Так вот где обитает зло.

Я смотрю на здание, до которого мне пришлось идти пятнадцать минут от автобусной остановки. Два этажа из камня и дерева в окружении тщательно ухоженных газонов. У внушительных ворот из кованого железа стоит будка с двумя охранниками.

Я прижимаю к себе рюкзак и делаю глубокий вдох: я прибыла в логово Таслимов. Учитывая все, что произошло между нами на последнем открытом микрофоне в воскресенье, я не ожидала, что Ройс сдержит свое обещание стать моим репетитором, но во вторник он написал мне сообщение, дал адрес, спросил, по каким предметам мне нужна помощь, мы согласовали удобное для обоих время, и вот я тут. Если он может вести себя профессионально, то и я могу.

У меня отвисает челюсть, когда охрана подтверждает, что меня ждут, и ворота распахиваются, являя взору огромных размеров особняк, сверкающий в лучах заходящего солнца. Это, конечно, не дом. Просто санаторий какой-то. Городской курорт, раскинувшийся в одном из самых дорогих центральных районов Куала-Лумпура – Кенни-Хиллз. Я окидываю взглядом свой наряд – черные легинсы и выцветшая майка цвета морской волны – и оглядываюсь на дом: надо было надеть бальное платье или как минимум что-нибудь с перьями, чтоб уж наверняка.

Растерянная и смущенная, я робко шагаю по небольшой подъездной дорожке, во рту у меня пересыхает. Благотворительностью Ройс обычно занимается в библиотеке, но, наверное, у него были свои причины, чтобы предложить свой дом в качестве места для занятий, и, полагаю, ни одна из них не была вызвана дружелюбием.

Я звоню в дверь, и низкий, хрипловатый голос из панели домофона спрашивает, по какому делу я пришла. Я называю свое имя, и тяжелые двери открываются; женщина в черных льняных брюках и белой хлопковой тунике с длинными рукавами улыбается и пропускает меня внутрь без дальнейших комментариев. Я смотрю по сторонам, пялюсь на все как завороженная, стараясь не таращиться, но не очень получается. В доме все ослепительно прекрасно. Зеркала из матовой латуни и картины в рамах; стены с цветочным орнаментом и изготовленными на заказ шелковыми обоями, расписанными вручную; старинные ковры и парчовые подушки; изысканная мебель темного дерева. Воздух благоухает нежными цветами и, как ни странно, морем. Мы находимся прямо в центре города, но машин на улицах почему-то нет. Можно даже услышать, как шуршат листья качающихся пальм, как шелестят кусты бугенвиллии, задевающие французские двери гостиной, откуда открывается вид на идеальную лужайку, перетекающий в панораму Куала-Лумпура. И выложенный лазурно-голубой плиткой бассейн, довольно длинный, чтобы в нем можно было плавать, с трех сторон окаймленный прудом с лотосами. Каждая деталь выглядит гармоничной, ни один элемент не выбивается из общего стиля.

Горничная указывает на залитую солнцем комнату сбоку от гостиной, где рядом с небольшим прямоугольным столиком со столешницей из черного мрамора стоят два кресла. На приставном столике хромированная многоярусная подставка с тарелками румяных лимонно-желтых макарун, почти перламутровых в своей красоте, в окружении стеклянных баночек с печеньем и батончиками мюсли, кувшинов с мятной и огуречной водой, а еще огромный кусок коричневого пирога. Ройс сидит спиной ко мне, и мое сердце замирает – от отвращения, конечно, – при виде его волнующе красивой позы. Я восхищаюсь этими линиями так, как восхищался бы любой спортсмен, то есть с подчеркнутой клинической отстраненностью.

– Ты вовремя, – замечает он, когда я сажусь.

– Конечно, – отвечаю я. – С чего бы мне опаздывать?

Вообще-то, я планировала опоздать минут на десять, но общественный транспорт сегодня почему-то работал как полагается, нарушив мои планы, и в итоге я заявилась даже на пятнадцать минут раньше.

