РТас (Идентификатор игрока: Застенчивый тактик) принял ваше приглашение присоединиться к игре Counter Flash.

* * *

Тавлин: Привет всем! Снимаю видео для сторис, чтобы сообщить вам, что мы, «Вспышки-крутышки», завтра идем на каток, чтобы немного сплотиться перед чемпионатом штата! Приходите посмотреть, как мы наматываем круги.

Сурайя: (наклоняется, чтобы поцеловать Тавлин в щеку): Йа, хабиби[29]!

Кима: Вперед, команда!

* * *

– У тебя много друзей, Рози? – спрашиваю я сестру в субботу, когда мы смотрим реалити-шоу «Королева моря», в котором норвежские фермеры-лососеводы соревнуются в… лососином превосходстве? Или новое шоу «Дикие, но приличные» в потрясающем месте на Карибах, где участники притворяются весьма озабоченными, но награду получают за то, что в итоге не переспали друг с другом. А на самом деле шут их знает.

– Да, – без колебаний отвечает Рози. – Просто толпы. Иногда они еще пытаются набиться в лучшие друзья, но я говорю им, чтобы занимали очередь и менялись. Это так утомительно.

– Правда? – спрашиваю я, и желудок у меня сжимается.

– Да, – кивает Рози. – А почему ты спрашиваешь?

– Просто так, – отвечаю я. – И так было всегда? С тех пор, как вы со Стэнли переехали из Америки в Малайзию?

– Да-а-а. Это называется «обладать пригодным обаянием».

Я не поправляю «пригодное» на «природное», а размышляю.

– А у меня, кажется, всех друзей сквозняком сдуло.

– О, – удивляется Рози. – Но у тебя же есть Зи?

– Есть, но я говорю не про близких друзей, а, скорее, про подружек, с которыми можно потусить и пообщаться.

– А-а, «Вспышки-крутышки»? – спрашивает Рози, и в ее голосе слышится восхищение. – Да, они такие классные. Хорошо, что ты не с ними, а то бы все испортила.

– Рози! – рявкаю я.

– Ладно, ладно, извини. Я просто шучу. – Она задумывается. – Хм. А ведь и правда, после аварии я больше их не вижу рядом с тобой в школе. – Рози бросает на меня проницательный взгляд. – Как думаешь, почему?

– Понятия не имею. И вообще, по сути, это не моя проблема.

– Ага, ага. Уверена?

– Абсолютно. – Я напряженно размышляю. – Знаешь, мне кажется, что после всего, что произошло, они просто… ну… не знают, стоит ли им меня беспокоить, напоминая об, э-э, инциденте.

Ну, конечно! Точняк! Наверняка причина в этом: я же не давала им знать, что хочу потусоваться!

Поэтому я прихожу на каток и как бы невзначай прячусь за автоматом с напитками и подглядываю за подругами, которые смеются, описывая дикие круги вокруг друг друга.

Вообще-то мне не следует следить за «вспышками», но как еще я могла бы с ними встретиться? Я знаю, что они очень заняты на тренировках и, возможно, просто пытались дать мне время оправиться от травмы и все такое. Вот почему я пришла сегодня на каток: показать им, что снова готова потусить с ними, как обычно, даже если не участвую в соревнованиях.

Это не тот ледовый каток, где команда обычно проводит тренировки. Этот находится в небольшом пригородном торговом центре в шикарном районе, совершенно новом и еще более дорогом, чем предыдущий. Цена за вход, даже после моих торгов с парнем за кассой, которому я сказала, что на самом деле не собираюсь кататься на коньках (да у меня и разрешения не было), была умопомрачительной. Несмотря на все мои возражения, он настоял, чтобы я заплатила полную стоимость, хоть и со скидкой для студентов, но все равно грабительскую. Очевидно, правила есть правила, что и сказала девушка за стойкой проката коньков, когда я сказала ей, что не планирую надевать коньки и они мне нужны только для показухи. Я не удивляюсь, когда она протягивает мне пару, которую, как я подозреваю, не дезодорировали после их последнего использования.

Я присаживаюсь и делаю вид, что завязываю шнурки, когда девочки, все одиннадцать, вываливаются с катка беспорядочной толпой, визжа и болтая.

– Привет, – говорю я непринужденно, совсем не так, как сказал бы тот, кто следит за своими подругами.

Болтовня прекращается, и они все как один поворачиваются ко мне.

– О, привет, Агнес, – произносит Кима Ли, широко распахнув глаза. – Ты… ты собираешься кататься в таком состоянии?

– Я… – поднимаю правую ногу, ту, которую повредила, и спрашиваю: – А ты видишь гипс?

– Но тренер говорит…

– Ну, я в порядке, – бодро отвечаю и встаю на коньки.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы не взвизгнуть, когда острая боль пронзает мне ногу. Плюхаюсь обратно на скамейку, как я надеюсь, легко и беззаботно.

