Весенний ветер шепчет:
Принеси удачу!
Дыханье ароматных слив
Пусть демонов прогонит прочь.
Идет ли дождь,
Идет ли снег,
Мне все равно:
Ведь и сейчас, и завтра
Мы будем пить
Имбирное саке.
Времена года в Японии, если можно так выразиться, не синхронизированы и с погодой порой не совпадают. Лунный календарь, гибкий и чрезвычайно удобный для пользования в крестьянской среде, в 1872 году был заменен григорианским. Праздники, раньше выпадавшие то на один день, то на другой, в удобное для сельской жизни время года, теперь твердо закреплены за определенными датами в угоду бюрократическому укладу. Но здесь сохранились некоторые торжества и обычаи, привязанные к лунным циклам, что создает ощущение некоторой дисгармонии между естественным и утвердившимся ходом вещей.
Так, новогодний праздник, закрепленный ныне за темным и морозным первым днем января, в Японии сопровождается пожеланием радости с наступлением весны: до смены календаря новый год здесь начинался в феврале. Даже если погода в этом месяце стояла холодная, трехмесячный период весны, пик которого выпадает через шесть недель на день равноденствия, начинался именно тогда, с началом оживления природы и нового годового цикла сельской жизни. Этот первый день весны теперь выпадает на 4 февраля и носит имя Риссюн. Его еще называют старый Новый год – кю сёгацу, или Новый год по старому стилю, и он отмечается в сельской местности Японии, а также во многих других азиатских странах.
День накануне первого дня весны, 3 февраля, называется Сэцубун, или «день, разделяющий времена года», «день между зимой и весной» (ранее отмечали наступление каждого из четырех времен года, а теперь – только весны). По всей Японии в этот день разбрасывают жареные соевые бобы и кричат: «Уходите, злые духи! Придите, счастье и удача!» – или просто грызут эти орехи и вспоминают, как раньше прогоняли злых духов и захлопывали за ними двери. Разбрасывание жареных соевых бобов на Сэцубун, прежде преимущественно домашний ритуал, ныне стало частью обрядов в храмах и возле отдельных алтарей. Одно из таких святилищ, особенно почитаемое во время празднования Сэцубуна, находится в центре Киото в квартале Гион.
Вдоль всех улиц, ведущих к святилищу, бродячие торговцы выставляют лотки, где продают надувные шарики, дешевые игрушки и всевозможные закуски и лакомства. Из огромных котлов разливают сладкую молочно-белую рисовую брагу, сдобренную кореньями имбиря. Ее пьют только на Сэцубун, как в Америке пьют на Рождество гоголь-моголь с ромом и вином. Молодые гейши из трех главных ханамати Киото на большой открытой сцене исполняют священные танцы. После каждого номера танцоры разбрасывают зрителям пакетики с жареными бобами, из-за которых в толпе устраивают свалку, потому что заполучить такой пакетик считается счастливым знаком.
Весь смыл обрядовых танцев и всего остального можно понять, если вспомнить, что это канун старого Нового года. Разбрасывание бобов символизирует изгнание нечистой силы, приносящей болезни и несчастья, а священными танцами ублажали богов на Новый год.
Время перехода от старого к новому году считается моментом, когда мир духов и привидений особенно близко соприкасается с реальной жизнью человека. Поэтому накануне Сэцубуна принято поститься и совершать другие ритуалы очищения. В некоторых районах Японии на этот день вносили в дом инвентарь, который в иное время хранился вне жилья, чтобы бродячие духи не воспользовались им для разрушений и поджога. В качестве оберега на ветки остролистника вывешивались селедочные головы. Чтобы умилостивить злых духов и заставить их удалиться, на притолоку входной двери клали рисовый пирог.
Сэцубун выпадает из обычного течения времени. Такие дни отмечаются у многих народов ритуальными инверсиями: занимающие высокое положение низводятся с пьедестала, старые становятся молодыми, женщины наряжаются мужчинами, и наоборот. Сейчас в Японии мало кто помнит, что девушки на Сэцубун делали себе прическу, какую носят взрослые женщины, а те причесывались на манер «раздвоенного персика», как маленькие девочки.
Раньше при смене времен года большую роль играли бродячие артисты. Не имея постоянного пристанища, они, как цыгане, ходили из города в город, где некоторые жители их сторонились, но большинство встречало с радостью. Они выступали в масках и клоунских нарядах, играли нравоучительные пьески, и считалось, что их пляски изгоняют злых духов, притаившихся в жилищах в течение прошедшего года, за что артистов и привечали как в городе, так и в деревне.
Веселые переодевания ряженых на Сэцубун практически ушли из жизни японцев, а у гейш обычай сохранился. Вечером 3 февраля работницы чайных домиков вместе с гостями предаются бурному веселью с маскарадом, где гейши изображают то европейскую невесту, то школьницу времен правления Мэйдзи, то известную литературную героиню. Притом они даже не знают корней этого праздника, которые, по всей вероятности, восходят к древним обычаям и суевериям, связанным со сменой времен года.
Гейши, особенно с годами, стараются следовать обычаям предков, верят в разные приметы и отмечают храмовые праздники. На Сэцубун, помимо придумывания масок и шутовских костюмов, они обязательно совершают паломничество к четырем святыням в окрестностях Киото. Этот ритуальный поход – еще один обычай хорошо начать год, выказывая надлежащее поклонение по каждому из «четырех направлений». Все эти четыре места заполняют лотки торговцев, дети и бродячие циркачи. Я совершала паломничество с моей окасан Митико и двумя ее лучшими подругами – Корикой, владелицей чайного домика, и Сатоми, мамой одноименного бара в Понтотё.
Этих женщин порой называют «большая тройка Понтотё». Все они родились в один и тот же год Дракона, то есть к моменту нашего знакомства им было по пятьдесят шесть лет. Все были дочерьми бывших гейш Понтотё и стали майко в один год, когда им было по тринадцать лет. В двадцать каждая пошла своим жизненным путем, и следующие два с лишним десятилетия подруги почти не встречались. Но потом судьба их снова свела вместе в Понтотё. Теперь, в среднем возрасте, их связывало не только прошлое, но и повседневные занятия: у моей окасан и Сатоми были общие клиенты, и все три женщин являлись совладелицами маленького ресторана «Рокудан», славящегося оригинальной местной кухней и домашним уютом.
Эти женщины оказались в редкостном для Японии положении полного равенства: никто из них не был ни старшей, ни младшей сестрой, а поэтому они обращались друг к другу по девичьим именам или детским кличкам (среди гейш степень близости определяется именами, данными по правилам сестринской иерархии). В отношениях подруг царил дух подлинного товарищества, и я с радостью предвкушала паломничество в компании трех мам. У каждого алтаря мы должны были получить особые билетики, которые потом собирались повесить дома на стенку на счастье, а потом, покончив с делами, отправиться гулять, потягивая имбирную брагу.
Возле алтаря Ёсида Корика дернула за рукав мою окасан:
– Посмотри, Ми-тян, старинные леденцы.
Она показывала на деревянный лоток на колесах, за которым старичок ловко крутил из ячменного сиропа всяких зверюшек. Мы остановились возле него и стали наблюдать. Застывая на палочках, коричневый сироп превращался в осьминогов, змей, обезьян и прочую забавную живность. Сатоми купила дракона, под знаком которого родились подруги, моя окасан – медведя, добавив при этом:
– Такой же упрямый, как я.
А я попросила старичка сделать мне тигра, мой знак по восточному зодиаку, и тут же бесформенная капля сиропа в его руках превратилась в липкого хищника.
– Я думала, что таких вещей уже давно никто не делает, – заметила Корика.
– В Киото нас осталось двое, – дал справку старичок. – Второй мастер еще старше меня. Молодых это ремесло не интересует. У меня был ученик, но быстро сбежал. Знаете, на леденцах много не заработаешь.
– Да вас же нужно объявить «живым национальным сокровищем», – сразу загорелась окасан.
– Спасибо, только мои произведения быстро тают.
Не спеша мы уселись в нанятую машину и отправились ко второй святыне, Китано-Тэнмангу, на другом конце города. Здесь уже начали лопаться тугие почки сливы и все деревья были покрыты розовыми, белыми и моими любимыми темно-малиновыми цветами. Здешний святой покровительствует учебе, и студенты (или их матери) приходят сюда помолиться за успешную сдачу вступительных экзаменов в колледж. Чтобы получить благословение святого, пожелания на лентах вешают на растущие у алтаря сливовые деревья. Поэтому ранней весной тут больше не цветов, а качающихся на ветвях молений об удаче и счастье.
По пути к третьему святилищу, Акиба-дзиндзя, из-за угрозы дорожных пробок троица решила отказаться от посещения и этой точки, и четвертой, Мибу. Нам предстояло готовиться к вечернему празднику ряженых, и мы повернули к Понтотё.
– Вы помните, как я однажды вырядилась Кармен? – обратилась окасан к подругам.
Те подтвердили: да, такого Сэцубуна еще не бывало. В расшитой оборками юбке, с гвоздикой в зубах («Лучше бы с розой, но у нее шипы…») Митико пустилась в импровизированный танец, который, по ее мнению, должен был придать вечеру атмосферу испанского фламенко. Она громко топала ногами и так увлеклась, что перекусила стебель гвоздики, но гости были в восторге.
Сегодня же она хотела заняться моим нарядом; что касается ее самой, то мама решила надеть парик с челкой и яркое с длинными рукавами кимоно молодой девушки. Сатоми намеревалась распустить волосы, повязать сзади бант, надеть ситцевое кимоно и ярко-красную короткую юбку: типичный наряд японской школьницы на рубеже веков. Корика в этот раз не хотела наряжаться и собиралась из дома наблюдать за процессией масок и ряженых.
Корика всегда пребывала в состоянии легкой печали и грусти. Она считалась первой красавицей Киото, но ее лицо сохраняло отстраненное выражение. Временами, оставаясь одна или не чувствуя на себе взгляда других, она впадала в меланхолию; взгляд ее устремлялся в даль, и внимание отключалось от происходящего вокруг. Друзья прозвали ее хозяйкой-дилетантом, потому что владелицей чайного домика Корика стала после двадцати лет жизни, проведенной в стороне от мира гейш.
Она покинула Понтотё в двадцать один год. У нее в то время уже был свой покровитель, высокопоставленный правительственный чиновник, который убедил ее переехать жить в Токио. Корика поселилась там и много лет была его любовницей, а когда у патрона умерла жена, перешла жить к нему уже на правах супруги. Муж ее любил и гордился ею, часто собирал у себя гостей и коллег, которых Корика занимала и развлекала, как это делается в Киото. Надо сказать, что такое проявление супружеской любви и внимания со стороны мужчины встречается нечасто.
В бытность гейшей Понтотё Корика считалась лучшей танцовщицей квартала. Ее тогда звали Итико. Завсегдатаи Понтотё 1930-х годов хорошо знали ее и двух ее подруг. Девушки были неразлучны: милая и веселая Итикару (моя окасан), круглоглазая Сатоми, которую называли западной красавицей, и стройная, элегантная Итико, идеальный образчик гейши Понтотё. Завоевать благосклонность Итико считалось большой удачей. Когда она собралась в Токио, подруги горячо ее поздравляли с обретением такого богатого и влиятельного покровителя и переездом в столицу; они, конечно, и завидовали ей, глядя, как пожилой господин сходит по Корике с ума и как преданно она ему служит.
Корика частенько вспоминала своего патрона, которого называла мужем, и при этом у нее появлялись слезы. Один наш старый посетитель, хорошо знавший их обоих, рассказал мне, что возлюбленный Корики внезапно умер лет десять назад, не оставив на ее счет в завещании никаких распоряжений. Она полагала, что они считаются мужем и женой по праву, или, возможно, вообще не думала об этом, но его родные и близкие рассудили иначе. Это был страшный удар для нее: она была далека от житейских проблем, всю жизнь о ней заботился патрон. Но протестовать и жаловаться она даже не подумала. Смиренно приняла от его семьи небольшую сумму и покинула дом, где была так счастлива. Своих детей она не завела.
Все, кто знал эту пару в течение многих лет, страшно возмущались тем, как с ней обошлись. Один из друзей ее патрона настоял, чтобы Корика вернулась в Понтотё, где обещал с помощью других спонсоров купить ей чайный домик. Там, говорил он, в обществе знакомых и друзей она сможет заниматься музыкой и зарабатывать себе на жизнь тем, что у нее лучше всего получается: содержать дом, куда люди будут охотно приходить.
Так Корика вернулась в Понтотё, где ее подруга Митико содержала уютную и оживленную гостиницу, а другая подруга, Сатоми, в строгом вечернем наряде заведовала старейшим в Киото баром. Корика снова погрузилась в жизнь общины, покинутой двадцать с лишним лет назад, и никто из новых посетителей квартала даже подумать не мог, что Понтотё когда-то мог существовать без нее. В тот вечер мы засиделись, много выпили, и временами на лице Корики появлялась тень тихой грусти. Как бывшая танцовщица, свой разговор она всегда сопровождала выразительными взмахами веера, с которым никогда не расставалась. В печальные минуты она быстро раскрывала его и, обмахивая лицо, старалась скрыть набегающую слезу.
Сатоми и Митико оказались более приспособленными к жизни, чем их подруга, хотя в некоторых отношениях жизнь Сатоми была не из легких. Она оставила ремесло гейши, еще будучи майко, и стала не чьей-то любовницей, а законной женой. Ее брак, конечно, был заключен по любви: женихов для майко никто специально не ищет. Все произошло следующим образом. Ее муж владел маленьким магазином тканей на другом берегу реки. Они с Сатоми познакомились на помолвке его сестры, где танцевали три приглашенные подруги, и одна из них сразила его наповал. Он извел отца, выпрашивая деньги на еженощные походы в Понтотё, где стал настоящим посмешищем для гейш, поскольку никого больше не замечал, кроме своей Сатоми.
Такое поведение у гейш считается неприличным. Их общество создано для легкого флирта, шуток, эстетических изысков и веселья. Серьезные чувства допустимы лишь в скрытой форме, проявлять их прилюдно не позволяется, поэтому гейши поумнее посмеивались над молодым человеком. Отец его, которому совсем не улыбалось получить в невестки гейшу, ругал сына на чем свет стоит. Но сама Сатоми вела себя скромно и очень благоразумно, и когда сын – а был он единственным в семье – пригрозил, что совсем бросит торговлю, отец уступил. Он перечислил на счет дома Сатоми сумму, составлявшую ее задолженность, и молодые люди поженились.
Сатоми пришлось многому учиться. Будучи майко, она только и слышала, что ей не следует забивать свою хорошенькую головку денежными делами. Еще поколение назад майко могли ходить по магазинам и брать все, что им заблагорассудится, не интересуясь ценами. Только бросали: «Счет отправьте в мой чайный домик». Денег они даже в руках не держали. Такая беззаботная психология насаждалась у них в какой-то мере расчетливо, чтобы они могли выглядеть свободными от тягот и тревог реального мира. Они тем и были хороши, что выглядели очаровательными куколками, избалованными и беззащитными. Став женой торговца, Сатоми пришлось заниматься бухгалтерией и вести хозяйство, к чему она была совсем не приучена. От свекрови же, как и можно было ожидать, помощи она не видела, скорее наоборот.
Ей запретили видеться с подругами-гейшами. Сатоми мне рассказала такой случай. Придя однажды со своим грудным ребенком в храм Гиона, она повстречала подруг детства. Они замялись, решая, подойти к ней или нет, и она, чтобы избежать гнева свекрови, повернулась к ним спиной. Всю последующую ночь Сатоми проплакала в подушку.
Ее замужество продолжалось семнадцать лет. Она родила еще ребенка, девочку, а когда та окончила школу и поступила в колледж, развелась с мужем и вернулась в Понтотё. Сатоми никогда не рассказывала о жизни в замужестве, и я не знаю, почему ее брак распался. Дочка ее уже замужем, и у нее самой есть дети, так что Сатоми уже бабушка, хотя по ней этого никак не скажешь. Ее бар «Сатоми» известен тем, что там посетителей гостеприимно встречают и развлекают гейши, которых Сатоми охотно берет для этого на работу, когда те расходятся со своими мамами. Легкая, непринужденная атмосфера в ее баре, оформленном в западном стиле, с освежающими напитками, служит для посетителей отличной переменой обстановки после часов, проведенных в банкетном зале гостиницы «Мицуба» или в чайном домике Корики. Так и повелось: гости трех подруг кочуют из одного заведения в другое, составляя постоянный и приятный во всех отношениях круг общения.
В тот вечер, 3 февраля, Сатоми была среди гостей шумного вечера в «Мицубе» по случаю Сэцубуна. Здесь собрался Клуб дракона, пестрое общество состоятельных коренных жителей Киото: предприниматели, руководители компаний, поставщик чая, известный художник по керамике, несколько гейш-предпринимательниц – всего человек пятнадцать, родившихся в один и тот же год Дракона. Раз в два месяца клуб устраивает вечеринки в разных элегантных и чем-нибудь интересных банкетных залах города. Сэцубун был отличным поводом для такого мероприятия, и на этот раз встречу решили провести в родной «Мицубе» на тот случай, если вечеринка окажется слишком шумной. Моя окасан, тоже член этого клуба, с радостью согласилась стать хозяйкой клубного вечера.
Ведя жизнь светской деловой женщины, она сделала организацию банкетов своим главным призванием, а для избранного крута клиентов и своих друзей устраивала вечеринки с присущими ей блеском и изяществом. Митико лично выбирала цветы для оформления, продумывала обеденное меню и репертуар для гейш, когда те приглашались в ее заведение. Как и ее две подруги, она рано оставила карьеру гейши, но, в отличие от них, никогда не покидала центра Киото.
Митико родилась в 1916 году в Понтотё. Мать ее держала небольшой чайный домик, а отец, бывший поклонником матери в ее бытность гейшей, служил в торговой компании. Митико могла унаследовать чайный домик матери, если бы хотела, но она решила стать майко, и другие сферы деятельности ее не интересовали. По отзывам всех, включая ее самое, Митико слыла любимицей города. Большой акварельный портрет Итикару в годы майко висит перед входом на парадную лестницу гостиницы. Портрет принадлежит кисти широко известного в 1930-е годы живописца, взявшего ее в качестве модели величественной красавицы Киото.
Первым покровителем Митико был человек из компании, где работал ее отец. Он обеспечил ее материально, и она смогла в двадцать лет бросить ремесло гейши. Но планы Митико шли много дальше владения чайным домиком матери. Когда компания, где служил ее патрон, искала управляющего для своей гостиницы, только что построенной в Киото для партнеров и собственных нужд, она охотно приняла предложение возглавить это заведение. Ей дали полную свободу в управлении гостиницей при одном условии: там всегда должны быть места и достойное обслуживание для сотрудников компании. Гостиница размещалась в прекрасно оборудованном большом здании и замечательно подходила для Митико.
В 1975 году Митико сумела выкупить гостиницу. Она много лет трудилась не покладая рук, чтобы получить заведение в собственность, и наконец торжественно сделала последний взнос. Президент компании остался ее постоянным и законным клиентом. Он же разрешил сохранить за гостиницей прежнее название «Мицуба», по названию торговой марки компании, и логотип с изображением трех листков, хотя отношения с корпорацией теперь были сугубо дружескими. Когда расчет с компанией был завершен, Митико устроила пышное празднество, взяв на себя расходы по приему девяноста гостей, которые шли тремя чередующимися группами, с полным обедом и гейшами.
Чайный домик ее матери перешел к служанке, честно заработавшей право наследования многолетней верной службой. Она примерно одного с Митико возраста, и они теперь очень дружны. В юности девочки росли вместе, мать Митико фактически удочерила служанку, а моя окасан впоследствии пригрела ее возле себя.
Во время Второй мировой войны Митико продолжала руководить гостиницей. Киото не пострадал от воздушных бомбардировок, так что на места, подобные «Мицубе», был большой спрос со стороны властей и промышленников Осаки, которая подверглась сильным разрушениям. В гостинице проводились разные совещания и банкеты (хотя последние в конце войны практически не приносили дохода), а также вечера с гейшами. Численность гейш в Киото во время войны несколько возросла за счет гейш-беженок из Осаки.
После краткого затишья в самом начале оккупационного периода Японии, когда вся страна замерла перед неизвестностью будущего, «Мицуба» снова наполнилась гостями. Некоторое время в ней останавливались американские офицеры и генералы. Это было связано с тем, что неподалеку от гостиницы находился театр гейш «Кабурэндзё». Предприимчивая окасан дома «Дай-ити», возглавлявшая в то время Ассоциацию гейш Понтотё, сумела переоборудовать театр в танцевальный зал для американских солдат, и те заполнили город.
В это время Митико влюбилась в богатого предпринимателя из Токио, жившего в «Мицубе» на правах гостя торговой компании. У этого человека была семья в Токио, но отношения с женой складывались неважно. Связь с бывшей гейшей Итираку в Киото, конечно, не улучшила атмосферу в семье, конфликт обострился. Любовнице из «Мицубы» было тридцать два, ее женатому партнеру – за сорок. В тридцать семь она родила от него сына – избалованного наследника и свою главную любовь. Патрон Митико к тому времени развелся с женой и просил любовницу переехать к нему в Токио.
Она долго раздумывала над предложением. В Киото у нее была вся жизнь. Здесь ее окружали женщины, подруги и родные, всегда готовые позаботиться о ребенке, так что она растила сына и управляла гостиницей безо всякого труда. Весь круг знакомых Митико ограничивался Киото, и здесь ее не просто знали, но любили и уважали многие, прежде всего в среде состоятельных горожан, к обществу которых она особенно тяготела. Если ехать в Токио, она лишится всего этого и окажется одна в маленькой квартирке. Патрон будет захаживать к ней, но о том, чтобы поселиться в его доме, говорить не приходилось. Так что выбор для нее был очевиден, и она осталась в Киото.
Раза три-четыре в год она ездит со своим патроном на какой-нибудь морской курорт или в горы. Мне приходилось наблюдать, как, готовясь к таким поездкам, Митико переставала быть самой собой: ей требовалось сделать тысячу дел и отдать массу всяких распоряжений на время своего отсутствия, но мысли ее уже были где-то далеко. Прислуга и горничные буквально сбивались с ног. Наконец она отправлялась делать прическу, усаживалась в знакомое кресло парикмахера, отдавала свою голову в его руки и расслаблялась, а потом брала чемоданы и просила нас вызвать ей машину, чтобы ехать на станцию. Все обитатели «Мицубы» провожали хозяйку до угла и долго махали вслед. Однажды наша суровая тетушка съязвила по поводу окасан, помянув женщин в ее возрасте: мотаются, как собаки в жару, высунув язык. Тогда меня покоробило острое замечание старушки, и я, помнится, заявила, что она просто завидует и что лично я радуюсь, глядя на окасан, которая, словно юная девушка, летит на встречу с человеком, которого продолжает любить двадцать пять лет.
Из трех моих окасан только у хозяйки «Мицубы» еще был свой мужчина.
– Какая ты счастливая! – вздыхала порой Корика.
Карьера Митико в гейшах оказалась во всех отношениях удачной, а в одном сложилась даже счастливо.
За неделю до Сэцубуна окасан повела меня в магазин модных кимоно. Там наряды давали напрокат, чем пользовались в основном профессиональные танцовщицы и гейши, которым требовался определенный костюм на одно-два выступления. Но пользовались этой услугой и простые любительницы танцев, желавшие щегольнуть своим мастерством и нарядом на публичных вечерах. Окасан решила, что на Сэцубун я должна вырядиться в парадный костюм гейши, поскольку приглашенные на вечер настоящие гейши будут наряжены по-другому. Стоимость проката кимоно была высокой – 30 000 иен (90 долларов в 1975 году) за вечер, но туда входили услуги двух мастеров, приходивших для подгонки и облачения. За дополнительную небольшую плату можно было подшить или выпустить рукава. Нам предложили четыре кимоно на выбор. Все были хороши, но одно просто поразило нас своим великолепием.
На черной шелковистой поверхности ткани от бедер ниспадал каскад светлых листьев ивы, которые обрамляли изящный золотой мостик, перекинутый через ручей с кипящими волнами на подоле. Наряд выглядел божественно и хорошо сидел на мне. Мы попросили доставить его в гостиницу днем. Довольные своим выбором, мы с мамой отправились за париком. Таких мастерских в Киото две. Их завсегдатаи – все гейши города, которые заказывают здесь традиционные парики в стиле симада. Здесь же восстанавливают свалявшиеся парики и изготавливают новые для отдельных театральных ролей и исполнителей.
Если гейша недостаточно учтива с мастером, он будет еле двигаться, хотя заказчице нужно получить парик поскорее. Так что десятки толкущихся здесь женщин из кожи лезут вон, чтобы только умаслить мастера, и тот привык к чаевым, любит, чтобы с ним шутили и заигрывали. Днем его можно встретить входящим и выходящим из чайных домиков, а во время представлений гейш он торчит за кулисами, где исполнительницы то одеваются, то раздеваются. Он и портные из магазина кимоно – единственные мужчины, которым дозволяется туда заходить. Причем никакой эротикой при этом даже не пахнет.
Я примерила несколько париков и выбрала один. Все они были изготовлены из натурального сырья (из волос кореянок, как сказал мастер) и держались на тонком металлическом каркасе. Парик делится на пряди, смазанные маслом камелии и проглаженные нагретым шпателем. Каждая прядь фиксируется отдельно, и парику за двадцать минут можно придать любой вид и стиль. В качестве отделки приложили черепаховый гребень и шпильку с кораллом. Мы попросили мастера доставить нам все это в «Мицубу» к моменту, когда я буду облачена в кимоно.
Поскольку надеть и приладить все атрибуты – дело очень непростое, моя окасан поспешила прервать наше паломничество на Сэцубун. Итиумэ, моя старшая сестра, пришла помочь мне наложить косметику, что делается прежде всего. Сначала она покрыла мне лицо и шею липким веществом, которое позволяет потом нанести ровным слоем белила. (Через несколько месяцев на одном банкете, на котором мы с Итиумэ были вместе, она рассказывала кому-то, как красила меня в тот раз: «Занимаясь своим лицом, я закрываю глаза, беру в руки кисть, шух-шух – и все готово. Когда я стала красить Кикуко, я тоже сделала шух-шух, но по обе стороны от ее носа остались дыры». Это она смеялась над своим носом, потому что он почти вровень со щеками. Надо сказать, что японцы вообще зовут иностранцев длинноносыми.) Белила даже при нанесении их толстым слоем теперь безвредны, прежде в них содержалось большое количество ядовитого свинца, что служило причиной отравления женщин, пользовавшихся этим средством.
Окасан подвела мне веки розовым и нарисовала маленькие малиновые губы, поскольку мой рот полностью исчез под белилами. Взглянув в зеркало, я сразу сообразила, что с белым как мел лицом улыбаться нужно очень осмотрительно: на таком фоне даже чистые зубы будут выглядеть безобразно желтыми. Тут только до меня дошло, почему старшие постоянно велят майко не показывать зубы, когда те смеются. Вот откуда загадочная улыбка с сомкнутыми губами, постоянно присутствующая на лице майко!
Тем временем посыльные из магазина принесли большой узел с кимоно и поясом-оби, который мы выбрали с окасан, а также специальное нижнее белье с подолом из красного шелка, которое видно, когда шлейф кимоно подбирается левой рукой, и кусок красного шелка для отделки ворота: узкой яркой полоской он ляжет между черным кимоно и покрытыми белилами шеей и спиной. Гамма всего наряда состояла из глубокого черного цвета (волосы и кимоно), матовой белизны (макияж, отделка кимоно) и вкраплений ярко-красного.
Когда в тот вечер я вышла на улицу, чтобы дойти до чайного домика Корики, которая позвонила мне по телефону, я видела, как прохожие искоса поглядывали на меня. Я вслушивалась в доносившиеся до меня комментарии. Многие вполголоса удивлялись, что видят иностранку, одетую японской гейшей. Другие, указывая на рост, говорили, что это ряженый по случаю Сэцубуна мужчина. «Но ничего не скажешь, хорош!» – воскликнул кто-то.
По случаю Нового года я украсила волосы колосьями риса, бутонами сливы и маленьким гипсовым голубком. У голубка не было глаза, и Итиумэ сказала мне, что мужчина, который полюбит меня, должен этот глаз нарисовать.
– А мои голубки так и остались слепыми, – посетовала она.
Итиумэ нельзя было назвать неотразимой красавицей. Но любые насмешки она пресекала тем, что сама первой бросалась обличать других. Я поблагодарила ее за помощь в макияже, сказав, что рада иметь такую чудную сестру. Она заметила, что называться онэсан ей непривычно (только четыре майко называли ее старшей сестрой – для гейш Понтотё это мало), свернула косметичку и заспешила домой переодеваться.
Итиумэ была членом троицы, которую в Понтотё называли «малая большая тройка». Ее закадычными подругами были Ититэру и Коматиё. Все три майко год назад «завернули воротники»[24], перейдя на положение полноправных гейш. Среди гейш Киото танцовщицы занимали положение выше музыкантш, а танцовщицы-майко вообще были вне конкуренции. Итиумэ, Ититэру и Коматиё были как раз танцовщицами, и четыре года в статусе майко создали им среди гейш Киото непререкаемую репутацию. Когда я с ними познакомилась, девушкам исполнилось по 22 года, и на них смотрели как на трех будущих старейшин Понтотё. Параллель между ними и тремя мамами – Митико, Корикой и Сатоми – для всех была очевидна.
Так совпало – хотя это даже трудно назвать совпадением, – девушки родились в один год Дракона и ровно тридцать шесть лет спустя, то есть через три восточных зодиакальных цикла по двенадцать лет, после их мам. Их часто приглашали на вечера Клуба дракона. При этом клиенты спрашивали: «А маленькие драконы сегодня будут?» На Сэцубун троица планировала побывать на разных вечерах со своей новой сценкой, которую они разучили под руководством Тоси Сэн, пожилой женщины, преподававшей искусство игры на барабанах и флейте.
По этому случаю они вырядились в одинаковые мужские полосатые кимоно с хаори (жакетом) и широким поясом и зачесали волосы назад. Ититэру несла большой барабан, Коматиё – маленький, а Итиумэ играла на маленькой писклявой флейте. После завершающей репетиции с Тоси Сэн они, смеясь и кривляясь, продефилировали по главной улице Понтотё. Их наряды изображали благородных разбойников эпохи Эдо, своеобразных японских трех мушкетеров. В таком виде они предстали предо мной позднее вечером в одном из чайных домиков.
Три «маленьких дракона» с невообразимым шумом ввалились в двери как раз в тот момент, когда один из гостей, специально приехавший на Сэцубун из Токио, уговаривал меня, что именно он должен нарисовать второй глаз моему голубю. Под звуки барабанной дроби и писка флейты Коматиё прорычала басом: «Правосудие и порядок!», изображая старых японских гангстеров с их разбойничьим кличем дзинги. Пересыпая речь игрой слов и прибаутками на старом диалекте Эдо, она с невозмутимым видом продолжила представление. За ней вступила Ититэру и стала тянуть сладким голоском такую же хвастливую чепуху на подчеркнуто вычурном диалекте Киото. Впечатление было такое, будто кисейные барышни с американского Юга пародируют звезду вестернов Эдварда Робинсона.
Когда пришел черед Итиумэ, она шагнула вперед, прикрыв рот рукой, когда же отвела руку, во рту у нее оказались лошадиные зубы из бумаги. Ее дзинги был на языке темных безграмотных провинциалов. Свой монолог она не смогла договорить полностью и расхохоталась. Сценка получилась очень смешная, правда, исполнительницы чуть-чуть переборщили с патетикой.
Окасан «Мицубы» имела на Итиумэ виды. Мне кажется, она испытывала к девушке особые материнские чувства, которые шли дальше обычных и дружественных отношений между женщинами разных поколений среди гейш. Мама всегда приглашала ее на свои вечера в гостинице, брала с собой в поездки в Токио. Меня не покидало чувство, что окасан была бы счастлива, если бы Итиумэ вышла замуж за ее сына и взяла в свои руки управление гостиницей, хотя сама никогда не говорила об этом. Такой вариант обеспечил бы гармонию, плавный переход от одного поколения к другому. Но у Итиумэ не наблюдалось даже малейших следов влюбленности в угрюмого сыночка Митико.
Ититэру, подруга Итиумэ, – тоже чистый продукт Понтотё. Подобно участницам «большой тройки», она тоже была дочерью гейши, ныне владевшей чайным домиком в Понтотё. После рождения дочери мать оставила своего покровителя, заявив, что у того нет никаких прав вмешиваться в воспитание дочери. Вырастить девочку, не теряя достоинства и доброго имени, она могла только в одном месте – в обществе гейш. В свое время дочь получила имя Ититэру, поскольку потрясла всех своими женскими формами и нежной, как белый японский персик, кожей. Приехав в Понтотё два года спустя, я узнала, что Ититэру ждет ребенка и сидит дома.
Коматиё была приезжей. Я выяснила, что мать ее была любовницей богатого господина, частого посетителя чайных домиков Понтотё. Она не работала гейшей – вот и все, что о ней было здесь известно. Когда у девочки проявились артистические наклонности, отец позаботился о том, чтобы ее отдали обучаться в один из чайных домиков. Новенькая получила прозвище Коматиё по имени старшей сестры и стала майко в один год со своими подругами.
Я не была с ней близко знакома, как с двумя другими девушками. Принадлежа к семейству Ити, я чаще встречалась с гейшами дома «Дай-ити» – Итисэн, Итико, Ититэру и, конечно, Итиумэ. Из всей троицы, на которую старая гвардия Понтотё возлагала большие надежды, в гейшах осталась одна Коматиё. Итиумэ погибла, а Ититэру могла и не вернуться после родов на это поприще.
На сцену Понтотё продолжают выходить молодые майко, среди гейш появляются новые лица, но у старых матрон чувствуется некоторое беспокойство. Никто не ожидал, что «маленькая большая тройка» распадется так быстро и так неожиданно, оставив в своей возрастной группе большой незаполненный пробел. Понтотё всегда славился своими кадрами гейш, но теперь их с каждым годом становится все меньше и меньше. Кандидатки в майко появились даже из Нагои, и сначала девушек приходилось обучать разговаривать на диалекте Киото.
Чередование времен года в современной Японии продолжается, но в том, как сказывается на жизни человека смена времен года, стало ощущаться какое-то пробуксовывание, что-то выпадает из соблюдения сезонных ритуалов. Например, практически совсем перестали здесь пользоваться двухнедельной мерой времени, так свойственной природе. Поколения приходят на смену друг другу, взаимодействуют и пересекаются, но преемственности в их характере становится все меньше и меньше. А старому поколению так хочется видеть себя в новом! Эти чувства я читала в глазах мам, когда они смотрели на брызжущих здоровьем и весельем трех молодых гейш, разыгрывавших ту незабываемую сценку на празднике Сэцубун в канун весеннего Нового года.