтому… мм, и за это время я пришел к… Я, э-э, дело в том… – В животе у него раздается громкое урчание, и он краснеет еще сильнее.

– Ой, – произношу я.

– Извини, не успел пообедать. Поздно вернулся со скрипки из-за пробок, а ты приехала вовремя.

– Ничего страшного, съешь, пожалуйста, что-нибудь, а потом продолжим.

На столе уже стоит поднос с пирожными нонья куэ, мармеладными мишками и разными картофельными чипсами, но я торжествующе протягиваю ему торт.

– Попроообуй мой тооортик, – нараспев произношу я, покачивая им в воздухе. – Он – домашний.

– Вау, домашний торт!

Ройс тянется за столовыми приборами, отрезает большой кусок «моего», то есть Стэнли, конечно, торта и отправляет его в рот. Глаза у него расширяются от восторга.

– Ва-а-ау! Просто объедение!

– Спасибо.

Попробовав немного, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не забрать себе остаток торта, настолько он бесподобен. За десять минут мы разделались с тремя четвертями привезенного мной куска.

– А чем он пропитан? Кажется, какой-то алкогольный привкус? – спрашивает Ройс с полным ртом.

– Не знаю. Но скорее всего, нет, в том смысле, что у нас дома живут дети и беременная женщина.

– Значит, не ты его испекла, – поддразнивает меня Ройс.

– Неа.

– Тогда я съем еще кусочек.

Я протягиваю руку, чтобы стукнуть его, но он хватает меня за запястье. И не отпускает. Мы смотрим друг на друга. Дышим друг на друга – жаром и фруктами.

Ух, глаза у Таслима преступны. В буквальном смысле – из-за преступлений его семьи против природы. Я заставляю себя думать о пауках и лакрице, но вот его губы… совсем рядом, и в голове у меня что-то вспыхнуло и растаяло.

– Агнес, – шепчет он.

Это сейчас произойдет. Воздух становится плотным и как будто даже гудит от напряжения. Мы придвигаемся ближе друг к другу и… На столе жужжит и дергается мой телефон, как пойманный в ловушку шершень. Таслим, вздрогнув, отпускает мое запястье, и я, потеряв равновесие, падаю ему на колени лицом прямо в промежность.

– О господи! – вскрикиваю я, приподнимаясь. – Прости… я не нарочно, честное слово!

Ройс кладет подушку себе на колени, лицо у него пылает.

– Не… не извиняйся, это я виноват! – говорит он громче обычного.

Мой телефон продолжает жужжать, принимая бесконечные сообщения. Я опускаю взгляд на экран. О-о, почему-то я не могу сфокусировать взгляд. Я тру глаза и пытаюсь прочитать, что написано на экране.

Стэнли: Агнес, это ты взяла торт, который я испек для факультетской вечеринки по случаю завершения семестра?

Стэнли: Этот торт ПРОПИТАН ромом. НЕ ЕШЬ его!

Стэнли: Ты где?

Упс.

– Упс? – спрашивает Ройс, забавно хмуря брови.

Я улыбаюсь ему.

– Кажется, мы случайно съели чужой торт

– Что?

Стэнли: Агнес, ты где??

Я уверенно печатаю: «я поряке, не вонлуйс, мы с Ройсм замнимася у него! аха».

Ройс тянется за чаем, ударяет чашку о стол и проливает на свою белую футболку.

– Ох, ннет, – невнятно произносит он.

Я беру его за руку.

– С тобой все окей? Может, помочь тебе добраться до твоей комнаты?

– Я в порядке, – говорит Ройс. – Но если тебе так хочется посмотреть мою комнату, то пойдем.

– Я и правда хочу посмотреть твою комнату, – соглашаюсь я без обиняков.

– Она наверху, – неуверенно отвечает Ройс.

Мы идем к комнате Ройса и по пути встречаем несколько слуг, что в какой-то степени помогает мне вернуться на землю. Интересно, сколько людей здесь работает и живет?

И вот я стою в потрясающей, залитой светом комнате Ройса. И не могу в это поверить.

– Подожди секунду, – говорит он, ныряя, не знаю, в прихожую? Гардеробную?

Я заглядываю внутрь и убеждаюсь, что это действительно гардеробная. Обалдеть.

В глубине гардеробной с грохотом открывается дверь.

– Я переоденусь, – говорит Ройс. – А ты пока устраивайся поудобнее.

Я брожу по его комнате, разглядывая серые и кремовые тона интерьера, которые время от времени нарушаются цветными вкраплениями гравюр или фотографий в рамках. Я рассматриваю книги (манга, книги Дэвида Уоллиамса, всю серию о Перси Джексоне, пару романов Ханны Алкаф, множество научно-популярных книг и учебников). И кровать, аккуратно застеленную и очень уютную. Подхожу, провожу пальцами по клетчатому покрывалу и сажусь. Мне приходится бороться с желанием уткнуться лицом в подушку Ройса и вдохнуть в себя его чертов запах.

«Ну-ка прекрати», – уговариваю я себя. Поворачиваюсь и смотрю на минималистичную прикроватную тумбочку, на которой стоит только небольшая круглая лампа с регулируемой яркостью, часы Apple и маленькая серебряная фоторамка, зажатая между пушистым плюшевым сурком и мягким коричневым мишкой, а также коробка салфеток с логотипом танцующего лемура.

Любопытство берет надо мной верх, и я тянусь за фоторамкой. Это студийное фото молодого человека лет двадцати рядом с неуклюжим мальчиком лет десяти, в котором я сразу узнаю Ройса.

– А вот и я, – говорит Таслим.

В панике я роняю фотографию.

– Прости, – щебечу я. – Я не шпионю, честное слово.

– Все нормально. – Он видит вопрос в моих глазах и вздыхает. – Это мой брат.

Ройс берет фотографию, которую я протягиваю ему.

– Вообще-то, мой старший сводный брат.

Я вижу, как Ройс сжимает рамку с фотографией, и понимаю, что они были близки.

– Он выглядит намного старше тебя, – осторожно говорю я.

– Так и есть. Он старше на девять лет. Его мать погибла в аварии, и отец снова женился – на моей маме, а потом у них родился я. – Губы Ройса изогнулись в полуулыбке. – Запасной.

Каждое его слово звучит тяжело. Я молчу, мне хочется, чтобы он продолжал говорить.

Ройс обводит пальцем лицо своего брата.

– Это единственная его фотография, оставшаяся во всем доме. Моя мать убрала все фото с ним и сохранила, когда… когда он ушел. Тогда мы жили в Джакарте.

– Ушел? – спрашиваю я, не до конца понимая, что Таслим имеет в виду.

– Да. – Голос Ройса становится хриплым. – Он… он ушел из дома много лет назад.

– Вот черт! И что… где…

– Не знаю. Он был старшим сыном моего отца, который и сам – единственный ребенок в своей семье. Поэтому моего брата с рождения готовили к тому, чтобы возглавить определенную отрасль семейного бизнеса. Он учился в лучших школах региона, затем в Стэнфордском колледже, потом получил степень магистра делового администрирования в Гарварде, а затем сразу же приступил к работе. Все шло как по маслу, а потом… около пяти лет назад брат ни с того ни с сего с-сорвался, – теперь Ройс уже шепчет. – Сказал нам, что не хочет иметь ничего общего с семейным бизнесом, что ненавидит давление, и – бац! – всем пока. Ушел. Даже не захотел сказать, куда направляется. С тех пор я его не видел.

Ройс вцепился в серебряную рамку мертвой хваткой, и казалось, что она разлетится вдребезги, если я сделаю неверное движение. Я накрываю его руку своей и слегка сжимаю. Его пальцы расслабляются от моего прикосновения.

– Мне так жаль… А что случилось потом?

Ройс опускает голову.

– Мой отец был так зол, что его хватил удар и он почти месяц пролежал в больнице. – Таслим с силой вдыхает и выдыхает. – А затем заработала наша бизнес-машина, скрывая информацию об исчезновении брата и инсульте отца, потому что одна только болезнь могла привести к падению курса акций, даже обвалить его. Потом они просто… просто тихо заменили брата в компании и перестали упоминать его в пресс-релизах. Распространили одну мутную историю, что он ушел в монастырь, а может, это и правда, может, именно это и произошло. – Ройс закрывает глаза. – Брата вычеркнули из завещания и из нашей жизни, как будто его никогда и не существовало. Однажды я просто проснулся, и… оказалось, что даже его имя стало табу. Его вещи убрали, фотографии уничтожили. А потом… когда мне исполнилось двенадцать, пришлось взять на себя все его прежние обязанности. Посещать бизнес-курсы, академические программы, уроки шахмат, – иронией в его голосе можно было резать стекло, – уроки гольфа. Еще я занимаюсь бизнесом, сопровождаю отца на собраниях, конференциях и так далее. В общем, они все поставили на запасного. – Он смеется тихо, горько. – Так что теперь все пресловутые яйца в одной корзине – моей. А знаешь, почему… почему мы переехали в Куала-Лумпур, откуда родом моя мама, а не остались в Джакарте?

Я качаю головой, и желудок у меня сжимается.

– У меня случился… срыв.

– В смысле?

Лицо Ройса кривится, и он понижает голос.

– Прошло полгода после того, как мой брат ушел от нас… бросил меня, и все дома делали вид, что его никогда и не было. Меня заставляли ходить на г-гребаные миникурсы МВА, на уроки китайского и французского, отправляли в корпоративные поездки на лыжные курорты и выезды на сборища юных лидеров YPO[39]. Я просто… потерял самообладание. – Таслим сжал кулаки, забыв о фоторамке на коленях, дыхание стало прерывистым. – Они приехали в школу, чтобы забрать меня, и я просто… Я… просто начал кричать.

Мое сердце остановилось.

– Я… я кричал, кричал и кричал посреди класса. Учителям пришлось тащить меня в медпункт, чтобы школьный врач помог мне. Родители были в шоке. Я не хотел этого, но мне было всего двенадцать…

Я схватила его за руку, жалея, что не могу обнять.

– Ройс, ты вовсе не обязан оправдываться за то, что произошло, – говорю я, и сердце у меня сжимается так сильно, что на глаза наворачиваются слезы. – Ты ни в чем не виноват. С тобой случилось нечто травмирующее, и никто не оказал тебе никакой поддержки. Тебе было всего двенадцать.

Я замолкаю, пораженная, когда до меня наконец доходит ошеломляющая истина: я тоже пережила нечто травмирующее – несколько лет я жила с матерью, у которой было психическое расстройство, и никого особо не волновало, как я с этим справляюсь. Даже меня саму. И я не могу винить своих близких за то, что они сделали вид, что ничего не происходит, особенно сейчас, когда кажется, что мир только-только начинает терпимо относиться к теме психического здоровья.

Наши взгляды встречаются.

– Спасибо, – отвечает Ройс.

Он собирается с духом, прежде чем заговорить снова.

– Именно поэтому мы и уехали. Родители ни за что не смогли бы сохранить лицо, если бы жили в Джакарте. Там очень маленькое сообщество, а с двумя «сумасшедшими» детьми… – Ройс обрывает фразу, жестом изображая в воздухе кавычки на слове «сумасшедшими».

Я скрещиваю руки на груди.

– Ненавижу это слово, – тихо говорю я. – Моя мама… Ее называли сумасшедшей при мне, когда она в слезах забирала меня из школы. Дети, даже учителя.

Я в первый раз рассказываю об этом и не хочу останавливаться. После того как я уткнулась лицом Таслиму в промежность… теперь уж все равно.

– Так не должно быть. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это. – Ройс слегка сжимает мою руку.

– И что они с тобой сделали? – спрашиваю я, почти боясь его ответа.

– Родители так беспокоились, что заключили меня в стальные сети и отправили к специалисту по психическому здоровью для обследования. Вот, можешь полюбоваться.

Он подходит к двери и указывает на замок, представляющий собой обычные рычажки.

– Видишь этот замок? Ключа у меня нет. Двери в мою комнату не запираются. Даже в ванной. – Ройс замолкает и невесело улыбается. – Родители мне не доверяют. Боятся, что у меня снова случится срыв. – Глаза у него стеклянные, невидящие.

У меня такое чувство, будто кто-то ударил меня в живот. Внезапно комната показалась мне слишком тесной, пространство стало маленьким, похожим на пещеру. А моя мама? Ведь я поступила с ней так же, разве нет? Ходила вокруг нее на цыпочках, обращалась с ней как с ребенком, хотя в этом уравнении ребенком была лишь я.

Я чувствую себя неважно по многим причинам, и не только потому, что случайно «напилась». Если ром так действует, лучше я больше никогда не буду пить… по крайней мере до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать.

– Слышь, чувак, ну я вовсе не этого ждала, когда попросила показать твою комнату, – говорю я, пытаясь разрядить обстановку.

Потому что мне не хочется быть девушкой, которая заставляет Ройса Таслима плакать в его собственной спальне. Это работает: он криво усмехается.

– Поверь, я и сам не так представлял себе этот день. У меня были другие планы.

Ройс снова присаживается рядом со мной на кровати.

– В любом случае именно поэтому я участвую в таком количестве дел, в большинстве внеклассных мероприятий и выматываю себя, чтобы преуспеть во всем. Это единственный способ заставить моих родителей ослабить бдительность. Для них успех равносилен нормальности. Поэтому я показываю им то, что они хотят видеть, и научился делать так, чтобы это работало на меня. – Он пожимает плечами. – Благодаря этому у меня всегда есть отговорки, если я захочу провести вечер наедине с собой в каком-нибудь комедийном клубе: занятие с другими студентами по программе «Равный равному», русские киномарафоны, тренировка по метанию копья! Маркус, Киллиан, Шайам, моя команда, – они по очереди прикрывают меня. Меня высаживают у них дома, они заверяют моих родителей, что позаботятся обо мне, а я потом уезжаю на такси…

Я мысленно вижу, как люди, которых я считала его друзьями – «капризными богатенькими качками», стояли рядом с Ройсом и придумывали для него оправдания, приглашая его в гости, делая все возможное, чтобы их друг мог выпустить пар. Нет, дело было не только в этом – Ройс любит стендап так, как я люблю бегать. Я понимаю эту страсть. Будь я на его месте, тоже делала бы все возможное, чтобы сохранить свое «тайное убежище». Я понимаю Рэя Лима и думаю, что теперь понимаю и Ройса Таслима.