– Девочки, а, может, вы тоже вернетесь? Покатаемся вместе?

– Э-э… – Сурайя оглядывается по сторонам. – Мы идем в кино.

Пауза.

– Что будете смотреть? – спрашиваю я, но не весело.

– «Секретные операции пятьдесят пять: город убийств», – говорит Кейси Лим. – Ну, знаешь, с Чарли Маклейном.

Чарли Маклейн – новый актер, которого Голливуд состряпал в лабораторных условиях, смесь Криса Хемсворта и одного из других Крисов.

– Ух ты, звучит круто! Я еще не видела, – заявляю я.

Но никто не приглашает меня присоединиться, и тело пронзает другая боль, а ноги дрожат. Я рада, что сижу.

– А почему меня не позвали? – наконец выдавливаю я, чтобы прервать неловкое молчание, повисшее между нами. – В школу я вернулась больше двух месяцев назад. Предлагала вам встретиться, посидеть где-нибудь, даже несколько раз приглашала вас всех посмотреть, как я выступаю в стендап-шоу. Разве мы не друзья?

Опять молчание.

– Хочешь знать правду? – наконец спрашивает Тавлин.

– Да, – немедленно отвечаю я. – Я смогу ее принять.

Девушки обмениваются взглядами, которые, по сути, указывают, кто должен говорить от имени группы. Тавлин, которую, как я слышала, назначили капитаном команды вместо меня, делает глубокий вдох.

– Честно говоря, немного удивительно, что ты считаешь нас друзьями. В смысле, мы обожаем тебя как нашего капитана, само собой.

– Да, само собой, – эхом повторяет Сурайя.

– Когда ты рядом, команда становится лучшей, – кивает Тавлин. – Но мы не думали… никогда не думали… Ну, мы всегда считали, что мы тебе не нравимся.

– Вы мне не нравитесь?! – рявкаю я, потом прихожу в себя. – Это… Как? Что? – спрашиваю я весьма красноречиво.

– Да, согласна, – говорит Сурайя.

Холли Той из запасной команды обменивается взглядом с Тавлин.

– Честно говоря, даже просто быть рядом с тобой тяжело, – говорит она, прокашлявшись. – Ты всегда какая-то напряженная, Агнес.

– Я? Напряженная?

Вот это новость!

– Ты нам, конечно, нравишься, – отвечает Тавлин, радуясь своему триумфу в качестве новой королевы пчел. – Например, как капитан. Ты была очень хороша.

– Лучшая, – запинаясь, сказала Юна Шастри. – Но в своем стремлении сделать и нас лучшими ты была, э-э, слишком сурова с нами.

– Да, вся такая грозная, – говорит капитан Очевидность-мачевидность, она же Сурайя. – Ты ведь и правда все время на нас давила. И вы с тренером Эверестом подпитывали друг друга этой энергией. Даже он теперь немного подуспокоился. Тренер, конечно, до сих пор раздражительный, но уже не такой напряженный. И не такой жестокий.

– А как ты лютовала на эстафетных дистанциях! С этой своей деланой улыбкой, – добавляет Холли.

– А глаза, – подхватывает кто-то из девочек.

– Я всегда ужасно нервничала из-за тебя накануне соревнований, – пискляво выкрикнула Кима.

– Да, глаза прям жуть! – соглашается еще кто-то.

– И всякий раз, когда мы соревновались индивидуально, боже мой, – говорит Юна. – Ты не умеешь проигрывать даже в тех редких случаях, когда кто-то из нас опережал тебя.

– Я вообще не видела, чтобы ты хоть иногда смеялась, только когда радовалась победе, – продолжает Холли.

– Да. И потому мы не знали, как реагировать на сообщения о твоих выступлениях в стендапе, – бормочет Кима и морщится, избегая встречаться со мной взглядом. – Не пойми меня неправильно, – говорит она, и это явный признак, что сейчас будет больно, – но, ммм, ты не смешная, Агнес.

Не смешная? Что за чушь? Может ли чат-бот Кима считать меня несмешной?

– Поэтому мы и не захотели прийти на твои выступления, – подводит итог капитан Очевидность Сурайя, полируя топор, прежде чем снова взмахнуть им. – Если не считать… отсутствия дружбы.

Я уговариваю себя не раскисать. Не сдаваться! Хотя удары сыплются со всех сторон. Опускаю голову и пытаюсь зашнуровать ботинки, чтобы не разрыдаться перед людьми, которых раньше считала своими друзьями, своей командой.

– Послушай, Агнес, – мягко произносит Тавлин. – У нас классная команда, и это благодаря тебе. Мы ценим тебя, честно! И ты была отличным капитаном.