Таслим пожимает плечами, и губы у него подергиваются.

– Я думал, ты опоздаешь нарочно.

– Это было бы недостойно.

Такое ощущение, что он видит меня насквозь, будто я из рисовой бумаги. Ройс приподнимает бровь, и этот взгляд почему-то только подчеркивает симметрию его лица, что, конечно, раздражает меня еще больше.

– Хорошо выглядишь.

Я опускаю взгляд на свой наряд.

– Ну да, – говорю я и обвожу рукой вокруг себя. – Так ты пытаешься произвести на меня впечатление или что-то в этом роде?

Теперь настала его очередь смутиться. Лицо Ройса заливает легкий румянец.

– Мы могли бы остаться в библиотеке, но я подумал… Здесь у нас стулья более эргономичные, и, э-э, тебе после аварии и всего остального, да, в библиотеке же деревянные стулья…

Интересно, это настоящая причина или легкое запугивание? Я ерзаю на месте и решаю, что, возможно, он прав.

– Спасибо, – отвечаю я.

– Кроме того, у меня тут куча вкусняшек. Вот макаруны Ladurée, свежеиспеченное сахарное печенье и банановый пирог, если захочешь. Пирог я, э-э, – Ройс откашливается и убирает волосы со лба, – сам испек.

Лед внутри меня тает.

– Приятель, это я должна тебя кормить за то, что ты меня учишь, а не наоборот. – Я роюсь у себя в рюкзаке. – Вот, держи, это тебе. – Я кладу на стол упаковку подтаявших мармеладных мишек Haribo, которые в ретроспективе кажутся мне не совсем подходящими. Да что уж – совершенно неподходящими. Я вжимаюсь в сиденье, что непросто, потому что стулья и в самом деле очень удобные и эргономичные.

– Спасибо, – благодарит Таслим, принимая мое скромное подношение и по какой-то причине краснея еще сильнее. – Хочешь пирог?

– Да, пожалуй, – отвечаю я, с сомнением разглядывая десерт.

Ройс отпиливает кусочек от того, что, по идее, должно быть мягким и рассыпчатым пирогом, и с громким стуком кладет на тарелку. Золотой Мальчик не очень похож на пекаря, но вдруг? Ройс – выдающийся спортсмен, отличник и красавец (объективно), может, он еще и прекрасный пекарь.

Я беру себя в руки и послушно откусываю кусочек. Триумф во мне борется за превосходство с отчаянием. Пирог – жесткий, как брусчатка, но я проглатываю его и растягиваю губы в улыбке лучшего в мире гостя.

– Вку-вкусно, – с трудом выдавливаю я.

Таслим опускает взгляд.

– До вчерашнего дня я никогда не пек, – застенчиво произносит он.

«Оно и видно», – думаю я, но вслух не произношу. Теперь понятненько, что, если дело дойдет до конкурса, его modus operandi[27] будет заключаться в том, чтобы отравить конкурентов. Но ему неизвестно, что я выросла, питаясь тем, что готовила мне мама. Так что этот пирог мне не страшен. Я кладу еще один кусочек в рот и жую, с энтузиазмом хрустя, чтобы показать ему, что альфа – это я, а не он.

– Ммм, восхитительно, – говорю я и жестом показываю вокруг себя. – И дом у вас красивый.

– Спасибо.

Я оглядываю стены, увешанные фотографиями. В основном это фото родителей Ройса и его самого, разбавленные несколькими снимками, как я полагаю, дальних родственников.

– Вау, это все клан Таслимов?

– Нет, – коротко отвечает Ройс после секундного колебания.

Полагаю, время обмена любезностями истекло, поэтому я достаю учебник и тетрадь. Ройс делает то же самое.

В комнату входит служанка с напитками, женщина лет шестидесяти с суровым лицом, одетая в льняной костюм самфу[28] светло-серого цвета. Она коротко кивает мне, прежде чем напомнить Ройсу на малайском, что у него встреча с мастером Чжаном.