Я кладу руку ему на плечо:

– Ройс?

– Да?

– Мне очень, очень жаль, что твоя семья поставила тебя в такое положение. Жаль, что с твоим братом произошло… такое. И с тобой. – Я заставляю себя посмотреть ему в глаза, даже если при этом у меня перехватывает дыхание. – И… правда очень ценю, что ты мне рассказал про это.

– Спасибо, что выслушала, – говорит Ройс. – Я боялся, что ты будешь думать обо мне хуже, если я расскажу тебе о своем прошлом.

– Вовсе нет. На самом деле, мне кажется, что теперь ты нравишься мне больше.

– Отлично. Хотя…

В глазах у него что-то меняется. В них читается вопрос.

Я краснею и опускаю руку.

– А твой отец? Как он сейчас себя чувствует? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал беззаботно.

– После инсульта папа так и не оправился полностью. На самом деле он сейчас в Швейцарии и ему проводят экспериментальное лечение стволовыми клетками. Результаты должны были быть многообещающими, но на прошлой неделе у него случился небольшой приступ. Пожалуйста, не говори никому.

Я киваю: никогда бы не стала использовать эту личную информацию против него.

– Спасибо, что поделился со мной, Таслим. Это… очень, э-э, личное, – говорю ему после небольшого колебания.

Да я прям мастер красноречия.

Ройс улыбается.

– А тебе не кажется, что пришло время называть меня Ройсом?

– Ройс, – пробую я, и лицо у меня вспыхивает от новизны и интимности его имени.

– Мне нравится, как ты произносишь мое имя, – говорит он теперь без иронии.

– Ты тоже можешь называть меня Агнес.

Таслим одаривает меня своей привычной полуулыбкой.

– Ты разве не заметила, что я уже давно так тебя называю?

Я задумываюсь. Да, да, точно, так оно и было. И мне это нравится, даже больше, чем следует. Ройс придвигается ближе ко мне и протягивает руку, чтобы поставить рамку обратно на тумбочку, но не отодвигается. Мы слишком близко друг к другу. И недостаточно близко. Он прикусывает губу, и я смотрю на него, как под гипнозом. Ройс снова придвигается чуть ближе. Я жду, что вот-вот раздадутся тревожные сигналы, которые прикажут мне отстраниться: «Бактерии! Столбняк!» Но мои мысли сейчас явно безмолвствуют, хотя внимание обостряется, чтобы уловить любое малейшее изменение в движениях Ройса. Мое сердце – птица, запертая в клетке, моя кровь течет одновременно и слишком медленно, и слишком быстро. Матрас прогибается, и наши пальцы соприкасаются. Я не отстраняюсь, и Ройс берет меня за руку и переплетает свои пальцы с моими. Я смотрю на наши сцепленные руки, завороженная ощущением его слегка мозолистого прикосновения.

– Послушай, – говорит Ройс каким-то незнакомым голосом, которого я никогда раньше не слышала. – Прежде чем ты меня накормила тортом, я хотел тебе кое-что сказать. Это насчет…

Очень громкий стук в дверь заставляет нас отскочить друг от друга.

– Tuan! Tuan![40] Вы здесь? Semua baik[41]? Может, нам следует зайти и помочь, вдруг вы потеряли сознание?

Чары рассеиваются; Ройс откашливается.

– Мы, э-э, должны спуститься вниз, пока прислуга не вызвала домой маму. Их проинструктировали, чтобы они присматривали за нами на случай, если мы, э-э, решим согрешить. – Он произносит это с ноткой веселья в голосе.

Я киваю, стараясь выглядеть беззаботной, хотя мое сердце все еще бешено колотится от того, что, как я думала, должно было произойти. Наверное, это из-за торта, убеждаю я себя. «Возьми себя в руки, не забывайся. Даже слуг проинструктировали, чтобы они держали вас с Ройсом подальше друг от друга». Мы должны сохранять обычные дружеские отношения и только.

– Тогда давай вернемся в гостиную, к алгебре, Ройс, – отрывисто говорю я, уже направляясь к двери.

– Конечно, Агнес, – отвечает он, немного смущенный моей внезапной холодностью.

Мы заканчиваем занятия, а затем я отправляюсь домой к Стэнли, который всерьез расстроен и которого я успокаиваю, помогая ему приготовить бисквит на масле – без алкоголя (потому что весь ром он израсходовал на предыдущий пирог).

А потом, когда мама возвращается с приема у врача, ее глаза светятся какой-то тайной радостью, я подхожу к ней и обнимаю.