– Просто… как человек… ты нам не нравишься, – продолжает Кима.

– Прости нас, – говорит Юна.

Снова воцаряется тишина, только теперь внутри меня ожил маленький человечек, который воет и рвет все вокруг на мелкие кусочки, но я подавляю свои эмоции и смотрю на них снизу вверх.

– Все в порядке, – спокойно отвечаю я.

– Что ж, думаю, еще увидимся, – заканчивает наш разговор Кэсси.

Девушки бормочут свои покаянные извинения, а я пытаюсь изобразить на лице человеческую улыбку и провожаю их взглядом в кино, где они купят попкорн и диетическую колу, чтобы перекусить, пока будут сплетничать о встрече со своим печальным, сломленным (во всех смыслах) бывшим капитаном, которая считала себя их другом. Считала, что была одной из них.

Я сжимаю кулак, испытывая то ярость, то отчаяние, то выворачивающее наизнанку смущение, которого у меня не бывает даже тогда, когда я взрываюсь на сцене. Поделом мне за то, что потеряла бдительность. За то, что думала, что могу быть такой же, как они. Я сморкаюсь в ладонь, надеясь, что люди подумают, что я чихаю, а не пытаюсь скрыть слезы.

– Эй, приветик, – произносит дружелюбный голос.

Я поднимаю глаза и с изумлением смотрю на Верна в униформе уборщика: застегнутая на пуговицы рубашка с короткими рукавами и брюки темно-синего цвета в тон с потертыми заплатками.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами, поднимает метлу, словно меч, демонстрируя татуировку в виде цветка на правом бицепсе, выглянувшем из-под рукава.

– Я здесь работаю. Ну, одно из мест, где я работаю. – Верн садится рядом со мной, достает, я надеюсь, чистую салфетку из глубины бокового кармана и торжественно протягивает мне. – Сильно ударилась?

Что-то в том, как он это говорит, обезоруживает меня. Я должна была бы чувствовать себя униженной, рыдая на людях. Вместо этого меня переполняет чувство родства. Я громко сморкаюсь.

– Можно и так сказать.

Верн молчит, я тоже, и через пару минут почти прихожу в норму, только ярость все еще кипит где-то на заднем плане.

– А что это за девушки были? – интересуется Верн.

– Учимся вместе.

– О-о, – даже в одном этом звуке слышится презрение. – Они что, издеваются над тобой? – спрашивает он, будто теребя обрывок фразы, все тем же небрежным тоном.

Я закусываю губу. Не хочу говорить об этом, но когда смотрю на Верна, то вижу в его глазах только сочувствие. Каким-то образом, интуитивно, я чувствую, что он бы понял, через что я прошла, поэтому рассказываю ему все, что произошло. Не приукрашивая. Выплескивая все унижение наружу.

Верн складывает руки на груди, и уголки его губ кривятся в усмешке.

– Получается, в свое оправдание, что их не было рядом с тобой, они привели аргумент, что ты слишком хорошо справлялась со своей работой?

Я сухо усмехнулась.

– Девочки сказали, что не звонили, потому что я никогда не впускала их сюда. – Я показываю на свое сердце.

Он делает недоверчивое лицо.

– И это все? – Верн усмехается и смотрит на меня. – Не верь их оправданиям. Они просто кучка избалованных, глупых детишек. И, что еще хуже, у них не хватает ни честности, ни мужества, чтобы сказать правду тебе в лицо.

Я затаила дыхание, загипнотизированная тем, что он говорит.

– В смысле?

Да, Верн, расскажи мне подробнее. Помоги понять.

Он вздыхает и проводит рукой по своим темным, слегка волнистым волосам.

– Послушай, жаль, что именно мне приходится разубеждать тебя в этой твоей фантазии, но они не смогли сохранить дружбу, потому что им было все равно. Вот и все. – Пальцы Верна начинают нетерпеливо барабанить по колену. – Правда в том, Агнес, что ты не такая, как эти девочки, даже если ходишь с ними в одну школу. Они из другого мира, и что бы ты ни делала, ты никогда не будешь одной из них. Поэтому они не хотят прилагать никаких усилий.

Я вижу себя на беговой дорожке в одежде, купленной в секонд-хенде или в комиссионке, с залатанным, потрепанным рюкзаком, с которым хожу последние два года, и с типа «винтажными» часами Casio, про которые говорю, что очень их люблю (на самом деле притворяюсь). В то время как все в школе щеголяют с новейшими «умными» или дизайнерскими часами стоимостью в несколько зарплат, иногда и больше. А моя униформа – единственное, что у меня было общего с ними, – это иллюзия. Мы не из одного теста, о нет, совсем нет. Я с самого начала не вписывалась в их компанию.