Таслим вздыхает и благодарит ее.

– А кто у нас мастер Чжан? – спрашиваю я обычным голосом, вспоминая просьбу Зи раскопать компромат на Ройса.

– Мой учитель по шахматам.

– Нефигасе.

– Вот именно, – отвечает он.

– Поверить не могу, что тебе приходится посещать уроки шахмат.

– Я тоже. Ненавижу шахматы. Но, видимо, это полезно для развития логики и чего-то там еще.

– Я вообще ненавижу учиться, – признаюсь в ответ. – Вот было бы здорово просто проспать остаток школьной жизни и проснуться в период всего хорошего.

Ройс с интересом смотрит на меня:

– И что мы называем хорошим, мисс Чан?

– Трудовую зрелость, – отвечаю я и думаю, как было бы здорово иметь деньги и свободу – это и означает победу.

– И о какой работе ты мечтаешь?

Я стряхиваю воображаемую ворсинку с воротника своей футболки.

– Ты правда хочешь знать?

– Да, хочу, Чан, – говорит он. – Мне нужно знать, чего хочет мой ученик, чтобы согласовать свою стратегию с его целями.

– Если не хочешь, чтобы я тебя прикончила, не смейся.

Лицо у него становится серьезным.

– Ни за что и никогда. – Ройс делает паузу, и на его губах появляется едва заметный намек на улыбку. – Особенно на твоих выступлениях.

Я разражаюсь отрывистым смехом, как и он. Напряжение рассеивается. В ответ я дарю ему искреннюю улыбку.

– Окей, Чан, а теперь серьезно.

Я шумно выдыхаю.

– Спортивный менеджмент на национальном уровне, а если не получится, физиотерапия.

– Ты правда хочешь стать физиотерапевтом?

– Ой, ну не делай вид, что ты шокирован! Это связано со спортом, так почему бы и нет?

– Работа мечты – это не «почему бы и нет». Она должна быть такой, чтобы «ничего-другого-и-рядом-не-стояло». Итак, на самом деле, о какой работе ты мечтаешь?

– У меня нет денег, чтобы мечтать, – говорю я ему.

Таслим смеется. Он действительно думает, что я шучу.

– Не, ну давай серьезно, о какой?

Я закрываю глаза. Может, он добавил немного сыворотки правды в пирог, потому что я рассказала ему о своей тайной и несбыточной мечте.

– Я бы хотела зарабатывать на жизнь писательством, понимаешь? Пока не знаю, в каком качестве, но определенно на постоянной основе, и еще, может, преподавать немного на стороне. Мне нравится работать – играть – со словами. Нравится, когда заменяешь одно-единственное слово, и предложение будто вспыхивает и начинает переливаться красками. – Я умолкаю. – Ой, что-то я глупостей наговорила. Забудь. Все это не имеет значения. Я должна быть практичной, а физиотерапия не содержит в себе рисков и в ближайшем будущем ее не заменят никакие роботы. – Я морщусь. – Или искусственный интеллект.

– Это вовсе не глупости, если именно этого ты хочешь, – говорит Ройс. – Я просмотрел несколько уроков Зи по макияжу… ну, знаешь, те, что записаны в соавторстве с тобой. У тебя талант.

Я краснею от его теплой похвалы.

– А ты? О какой работе ты мечтаешь?

– Стендап-комик, – без колебаний отвечает он.

Ройс смеется, но смех у него какой-то грустный.

– Да, это моя мечта… такая вот…

– Уверена, что если бы ты захотел…

– Давай сменим тему, – говорит он, и в его голосе слышатся резкие нотки. – То, чего я хочу, не… – Ройс проводит ладонью по лицу, и когда убирает руку, выражение его лица становится прежним. – Так вот, чтобы ты знала. Если собираешься стать физиотерапевтом, тебе придется полюбить физику.

Я киваю, хотя мои мысли витают где-то далеко. Забавно думать о Ройсе – о Ройсе Таслиме – у которого есть мечты и желания, которые он не может осуществить и тоже оказывается заперт в ловушке, хотя, возможно, я проецирую. В такую ловушку мог попасть только Ройс. Сама жизнь поймала его.

Таслим возвращается к плану урока.

– Кстати, я рад, что у меня появился шанс позаниматься с тобой. Всегда хотел узнать тебя получше.

– Да неужели? И почему? – Я удивленно моргаю.

– Не знаю… Ты гуляла по школе с Зи, вы смеялись и болтали, и я подумал: «Вот идет девушка, которая и труп готова спрятать ради своей подруги».

– Хм, вот уж действительно странная характеристика для начала.

– Окей, тогда так: ты похожа на человека, с которым хочется подружиться.

Я краснею.

– Спасибо.

Ройс открывает учебник, и теперь его голос звучит по-деловому.

– Нам пора начинать.

Он начинает бубнить какую-то скучную ерунду про уравнения, и мои мысли уплывают в сторону, противоположную от физики, но не физики тела. Я ловлю себя на том, что смотрю на изгиб его бицепса, на плавное напряжение мышц под загорелой кожей не так уж и отстраненно, и так сильно щиплю себя под столом, что на глаза наворачиваются слезы.

И в этот момент Ройс бросает на меня случайный взгляд.

– Надеюсь, ты плачешь не из-за физики, – бормочет он, – и не из-за меня.

– Это судороги, – вылетает у меня без запинки.

О черт, вдруг он подумает, что у меня…

– Это не те судороги! – поспешно добавляю я. – Просто у меня задница затекла!

Его взгляд падает на мою попу, и на его лице мелькает выражение, которое я не могу расшифровать. На мне мои самые неподходящие легинсы для бега, которые немного потерты и тесноваты.

– Мне нужно немного размяться, растяжку сделать. – И я с энтузиазмом приступаю к растяжке. – Мой физиотерапевт говорит, что у меня есть зажимы.

– Да, – говорит Ройс странным голосом, – растяжку делать очень важно.

Прекрасно, наверное, он считает меня придурочной. Впрочем, пусть думает что хочет. Для меня это не имеет значения. Я начинаю садиться, но останавливаюсь на полпути, потому что вдруг с неприятным ощущением обнаруживаю, что мочевой пузырь у меня полон.

– Э-э, а где тут у вас типа, э-э, дамская комната?

Дамская комната? Это я сказала? Никогда в жизни я не употребляла это выражение.

– Прямо по коридору, у третьей двери направо. Хочешь, я тебя…

Ройс демонстративно встает, чтобы проводить меня, но я жестом останавливаю его. Уверена, что туалет обязательно найдется. Где-то там.

И я его нашла – ну, один из туалетов. Затем я трачу огромное количество времени, чтобы протестировать самый роскошный набор кремов для рук.

– Нашла? – спрашивает он, когда по запаху чувствует, что я вхожу в комнату.

Я киваю и откидываюсь на спинку стула.

– А почему ты скрываешь свои выступления от родителей?

– Потому что они прикроют все, глазом не успеешь моргнуть… – Ройс сардонически ухмыляется. – Это неуместно для бренда.

Я думаю обо всех модных светских и деловых журналах, о подобострастном освещении жизни семьи Ройса в старых медиа и социальных сетях. Фамилия Таслим – это бренд, который кричит об амбициях. Об инновациях. Таланте. Престиже. А эти надоедливые слухи о незаконной вырубке леса и расчистке земель – всего лишь слухи. И если они когда-нибудь подтвердятся, Таслимы могут просто ткнуть пальцем в халатность своих сторонних подрядчиков, и все исчезнет, если получится заплатить достаточному количеству людей, адвокатам и пиарщикам, которые вычистят всю дрянь из их грязного белья.

– И как же тебе удается появляться на всех этих комедийных шоу?

Ройс выступает как минимум три раза в неделю.

– И куда деваются твои телохранители?

– У меня свои методы, – с оттенком сухой иронии замечает он.

Мы притворяемся, что сосредоточены на предстоящем уроке. Через некоторое время я говорю:

– Несмотря на твои предыдущие извинения, ты все еще ведешь себя странно рядом со мной на шоу. Почему?

– Ты заметила?

– Все заметили. Это невозможно не заметить.

Он взъерошивает волосы с печальным выражением на лице.

– Честно говоря, я немного… завидую тебе.

– Ты завидуешь мне? – удивленно говорю я. – Как так? Почему?

– Потому что ты от природы талантлива в том единственном, что меня волнует. И что еще важнее, – Таслим подбирает невидимую крошку со стола, не глядя на меня, – ты можешь быть собой и рассказывать о своей повседневной жизни на сцене, в то время как мне приходится придумывать какую-то глупую личность, чтобы родители не узнали о моих выступлениях на сцене.

Ах, вон оно что.

– Да, твои обычные сеты в роли Джо – просто отстой, но не потому, что реплики плохи, по крайней мере с технической точки зрения.

– Может быть, – говорит Ройс.

Я ухмыляюсь.

– Думаю, что причина, по которой они не так хороши, особенно когда я рядом, в том, что для тебя этот образ – не настоящий.

– Я так и думал, – говорит он, кивая. – До того как ты появилась, у меня неплохо получалось притворяться, потому что я был уверен, что никто в зале меня не знает.

– Но тебе ведь не обязательно придумывать целую предысторию, даже если ты пытаешься скрыть тот факт, что ты, ну, богат.

– Я пока пытаюсь разобраться в том, как все это соединить – мои шутки и темы, на которые я хочу поговорить, но чувствую, что не имею права шутить об этом из-за того, кто я есть на самом деле.

– Ничего, разберешься, – отвечаю я. – Ты же не… дурак.

Ройс усмехается.

– Спасибо. Но если серьезно, то знай: мне нравится… мне нравится, как ты выступаешь. Мне кажется, ты смешная и, м-м, вдохновляющая.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, слегка сдвигаясь, чтобы ему было удобнее разговаривать со мной.

Он тоже придвигается ближе.

– Когда ты чего-то хочешь, то делаешь это. Ты очень прямолинейна и деловита, что так освежает, так… э-э… ну, ты знаешь…

Наши взгляды встречаются, и я внезапно осознаю, как близко наши пальцы, практически соприкасаются кончиками, и никто не отодвигается, несмотря на безобразие всего происходящего.

Мой взгляд перемещается на его губы. «Поцелуууйееегооо», – говорит мой предательский внутренний голос, а все остальное кричит, негодуя: «Бактерии!»

Я мысленно встряхиваюсь и вспоминаю фото лица солдата, умершего от столбняка, которое видела в одной из моих книг по истории, что несколько охлаждает мой пыл (смерть и должна охлаждать). Бактерии, вызывающие столбняк, есть повсюду, и у непривитых людей досадная ошибка (при оказании какого-нибудь знака внимания) позволяет бактериям прорваться сквозь защитные механизмы, что приводит к смерти в страшных мучениях и судорогах. Короче говоря, столбняк, как и любовь, пользуется нашей беспечностью, и я не могу позволить себе снова все испортить.

Если я проиграю, проиграет вся моя семья.

– Ты в порядке? – спрашивает Ройс, протягивая руку за своей чашкой с огуречной водой.

Видимо, я устроила себе встряску не мысленно, а по-настоящему.

– Как огурец, из которого сделали твою воду, – говорю я. – А теперь давай-ка приступим к делу, если хочешь попозже запустить удочку в мои закрома.

Ройс, бедный, чуть не подавился, закашлявшись так сильно, что я вижу вены, вздувшиеся у него на лице.

– Ну и выраженьице, – выдыхает он, когда наконец приходит в себя.

– Да.

Это было тактическое использование намека с моей стороны. Ройс качает головой и, улыбаясь, переворачивает страницу.

– Такое не каждый день услышишь, Чан. Не каждый день.