Верн улавливает каждую мою мысль. Я никогда не умела сохранять бесстрастное выражение лица. Его рука накрывает мою и сжимает.

– Все в порядке, просто забудь о них. Как думаешь, у кого-нибудь из этих девушек есть хотя бы половина того мужества, которое есть у тебя? Смогут ли они говорить со сцены то, о чем рассказываешь ты?

Я усмехаюсь, вытирая набежавшую слезу.

– Будто я что-то умное говорю на сцене. Я же не на конференции TED[30] выступаю. Так… всякие глупости, чтобы рассмешить людей.

– И? Ты думаешь, рассмешить – это легко? Как вызвать и любую другую эмоцию в человеке?

– Н-не знаю.

Верн возмущенно качает головой.

– Ты наверняка слышала эту банальную фразу: «Смех – лучшее лекарство»? Даже когда люди унижают тех, кто заставляет их смеяться, в самые грустные моменты большинство из нас стремится отвлечься, посмотреть что-то легкое, смешное, а не погружаться в так называемые глубокие произведения. Комедия – это мастерство. Комедия – это сила. Ты – бог, когда можешь заставить кого-то смеяться, думать, как ты. Неужели не замечала? – Он наклоняется ближе, ловит мой взгляд. – И, Агнес, ты стоишь десяти таких девушек. Точно тебе говорю. Ты слишком легко отдаешься людям, которые тебя не заслуживают.

Я чувствую решимость, с которой Верн это сказал. То, как он превратил мнение в факт. Теперь, размышляя об этом, я понимаю, что когда не знаю, что они обо мне думают, мне и наплевать на это, и жизнь снова стала просто прекрасной. Я сосредотачиваюсь и понимаю. Как только у меня появилось время поразмыслить о дружбе, я тут же начала открываться для самокопания и боли, захотела стать частью группы, превратить свою прямоугольность в идеальную округлость, которая составляла их жизнь. И тут появился Верн, которому было все равно, который не старался себя отшлифовать, чтобы соответствовать идеалу, который просто был самим собой, настоящим. Когда я смотрю на него, вижу все, чего раньше старалась не замечать, но теперь это предстает в новом свете. Мои отличия – это мои сильные стороны, которыми я могу гордиться.

– Да пошли они все на фиг, – заявляю я.

Снимаю коньки и отбрасываю их в сторону, морщась от силы удара. И пытаюсь не обращать внимания на новый приступ боли в левой коленной чашечке.

– На фиг, – снова повторяю я.

Я никогда не ругаюсь, но это похоже на заклинание силы. Верн прав: они мне не нужны. Никто из них мне не нужен. Они меня не заслуживали, а потому ничего от меня не получали.

– Пойдем. – Верн берет меня за руку.

Он выводит меня с катка, оставляет коньки на кассе и говорит, что вернет мне деньги позже, затем ведет мимо нескольких магазинов к выходу на парковку.

– Есть тут их машины? – тихо спрашивает Верн.

Я оглядываю парковку и замечаю лимонно-зеленый мини-купер, на котором ездит Кима. Кажется, она получила его в подарок на шестнадцатилетие, не пошевелив при этом и пальцем.

– Вон, – говорю я, указывая пальцем, чуть не задыхаясь от напряжения.

Верн быстро обходит парковку, на которой установлены камеры у выхода, и, прижимаясь к стенам, скользит по темному участку, предположительно, вне поля обзора камер, низко опустив голову. Все, что происходит, я вижу как в тумане: он быстро проносится мимо машины Кимы, раздается негромкий хлопок, а затем он быстро возвращается ко мне, поворачиваясь спиной к камерам.

– Что ты сделал? – спрашиваю я, хотя и так догадываюсь.

Не догадываюсь – знаю.

Верн поднимает швейцарский армейский нож и ухмыляется.

– Вернул твоих подружек с небес на землю.

– Да ты с катушек слетел, – восклицаю я, выпучив глаза.

Я не могу решить, впечатлена я или напугана.

– Ну это как посмотреть, – отвечает Верн, бросая на меня взгляд. – Не думаю, что тебе стоит бояться. Я забочусь о своих.

Ну ладно, может, я… тронута?

Его голос вновь обретает игривый оттенок.

– А теперь пойдем, я закончу смену, и сходим в кино. Что бы ты хотела посмотреть?

И я отвечаю незамедлительно.

– Может, «Секретные операции пятьдесят пять: город убийств»?

* * *

Верн: Неплохо повеселились сегодня. Если снова захочешь пообщаться, один на один или пригласить кого-нибудь еще, дай знать

Агнес:

Агнес: Мне надо закончить эссе, так что, может, на следующей неделе

Верн: Ок. Увидимся на стендапе. Идешь завтра на открытый микрофон или в другой раз?

Агнес: Завтра иду. Увидимся

Верн: