Почему вежливость на Западе вызывает подозрение? Почему галантность воспринимают как соблюдение дистанции, а то и уклончивость или даже лицемерие?
Чем «неформальные» отношения, которые мы так ценим, лучше формальных?
Дзасики – это своего рода салон. Словечко часто возникает в разговоре между гейшами, потому что оно также означает быть занятой с клиентами, а это суть всего того, что делает гейша. «Сегодня у меня дзасики» означает: «Сегодня у меня рабочий день». С точки зрения гейши, банкет считается дзасики, но гость его никогда так не назовет: для него это будет энкаи – пирушка, званый обед.
Некоторые гейши подразделяют свою жизнь на две части: гэи, то есть искусство, – гордость и средство самоутверждения, и дзасики – ежевечерние банкеты, за которые служительницы, собственно, и получают деньги. Те, кому эти два аспекта бытия пришлись по душе, считают себя счастливыми.
Одни дзасики запоминаются, другие проходят уныло. В одном случае может случиться изысканный банкет, где всякая мелочь продумана, в другом – чистый экспромт: давайте зайдем сюда и посидим. После дебюта в качестве Итигику меня стали приглашать участвовать в дзасики. Приглашения на официальные банкеты присылали за неделю, но порой в девять часов вечера раздавался звонок: «Не могла бы ты прийти прямо сейчас?» Я бросала свои дела, влезала в кимоно и через полчаса была готова с поклоном войти в банкетный зал на дзасики. (Большинство чайных домиков Понтотё не приспособлены для многолюдных мероприятий, там обычно собираются небольшие компании, часто после главного большого и официального банкета. Однако приглашение гейш Понтотё на обеды и банкеты осуществляется через их чайные домики.)
Рабочие часы Итигику клиент не оплачивал, потому что я не была зарегистрирована как гейша, без чего зарплату получать не могла, но окасан обычно давала мне чаевые. Их мне хватало на парикмахера, что обходилось совсем недешево, поскольку дважды в неделю мне требовалось приводить прическу в порядок, дабы в любую минуту быть готовой отправиться на дзасики. Сначала я мчалась на вызов, даже не зная, что там меня ожидает. Часто клиенты упрашивали ту или иную окасан вызвать меня просто из любопытства. Позднее, ближе познакомившись с нравами Понтотё, я стала принимать приглашения на дзасики тех окасан, чьих гостей и посетителей я знала.
С директором школы чая Урасэнкэ я познакомилась именно на дзасики. Космополит и высокообразованный человек, кумир миллионов японок, увлеченных чайной церемонией, Сэн Сосицу был завсегдатаем чайных домиков Понтотё. При знакомстве он настоял на рукопожатии вместо традиционных японских поклонов. При этом я вспоминала себя шестнадцатилетней девочкой, занимавшейся изучением японской чайной церемонии. Я тогда жила в семье японцев и вместе с двумя дочками хозяев ходила на уроки музыки, кулинарии, икебаны и чайной церемонии. Занятия проходили в филиале школы чая Урасэнкэ.
Однажды весной наша группа ночным поездом отправилась из маленького городка на Кюсю, самом южном острове Японского архипелага, в Киото на экскурсию во дворец Урасэнкэ. Сотни таких групп со всей страны ежегодно совершают паломничество в мекку чая, и наша группа ничем особым не выделялась, чтобы быть допущенной к великому магистру Сэну. И вот десять лет спустя я сижу с ним за одним столом и получаю приглашение соревноваться в употреблении пива. «Если бы мама сейчас видела меня!» – думала я, вспоминая свою первую японскую маму на острове Кюсю.
Соревновались не в количестве выпитого пива, а в быстроте. Господин Сэн свой стакан осушил одним глотком – достижение, которым мог похвастаться далеко не всякий. Я безоговорочно признала свое поражение. Дзасики шло уже несколько часов, и единственным человеком, кто твердо стоял на ногах, была майко. Оставаться трезвым в хорошо подвыпившем обществе считается неприличным, поэтому обязанность каждого вновь явившегося гостя – как можно скорее напиться. К счастью, я довольно хорошо переношу алкоголь и к концу дзасики чувствовала себя значительно лучше остальных участников.
К одиннадцати часам хозяйка чайного домика уже свалилась. Итико, майко Итивака и я раздели ее, расстелили ей постель и уложили. Две полупьяные гейши проводили гостей до ожидавших их машин и сами побрели по домам. Дом затих, раздавался только храп из спальни окасан. Мы трое сидели в соседней со спальней комнате и ели рис, запивая его чаем. Будучи на ногах, Итико еще держала себя в руках, но стоило ей сесть и расслабиться, стало ясно, что она тоже сильно пьяна.
– Зачем тебе понадобилось изучать гейш? – спросила она с полным ртом риса. – Гейши ничем от других женщин не отличаются.
Итивака опустила глаза и молча ела рис. Свое нарядное кимоно, ниспадающее красивыми складками, она прикрыла салфеткой. Майко на вечерах не пьют, и не из-за молодости, а потому, что им это не подобает; в таких вопросах гейши руководствуются не общепринятыми законами, а собственным моральным кодексом. Итивака была совершенно трезва и чувствовала себя неловко от громкого храпа окасан, от которого дребезжала бумажная дверь, и от неприязни, прозвучавшей в вопросе Итико. В комнату заглянула встревоженная служанка дома.
– Присмотри за Итико, помоги ей добраться до дома, – сказала она майко. И, обратившись ко мне, спросила: – А вы в порядке?
Я успокоила ее.
По дороге в «Мицубу» я раздумывала над утверждением Итико, что гейши ничем не отличаются от других женщин. На том самом вечере она исполняла акробатический народный танец, откусывая кусочки с палочек для еды у главного гостя, которым был чайный мэтр, и под конец напилась в стельку. Разве другая японская женщина позволит себе вытворять такое? На ум пришел разговор с одним богословом за неделю до этого. Он учился и довольно долго жил в Америке.
– Жены у японцев, как правило, очень неинтересные, – говорил он. – Целиком поглощенные домашними делами, они ни о чем, кроме дома, говорить не могут: Нам же нужна женщина, которая может общаться с мужчиной на равных.
– Так вот почему в Японии сохранились гейши, – вставила я.
Мой собеседник ужаснулся. Он, видимо, никогда не проводил время в обществе гейш и перевел разговор на то, что видел в студенческие годы в Америке: для американских жен совершенно обычное дело вращаться в свете вместе с мужьями.
– Наверное, лучше всего, если жены будут похожи на гейш, а все гейши выйдут замуж, – заключил он. – Может, выход в этом.
Я же подумала, что большинство женщин, которых я знаю лично, – и гейши, и жены – на это смотрят совсем иначе.
В середине апреля 1976 года профсоюз железнодорожников Японии объявил о предупредительной забастовке. Железнодорожники по весне всегда бастуют, и сопутствующие стачкам транспортные сбои парализуют всю страну. Меня позвали на дзасики в пятницу вечером, когда забастовка уже началась. Со мной пришли Итиумэ, Ититэру и Итивака. Нам было нетрудно добраться до дома «Дай-ити», где проходил вечер, достаточно прошагать всего один квартал, но гости из Осаки задержались на целых два часа. Поджидая их, мы сидели в комнатах окасан и смотрели телевизор. Хозяйка пила виски и курила сигарету за сигаретой. Она была в мятом домашнем халате и, по всей видимости, участвовать в дзасики не собиралась. Чувствуя, что мама не в настроении, мы вели себя смирно. Она же почему-то все время цеплялась к Итиумэ.
Гостей в тот вечер принимала Футами, которая работала в «Дай-ити» уже шесть лет. Одно время она была обычной гейшей Понтотё, носила имя Итифуми, но потом перешла на службу в чайный дом и оставила ремесло. Здесь она стала заместителем окасан. Гейши иногда называли ее «маленькой мамой» в отличие от умершей недавно «большой мамы» и просто мамы, которая унаследовала чайный дом и теперь сидела перед нами в мятом халате, раскладывая пасьянс. Наконец гости приехали, и мы с облегчением пошли их встречать.
Поводом для дзасики был день рождения. Гостей оказалось трое: постоянный посетитель и давний знакомый Футами, его любовница и друг, который и отмечал день рождения. Гейш собралось пятеро: трое майко, Футами и я. Гости хорошо пообедали в дорогом французском ресторане в Осаке, но после обеда прошло уже несколько часов, и именинник, человек с простыми, если не сказать деревенскими манерами собирался завершить праздничный обед, как и полагается, рисом.
Футами же спланировала угощение по-своему, и посыльные на велосипедах уже его доставили. На первое был соевый творог тофу, приготовленный вручную в храме в западной части Киото. На каждой горке свежего и мягкого тофу лежала солидная порция острейшей китайской горчицы. Далее следовали: суши, рисовые голубцы, где вместо капустных листьев используются тонко нарезанные ломтики сырой рыбы или морского моллюска, причем последний был такого размера, какого я в жизни не видывала; сашими, тонко нарезанная сырая скумбрия первого отлова в сезоне, и, наконец, праздничный рис по случаю дня рождения. И все это запивалось, конечно, бесчисленными чашечками подогретого саке. Ититэру блеснула умением подражать актерам кабуки, а сама Футами лихо отыграла несколько разнообразных номеров на сямисэне.
Именинник был страшно доволен. Чем больше он пьянел, тем болтливее становился. Нам пришлось выслушивать, как формировалась его сексуальная жизнь. Он рассказал, что секс его начал волновать в возрасте семи лет, когда он, играя с соседней шестилетней девочкой в больницу, был доктором и за мелкую монетку заставлял ее раздеваться. В другой раз он пытался мастурбировать в полость морской актинии и обжегся ее щупальцами.
– Еще бы, – вставила Футами, – актиния подумала: ну и рыбу поймала, с одним глазом!
Для именинника она приготовила подарок, который и преподнесла торжественно, когда тот уже засыпал и ничего, кажется, не соображал. Это был контрабандный шведский порнографический журнал. Подобные вещи в Японии труднодоступны; фотоснимки, где видны лобковые волоски, считаются непристойными и запрещены специальным законом. За строгим его соблюдением, как говорят, следит организация женщин пожилого возраста с особыми маркерами, с помощью которых в иностранных журналах вымарывается все неприличное. Иностранцы, которые включают телевизор после 23 часов, бывают удивлены обилием показа обнаженных тел и уезжают из Японии с мнением, что это рай для всяких извращенцев. Они полагают, что если такое дозволяется на телевидении, то в других средствах массовой информации можно увидеть и больше. Но это не так. Например, современные издания старых эротических гравюр выпускаются с затушеванными лицами, выражающими экстаз, а скандальный фильм Осимы «Империя чувств» в Японии ни разу не был показан без купюр. Снимки обнаженной натуры в продаваемых в Японии журналах «Плейбой» тоже пестрят стыдливыми чернильными пятнами. Футами заполучила шведский журнал от одного клиента, привезшего его тайком из-за границы. Новый владелец сокровища мгновенно проснулся и устроил настоящую возню. Он стал листать журнал, нарочито прячась от подглядывания со стороны майко Итиваки, чтобы уберечь ее «невинные глазки», и одновременно дразнил скабрезными снимками Итиумэ и Ититэру.
Наконец именинник уснул окончательно, уткнувшись головой мне в колени, и дзасики сразу прервалось. Гостя нужно было растормошить, что Итиумэ с радостью проделала. Выпроводив гостей, мы вернулись к столу доедать суши. Окасан, настроение которой исправилось, тоже присоединилась к нам отведать угощений. Обычно после банкета гейши позволяют себе допить и доесть то, что осталось после гостей. Работа закончилась, и они могут расслабиться. Даже когда дзасики завершается за полночь, они редко ложатся раньше двух часов.
На лице Футами всегда сияет улыбка. Мягкая характером и дородная телом, она мало похожа на человека из мира гейш, скорее выглядит воспитательницей детского сада. Собственно, она и собиралась быть ею. Поступив в колледж, она избрала курс домашнего хозяйства, но волею судьбы попала в среду карюкай, миновав стадию майко, потому что ей уже исполнился двадцать один год. Мать ее с переменным успехом вращалась в сфере «водяного бизнеса», отца Футами вовсе не знала, так что, когда перед ней встал вопрос о работе, карьера гейши оказалась самым естественным шагом. Мечта работать детской воспитательницей не осуществилась, и своих детей к тридцати девяти годам у нее тоже не было.
Я очень любила Футами, как, впрочем, и все обитатели Понтотё. Она отличалась мягким характером, никогда не унывала и была доброжелательна ко всем. Положение окасан в мире гейш – а Футами, строго говоря, ею не была – имеет две стороны. Мама, если речь идет о прямом значении слова, призвана одаривать теплом и заботой, но, с другой стороны, для гейш это человек, обладающий властью и требующий почтительного к себе отношения. Гейши и их гости хорошо знают, что всем в Понтотё заведуют именно мамы. Что касается окасан «Дай-ити», то вниманием и почтением со стороны она была не обижена, но я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из гейш обратился к ней за поддержкой в трудную для себя минуту. В Футами, хотя она и не настоящая окасан, больше материнского. Она также не считается гейшей, но у нее множество своих клиентов, которые ее любят и охотно у нее бывают, а также часто приглашают ее пообедать в ресторане.
В качестве гейши меня чаще, чем в другие чайные домики, приглашали в «Дай-ити». Иногда от имени хозяйки меня звала служанка, но чаще приглашения я получала от Футами, просившей меня прийти на вечер и побыть с тем или иным ее постоянным клиентом. Никому бы в голову не пришло назвать Футами примадонной, но, когда она выходила из банкетного зала, ее отсутствие сразу ощущалось. Под ее милую болтовню дзасики шло гладко и весело, и хотя говорила она о вещах простых, повседневных, слушать ее было интересно и забавно.
На один из банкетов постоянный клиент Футами привел своего институтского преподавателя, который пришел с женой. Мне это показалось очень странным, потому что раньше я видела на вечерах с гейшами только жен иностранцев, сопровождавших мужей в поездке по Японии. Японец мог прийти на банкет с женой разве что из вежливости, из почтения к иностранному гостю, привыкшему выходить в люди с супругой, причем жена японца чаще всего была в чайном домике впервые в жизни. И все же я не думала, что это дзасики у Футами получится холодным и чопорным, какими они обычно бывали в присутствии жен.
Все в тот вечер сильно напились и расчувствовались, и жена японца не стала исключением. Мы сыграли несколько кругов «кто сильнее», где проигравший должен выпить чашечку саке, а выигрывали чаще гейши. Футами вела себя с женой гостя точно так же, как с любым другим клиентом, и та ощущала себя свободно и раскованно. Итиумэ и Мамэюки, как обычно, беззастенчиво флиртовали с мужчинами, но между всеми женщинами установилось взаимопонимание, в чем и состоит главная задача гейш.
И вот хорошо подвыпившая и окончательно освоившаяся жена говорит:
– Может быть, это нескромно с моей стороны, но меня давно занимает одна мысль, и я хочу спросить, раз уж оказалась в такой компании. – Муж посмотрел на нее с некоторым удивлением, а она продолжала: – Эти рин но тама, о которых я как-то слышала, кому они доставляют больше удовольствия, мужчине или женщине?
Футами вскинула голову:
– Хороший вопрос!
– А что такое рин но тама? – спросила Итиумэ.
Оказалось, это полый металлический шарик размером с голубиное яйцо с помещенным внутри тяжелым шариком, который издает легкие щелчки, если его потрясти. Рин но тама вставляется глубоко во влагалище женщины, и от колебаний тела шарики тикают, что особо приятных ощущений не доставляет, зато женщина может сосредоточиться на этой части тела.
– Знаете, я однажды испытала это на себе, – сказала Футами, – и ничего выдающегося не почувствовала. Мне было смешно, когда я слышала пощелкивание шариков. Наверное, больше удовольствия это доставляет мужчине. Он извлекает звук каждым своим движением и, возможно, дополнительно возбуждается.
– А мне это напомнило один случай, – заговорила Мамэюки. – Одна дама услышала, что для той же цели можно использовать плод кумквата. Она побежала к зеленщику искать фрукт. А тот ей говорит: «Мадам, к сожалению, кумкват у меня кончился, зато есть свежие апельсины. Не угодно?» – «Бросьте говорить глупости, – возмутилась дама, – апельсин для этого не годится!»
– Боже, – вскинулась Футами, отсмеявшись, – я теперь кумкват в рот не возьму!
Когда, уже глубокой ночью, преподаватель со своей женой уходили, гейши при прощании стали извиняться перед ней за нескромность, которая ее могла смутить.
– Что вы, что вы, – радостно прощебетала дама, – все было чудесно!
По ходу нашего дзасики две гейши удалились на другой вечер, а Ититэру, наоборот, присоединилась к нам. Во время длительных дзасики «караул» гейш ночью меняется. Мамы всегда в курсе, где можно найти ту или иную гейшу, и, если клиенту захочется увидеть определенную девушку, мама способна быстро ее отыскать. Гейшу не всегда удается заставить прийти, но для мамы с характером упрямство не проблема: в этом отношении мамы пользуются у гейш влиянием побольше любого гостя.
Итак, поздно ночью Ититэру, Итисэн, Итигику и Футами остались одни. Проводив преподавателя с женой, клиент Футами повел нас в гриль-бар, где можно перекусить, а при желании – плотно поесть, кому как нравится. Счет там выставляют по количеству пустых шампуров из бамбука, лежащих на столе клиента. К часу ночи на нашем столе их была целая груда. Наш благодетель расплатился, зевнул и попросил Футами вызвать такси. Мы все проводили его до машины, Ититэру тоже села с ним в такси, а мы трое – Футами, Итисэн и я – решили еще немного посидеть и выпить.
Когда такси отъехало, я спросила у Футами, не завелась ли интрижка у этих двух.
– У Ититэру и Коды? – поморщилась та. – С чего ты взяла! Он просто подбросит ее до дома.
– Разве? Да что им стоит сейчас заехать в любую гостиницу, никто и знать не будет…
– Э-э, нет. Все равно люди пронюхают. Кода – мой старый друг, уж я-то все выясню.
Я завела разговор не из праздного любопытства или желания сунуть нос не в свое дело, мне просто хотелось узнать, как и когда гейша может устроить свидание с патроном. Для меня было совершенно очевидно, что сохранить такую связь в тайне невозможно.
Мы заказали себе еще пива и уселись тихонько в углу. У меня сложилось впечатление, что основное бремя хозяйственных забот по дому лежало на пухлых плечах Футами и что на нее же падали главные всплески дурного настроения окасан. Футами терпеливо сносила грубости и притеснение, но в тот вечер казалась бесконечно уставшей. Она уже признавалась мне, что чувствует себя в Киото как белка в колесе.
– Ведь я могу купить себе где-нибудь участок, может быть даже в Америке. А если я открою там свой чайный домик, большой конкуренции у меня не будет?
– Ничего не выйдет. Американские женщины никогда не допустят того, что происходило сегодня на дзасики.
Меня поддержала Итисэн:
– Как я слышала, американцы разводятся из-за пустяков. Американка может трижды развестись и жить потом на алименты, ведь правда? Есть смысл так и сделать…
– Ну и чудеса! – воскликнула Футами.
Тут Итисэн заговорила о том, что, наверное, неплохо бы ей самой завести со временем чайный домик.
– Ты не знаешь, какая это морока, – возразила Футами. – Надо бесконечно считать деньги, удовлетворять капризы то одного гостя, то другого… Вам, гейшам, легко говорить. Я бы поменялась с вами местами, ни секунды не задумываясь.
Они заспорили, кому живется хуже, кому лучше, и только тут заметили, что мы в баре остались совсем одни. Шел третий час ночи.
– Пора домой! – Футами допила остатки пива в бокале.
На улице было холодно, и мы прижались друг к дружке, дожидаясь такси на углу. Цветение вишни было в самом разгаре. Лепестки цветов с невидимых в темноте деревьев усыпали землю, и ветер собирал их в кучки. Футами шевелила горстки лепестков носком туфли.
Я приехала в Японию изучать жизнь гейш вообще, но так получилось, что пребывание ограничилось кварталом Понтотё. Чем больше дзасики я проводила там, тем теснее сближалась с гейшами квартала, и стала у них совершенно своей. Когда один из старых друзей моей окасан пригласил меня на дзасики с участием американца, я охотно согласилась, потому что в мое гэи входил и перевод.
Вечер проводился в модном ресторане «Дои», находившемся в фешенебельном старинном особняке, когда-то построенном богатым семейством в горах за городом. Меня пригласили в качестве гостьи; остальные гейши были из Гиона.
Гион примерно вдвое больше Понтотё, и там вдвое больше гейш и чайных домиков. А известность квартала значительно выше, потому что само название Гиона – синоним выражения «гейша Киото». Кое-кого из тамошних гейш я знала по урокам сямисэна, у кого-то брала интервью, но знакомых лиц среди участников того вечера не встретила. А девушки, как оказалось, меня знали и по ходу дзасики несколько раз воспользовались возможностью поехидничать насчет Понтотё. Одна из старших гейш, оценивая мое кимоно, выражалась подчеркнуто вежливо, что воспринималось как скрытое оскорбление.
В первый раз я была на дзасики сама по себе. Как гейшу Понтотё скрытые насмешки не могли меня не задеть. Я попыталась убедить себя, что антрополога должны интересовать гейши вообще, со всего Киото. Майко на том вечере танцевали «Гион коута». «Дорогой, любимый Гион, болтающийся поясок», – повторялся припев сопровождавших танец куплетов, а майко в этом месте крутились, показывая свой пояс-оби сзади. Когда танец закончился и девушки подсели к столу, одна стала бранить исполнение этого танца в Понтотё. Все майко подхватили тон превосходства, заданный старшими сестрами.
– Только в Гионе танцуют в стиле иноуэ, – заявила другая гейша. – Надо начинать упражняться в пять лет, только тогда станешь настоящей гейшей Гиона.
Она излагала общепринятый взгляд, согласно которому лишь гейши из этого квартала являются настоящими звездами профессии, родившимися и выросшими в Киото в обстановке жесткой требовательности и железной дисциплины. От других гейш Гиона, у которых я брала интервью, я знала, что это не совсем так. Именно в Гионе, а вовсе не в Понтотё набирают в гейши чужих девушек на срок от трех до пяти лет и обучают их у себя, доводя до нужной артистичности. Одна из моих знакомых по занятиям коутой была как раз из числа таких приезжих. У нее заканчивался срок контракта, и она не могла дождаться возвращения домой в Хиросиму.
Поначалу молодой женщине ремесло гейши пришлось по душе, но поскольку она не проходила стадию майко, ее считали вторым сортом. Для постороннего человека иерархия в ханамати неощутима. В порядках Понтотё она также присутствует, но, как мне кажется, не в такой степени, как в Гионе.
Мне довелось еще раз побывать на дзасики в Гионе в качестве единственной гейши из Понтотё. Меня пригласил знакомый моей окасан, президент издательской фирмы в Токио, который устраивал дзасики на следующий день в чайном домике «Итирики».
Это самое знаменитое заведение с гейшами в Японии (настоящее его название – «Мантэи», а «Итирики» возникло из неверного прочтения первого иероглифа, служившего одновременно фирменным знаком домика). Он занимает большое интересное здание с серо-красными стенами неподалеку от гионского театра гейш и местного храма. В этом заведении, как гласит предание, Оиси Кураносукэ, предводитель сорока семи ронинов, якобы предавался разврату, а сам планировал заговор отмщения за смерть своего господина. Мне вовсе не улыбалось провести еще один вечер в Гионе в качестве единственной представительницы Понтотё, но побывать в прославленном и уникальном доме «Итирики» хотелось.
Я рассказала окасан о приглашении и поделилась опасениями относительно Гиона.
– Не будь такой трусихой, – возразила хозяйка. – У тебя персональное приглашение, чего девицы из Гиона, скорее всего, не удостоились.
Но это меня не утешило.
– А что мне тогда надеть? – Прошлый инцидент продолжал меня беспокоить. Окасан дала мне свое легкое кимоно без подкладки (хитоэ) и узорчатый пояс к нему. В мае уже переставали носить кимоно на подкладке, но время для летней одежды еще не пришло. Когда я в половине седьмого подъехала к «Итирики», хозяйка дома ожидала меня у входа. Встреча была вполне дружественной, и я окончательно успокоилась.
В этот раз я была скорее гейшей, чем гостьей. Я работала вместе с гионскими девушками, которых на дзасики было всего четверо, а гостей – пятнадцать человек. Мы разошлись по местам и стали разливать саке для тостов. Гейши даже не танцевали. В половине девятого, необычайно рано, дзасики кончилось, и гейши сразу исчезли, убежав на другое мероприятие. Такое поведение показалось мне не совсем вежливым, ведь для гостей из Токио вечер еще продолжался, а других мест развлечений в Киото они не знали.
Хозяин приема подозвал меня к себе и попросил связаться с моей окасан, чтобы поехать оттуда в «Мицубу». Я позвонила в гостиницу, трубку взяла тетушка и сообщила, что окасан нет дома. Я вспомнила, что в тот вечер мама собиралась пойти в клуб «Киото квизин». В ответ на эту новость наш хозяин сказал:
– Ну и ладно, в Понтотё, наверное, есть и другие интересные места. Решайте, куда отправиться.
Я снова пошла к телефону, обзвонила несколько адресов, но нигде свободного помещения, где бы могли принять пятнадцать человек, не нашлось.
Однако просьба исходила от доброго знакомого окасан, и подводить его мне не хотелось.
– Есть тут одно местечко, – успокоила я его. – Это маленький бар, но очень любопытный. Его хозяин похож на старого мужчину-гейшу.
Я позвонила туда, и мне ответили, что зал для дзасики свободен и можно сразу приехать. Заведение было из тех, куда чужих не пускают. В Киото много таких баров-ресторанчиков, больше похожих на закрытые клубы. Посторонним и не имеющим приглашения вход туда заказан.
Хозяйка «Итирики» была обрадована и одновременно расстроена: с одной стороны, ее гости не были просто выставлены и предоставлены сами себе, а с другой – она не могла не сожалеть, что они остались на попечении чужой гейши. Мне же было интересно узнать, почему мой клиент, хозяин вечера, считающийся старым другом моей окасан, заказал дзасики в Гионе, где его явно не знали. Он тоже, видимо, чувствовал необходимость объясниться и, когда мы устраивались за столиками бара, посадил меня с собой. Сначала он поблагодарил меня, что я помогла ему выпутаться из затруднительной ситуации и спасти репутацию большого знатока Киото, а потом с извинениями объяснил, что устроил дзасики в гионском заведении, чтобы поразить своих гостей.
– Это единственный чайный домик, о котором они слышали, – пояснил он.
Выбранной мною бар оказался великолепным. Его хозяин, которого, как мужскую разновидность японской мамы, называли заимствованным из английского языка словом мастэ, служил здесь и распорядителем, и затейником. Я его аттестовала как бывшего гейшу-мужчину, потому что он пел, играл на сямисэне, а также исполнял комедийные номера собственного сочинения. Но чаще всего его просили исполнить додоицу[25] – популярные в конце XVIII века песенки, содержащие неожиданные повороты и непристойные каламбуры в последней строке. Посетители обычно вполуха слушали начало куплета, потом отставляли стаканы и ждали двусмысленного окончания. Мастэ перед концом делал паузу, на лице у него появлялась хитрая улыбка, кто-нибудь из присутствующих выкрикивал: «И тогда…», и дальше следовала заключительная строка куплета. Собравшиеся взрывались хохотом, а до меня «соль» не доходила.
Владение словом – золотое качество для гейши, и этот талант ценится куда больше красивой внешности.
Группу мужчин, оказавшихся под моим попечением, составляли писатели, редакторы и издатели, люди, работающие со словом, а потому их порадовал редкостный талант нашего хозяина, они просто наслаждались каламбурами, игрой слов в его куплетах. Каламбур играет большую роль в юморе японцев. В этом языке существует масса омонимов (разных по смыслу, но одинаково звучащих слов), а потому японские каламбуры не выглядят такими неуклюжими, как в английском. В переводе же японский юмор звучит плоско и лишен всякой остроты, как пиво вчерашнего разлива. Поэтому на иностранцев разговоры на дзасики иногда наводят тоску. Однако дело не только в незнании особенностей японского языка: элементы шуток могут показаться иностранцу туманными и просто глупыми. С юмором так часто случается: фраза, которая кажется смешной представителям одной культуры, другого повергнет в шок, а у третьего вызовет полное недоумение. Мне рассказывали анекдот, который считается типичным для японского юмора. Крик «Пожар!» вызвал страшную панику в общей бане. Посетители выскочили на улицу с одними мочалками в руках, но вместо того, чтобы прикрыть срам, спрятали за мочалками свои лица. Другой анекдот из сборника классического японского юмора. Хозяин решил наградить верного слугу, предоставив ему выходной день. «Скажи, что ты больше всего любишь делать, – предложил он слуге, – и я тебе это обеспечу». Тот ответил: «На втором месте по предпочтениям у меня саке».
Иностранцам следует принять, что юмор – это последний бастион культурных различий, и не расстраиваться, если они чего-то не поняли. Хотя многих американцев больше тревожит именно то, что они, как им кажется, поняли, а именно – фарсовый характер здешних шуток. Вне зависимости от социального положения японцы способны демонстрировать почти детскую глупость и получать удовольствием от банальнейших шуток, причем самый благопристойный в быту человек в подходящем месте превращается в грубого пошляка. И одно из таких подходящих мест – дзасики.
Гейши должны уметь управляться с «негодными мальчишками», в которых превращаются японцы в подпитии, и терпеть от них немало шутливых тычков и щипков. Если клиент слишком разойдется, гейша может высказать протест ворчливым тоном строгой мамаши. Японским мужчинам, похоже, нравится такой расклад, и они с удовольствием играют роль непослушных шалунов. Американцы же обычно приходят в ужас от столь «немужского» поведения. На самом деле фривольные прикосновения, веселые игры и фарс, столь милые японцам, нашим мужчинам напоминают собственные детские забавы. Повзрослев, мы обязаны соблюдать ироническую дистанцию от подобных шалостей, однако японцам подобные угрызения совести незнакомы. По экзальтации этот вид юмора не имеет аналогов, пусть иностранцам и кажется утрированным подобный избыток чувств. Можно считать утраченным раем детскую игровую площадку, но в стенах дзасики японским мужчинам дозволена такая свобода, какой больше нигде не встретишь.
После хозяйских додоицу, сопровождавшихся обильным возлиянием, я взяла сямисэн хозяина и спела несколько коут, совершенно поразив наших неопытных гостей. Когда мы вышли из бара, большинство уже было готово вернуться в гостиницу. Однако четверым захотелось продолжить, и я повела их за реку отведать лапши в старой лавке в Понтотё, излюбленном месте для позднего ужина гейш. Там я встретила знакомую майко со своей окасан.
– Твои гости, Кикуко? – спросила меня пожилая гейша, когда мы расселись за столиками.
– Да, из Токио.
При расставании хозяин нашего вечера вручил мне конверт. Я поблагодарила его и сунула за ворот кимоно. Открыв конверт утром за завтраком, я обнаружила 10 000 иен (около 120 долларов) крупными ассигнациями. Сумма меня ошеломила, но окасан просияла.
– Ты вчера была молодцом, – похвалила она. – Заслужила.
– Нынче ты просто нарасхват, а? – фыркнула тетушка, убирая грязные тарелки со стола.
Иногда клиенты водят гейш обедать или ужинать в ресторан. Хотя участие гейши все равно оплачивается клиентом, приглашение обставляется как обыкновенное свидание дамы и кавалера за обедом. Однажды, когда моей окасан не было в городе, ее подруга Корика передала мне приглашение ее клиента поужинать в местном европейском ресторане. Корика выступала организатором мероприятия, куда были также приглашены Сатоми, Итиумэ и Ититэру. Будь моя окасан на месте, приглашение касалось бы и ее. Таково было пожелание клиента Корики: отобедать в компании двух мам, двух гейш и меня, что обошлось бы ему примерно в 50 долларов на человека, плюс чаевые для Итиумэ и Ититэру.
Мы наелись за обедом мяса и закончили застолье в баре «Сатоми», распевая военные песни самураев. Клиент накормил нас по-королевски, тут не придерешься, но был навязчив и совсем не понравился мне как человек. В конце вечера он сказал мне:
– Вот вам деньги на театр. Любите кабуки? Сходите посмотреть.
Я уже получила конверт с чаевыми от Корики и видела, что мужчина о чем-то с ней разговаривал. Поблагодарив его за подарок, я сразу отложила конверт: в Японии никто не станет разглядывать подарок в присутствии дарящего. К тому же я очень устала, поэтому сразу пошла домой и вскрыла конверт только утром.
Предполагалось, что внутри я найду 5000 иен (15 долларов) – стоимость одного билета в театр. Но там оказалось 50 тысяч. Я сразу же подумала, что это задаток в расчете на будущую благосклонность. Сунув деньги обратно в конверт, я горько пожалела, что окасан в отъезде. Неприятно было думать, что клиент, если я оставлю деньги себе, может посчитать, что его далеко идущий намек принят. Дождавшись, когда проснется Корика, я отправилась в ее чайный домик посоветоваться.
– С добрым утром, Кикуко, – отозвалась на мой голос Корика из кухни. Она вошла в гостиную, и я показала ей содержимое конверта. – Ну что, очень щедрое вознаграждение. А что тебя не устраивает?
Она, видимо, не понимала, и я спросила прямо в лоб:
– Чего он от меня хочет?
Корика всплеснула руками:
– О нет! Ты ошибаешься. Теперь я вижу, о чем ты подумала, но не пугайся. Прежде чем положить деньги в конверт, гость спросил у меня, удобно ли предложить тебе чаевые. Правда, я не знала, о какой сумме шла речь, но совсем не удивлена. Нет, серьезно, он ничего от тебя не ждет. У него полно денег, и он любит швыряться ими. Ты ему понравилась, вот и все. А раз ты сказала ему вчера «спасибо», значит, и делу конец.
– Правда, окасан?
Меня продолжали глодать сомнения, но Корика снова и снова повторяла свои доводы, и наконец я ей поверила.
Больше тот клиент о себе не напоминал. Когда через несколько дней после инцидента вернулась моя окасан, мы с ней обсудили ситуацию за чашкой чая.
– Прежде всего, не стоило так расстраиваться, – заявила окасан, выслушав мою историю. – Мамы, которые были с тобой, конечно, обо всем знали. Можешь быть уверена, что они приглядывали за клиентом и не дали бы тебя в обиду. Ты правильно сделала, что пошла к Корике, прежде чем рубить сплеча.
Слушая окасан, я еще раз подумала о том, какую важную посредническую роль играют мамы в отношениях гейши с клиентом. У каждой мамы есть давние клиенты, об интересах которых она печется, но также она заботится и о своих дочерях, ловко комбинируя предпочтения каждой из сторон. В умении найти разумный баланс и состоит секрет успеха окасан, хотя обе стороны бывают недовольны и возмущаются тем, что хозяйка чайного домика позволяет себе вмешиваться в их дела. Но ведь она и должна присматривать за гейшами, ведь она отвечает за каждую свою дочь.
Время от времени завсегдатаи Понтотё приглашали на обед меня одну и вели со мной разговоры о гейшах вообще и об отдельных девушках персонально. Очевидно, они считали меня принадлежащей к «миру ивы и цветов» и одновременно стоящей вне его, благодаря чему я могла понять их долгую и порой запутанную связь с миром карюкай. Один, например, жаловался, что решил больше не заводить романов с гейшами, потому что его раздражало постоянное вмешательство мамы. И вместе с тем он оставался большим любителем дзасики с гейшами, предпочитая их любым барам с хостес, потому что в нашей компании чувствовал себя свободнее и увереннее, зная, что гейши находятся под присмотром мам. А с девушками из бара, объяснял он, ему неловко: нервирует опасение, что они одиноки и что у них трагичная судьба.
Для него дзасики служил скрытым от всех, сугубо интимным мирком милых развлечений, который существует независимо от устоявшегося порядка повседневной жизни и не пересекается с ним.
– Но вы всюду желанный гость, – уверяла я его. – Вы без труда найдете гейшу, которая будет счастлива видеть в вас своего покровителя.
– Нет-нет. Мне совсем не нужны такие хлопоты, – возразил он.
Ему нравился легкий флирт на дзасики, но продолжение связи его совсем не занимало. Перевалив далеко за сорок, он обзавелся семьей и наладил работу, поэтому ему были совсем ни к чему пылкие любовные приключения, которые вмешались бы в ход его жизни.
Энкаи, японская вечеринка, совершенно не похожа на нашу. Мы привыкли к дружеским собраниям мужчин и женщин. Когда речь идет о встрече представителей одного пола, девичнике или мальчишнике, она представляется как особый вариант компании. В Японии же на энкаи всегда приглашают либо одних мужчин, либо одних женщин, потому что только в такой обстановке люди могут полностью расслабиться и вести себя совершенно непринужденно. Когда речь идет о смешанном составе участников, подразумевается только одно: вечеринка с гейшами.
Она совершенно не похожа на застолье с танцами смешанных пар в нашем понимании. И хотя в обоих случаях для поднятия духа и настроения пьют спиртное, на американской вечеринке и на японской это делается совершенно по-разному. У японцев процесс называется осяку.
Сяку означает «наливать» (кому-то саке). Под этим подразумевается общая пирушка, обязательная предпосылка для создания непринужденной, дружеской атмосферы. Наливать себе самому саке для японцев равноценно стереотипу тоскливого одиночества. Осяку – главнейшая функция гейши на приеме гостей, и ее мастерство в этой области задает вечеринке нужный тон. Общий термин для обозначения гейши-ученицы – осякусан, то есть «наливающая саке». Именно этому девушка обучается в первую очередь, прежде всех остальных гэи.
«Пить саке, налитое женой» – японская пословица, которая характеризует мужчину, находящегося под каблуком у жены; в образе супруги, наливающей саке, звучит сочувственная ирония над мужчиной. Форма употребления спиртного в создании атмосферы японской вечеринки имеет такое же значение, как сами напитки.
С точки зрения японца, «заказать коктейль» означает самому выбрать для себя род и вид напитка, получить его в готовом виде, налитым чужой равнодушной рукой, а потом самому позаботиться, чтобы стакан снова наполнили. Гость с коктейлем в руке выглядит для японца человеком в футляре. У него нет возможности одним простым движением смены чашечек саке установить контакт и растопить ледок официальности. Для японца важно быстро нащупать путь к сближению, потому что действие алкоголя сказывается не сразу, и барьеры нерешительности, мешающие общению, падают не вдруг. Так что время смешанных фуршетных вечеринок в Японии еще не пришло.
Мне однажды пришлось провести несколько дней в Токио в доме родителей моей американской подруги, когда я уже полгода проработала гейшей на разных дзасики в Киото. После такой жизни снова сидеть на обычном стуле и разговаривать на английском языке было уже несколько непривычно. В Токио меня пригласили на фуршет, устроенный родителями моей подруги в честь трех американских пар, и на мой приспособившийся к японским вкусам взгляд тот вечер показался мне очень странным.
Мистер Н., хозяин дома, сам готовил напитки и разносил их на подносе гостям. С моей «японской» точки зрения было непривычно видеть солидного джентльмена за хлопотами, которые у японцев в аналогичной ситуации отданы гейше. Миссис Н. выглядела идеальной хозяйкой, лучилась улыбкой и радушием, но до приезда гостей я слышала ее едкие замечания о них, так что впечатление было подпорчено. Гейши тоже ведут себя по-разному в своей среде и в присутствии гостей, но я никогда не видела, чтобы за гадкими комментариями следовали сладкие улыбки. Вечер закончился тем, что подвыпившие женщины принялись обмениваться поцелуями в щечку, а мужчины дольше обычного задерживали дамские ручки в своих ладонях и трясли руки другим мужчинам. Мне это тоже теперь показалось странным, потому что японцы при расставании не касаются друг друга. Пусть во время вечеринки прикосновения допустимы, при прощании к ним возвращаться не полагается. По всей видимости, различие объясняется тем, что физический контакт у европейцев и американцев происходит только при встрече и расставании, чем мы и стараемся воспользоваться сполна.
Как в Америке, так и в Японии благополучное продвижение по общественной лестнице часто зависит от умения скрыть то, что лежит у тебя на душе. Про́пасть между внутренним состоянием и публичным поведением признается обеими культурами, но воспринимается по-разному.
Подобную дилемму японцы обозначают сопоставлением понятий хоннэ и татэмаэ, что означает истинное чувство против подобающего на людях. Эту коллизию хорошо иллюстрирует напряженная по чувствам сценка из кино или книги, когда женщина чинно беседует с учительницей своего сына, в то время как сердце у нее разрывается от боли, потому что она только что этого сына похоронила. В Японии такая женщина заслужит тем бо́льшую похвалу, чем меньше она проявит внутренних переживаний. Чем сдержаннее поведет себя героиня, тем острее другие почувствуют ее состояние. Японцы понимают, что определенные социальные ситуации требуют татэмаэ. Однако в таком притворстве нет ничего неискреннего: это проверенный и надежный способ разрешать житейские психологические проблемы, не выставляя напоказ хоннэ.
По нашим понятиям естественное для человека стремление скрыть собственные затруднения видится как некий обман, хотя ничего подобного в действительности нет. Мы выискиваем вероломство и недобросовестность, если разрыв между хоннэ и татэмаэ оказывается слишком глубоким.
Гости миссис Н., возможно, обиделись бы, услышав ее нелестные замечания о них, но, скорее, просто укрепились бы в своем неважном о ней мнении. Хотя суровые законы общественной жизни требуют гибкости, мы очень неохотно примиряемся с ней. Это еще одна причина, почему американцы с подозрением относятся к гейшам.
– И как ты можешь сносить столь неискреннюю лесть! – говорит американка своему мужу, возвращаясь с энкаи, устроенного японским коллегой. Она видела, как гейши увиваются вокруг ее мужа, и такое поведение кажется ей совершенно неприличным. Женщина считает, что слова и действия гейш никак не могут быть искренними. Ей трудно понять, что поведение гейш – это лишь фасад их работы и говорить о неискренности тут нет смысла. В свою очередь, гейши после совместных вечеринок озадаченно расспрашивают меня о ядовитых стрелах, летевших из глаз иностранок поверх языкового барьера. Гейшам неуютно, ведь японские жены так себя не ведут. На мой взгляд, за необоснованной враждебностью американских жен скрывается негласное обвинение гейш в вероломстве.
С некоторыми клиентами бывает так легко и просто общаться, будто сидишь дома в удобном старом халате. Таким был и господин Сато, лет десять посещавший чайные домики Понтотё. Он брал уроки пения у той же преподавательницы, с которой занимались все обитатели квартала, и гейши его любили. Он был не из тех, с кем приходилось манерничать, и в его присутствии велись совершенно открытые и непринужденные разговоры. Таких «легких» посетителей гейши иногда называют онисан (старший брат). Если человек пожилой – то отосан (папаша), но уже с оттенком флирта. С господином Сато обращались как с настоящим старшим братом и безо всякого кокетства.
Мои отношения с ним были такими же, как у остальных гейш Понтотё. Как товарищ по классу пения, он наблюдал за моим упорным освоением японской манеры исполнения коуты, ободрял и помогал советами в том, чему сам научился за несколько лет. В отличие от других бизнесменов, бравших уроки коуты, чтобы облагородить свой имидж знатоков и ценителей этого рода искусства, господин Сато просто любил петь. Однажды он пригласил меня отобедать вместе, и всю трапезу мы с ним проболтали о наших любимых пассажах и песенных образах.
Мы выбрали ресторан, принадлежащий одному участнику нашего кружка пения. Раньше это был чайный домик его матери, который новый хозяин с помощью жены переделал в ресторан. Лет десять назад он пришел к заключению, что Понтотё уже не в состоянии держать на плаву прежнее количество чайных домиков, но удачное местоположение на берегу реки дает шанс выдержать конкуренцию, если придать заведению более широкий профиль. Ресторанчик «Удзуки» в своем облике сохранил многие черты старого чайного домика, однако не во всех заведениях аналогичная перестройка оказалась столь удачной. Рядом с «Удзуки» находится старый отяя «Яматоми», превратившийся в шумную столовую, куда ходят целыми семьями. Внешне он еще выглядит прилично, но затертые татами уже не соответствуют былому изяществу чайного домика. Другие закрывшиеся заведения были просто снесены, и на их место втиснулись современные бетонные здания с безликими барами и магазинами.
Заканчивая обед в «Удзуки», господин Сато предложил остаток вечера провести в чайном домике Корики. Мы позвонили ей и отправились туда. Корика встретила нас в вестибюле в блузе и юбке – верный признак того, что наше дзасики будет неофициальным. Она обшарила кухню в поисках того, что можно подать на закуску к пиву, и нашла только сардины, которые тут же и зажарила. Она знала, что мы пришли не ради разносолов, а ради ее общества.
Это дзасики получилось музыкальным, но очень и очень тихим. Корика умела петь в стиле киёмото, и знающие слушатели без труда улавливали этот стиль пения в ее трактовке коут: словно народная песенка в исполнении оперной певицы, в чем есть своя прелесть.
Корика пригласила на наши посиделки Кадзуэ, старую гейшу, виртуозно играющую на сямисэне. Я исполнила несколько своих коут, после чего инструмент взяла в руки Кадзуэ. Она знала и играла всё. В перерыве Сато спросил, каков год моего рождения. Я сказала, что родилась в год Тигра.
– Я тоже Тигр, – кивнула Кадзуэ.
Это означало, подсчитала я, что ей шел шестьдесят первый год. Как правило, гейши в преклонном возрасте любят поговорить, и Кадзуэ не составляла исключение.
Когда она положила сямисэн, Сато наполнил ее стакан пивом. Старая гейша заговорила о мужчинах, и мы с Корикой живо поддержали тему, будто Сато-сан вовсе и не был представителем японских мужчин, которых мы принялись откровенно обсуждать. Он слушал нас с интересом и был несколько удивлен.
– Я довольна своим нынешним положением, как никогда раньше, – говорила Кадзуэ. – И знаете почему? У меня нет больше данна и нет никаких забот. И пока я в состоянии вести такую жизнь, мне даже не хочется связываться с мужчинами, уж простите, Сато-сан.
Корика поддержала пожилую даму:
– Хуже всего быть женой. Она обязана заниматься всякой чепухой и мириться с любыми выходками мужа, потому что у нее нет ни власти, ни средств, нет ничего своего. У женатого мужчины могут быть на стороне и любовница, и девочки. Какая жена в состоянии позволить себе такое? Разве это справедливо? Прошу прощения, Сато-сан.
Наш гость не проронил ни слова. Заметим, сколь по-свойски относились к нему женщины, если так свободно и откровенно рассуждали в его присутствии. И хотя ничего из сказанного непосредственно к нему не относилось, выслушивать такие слова, конечно, было не очень приятно, и он наверняка поеживался.
– Родись я заново, хотела бы стать только мужчиной или гейшей, – продолжала Кадзуэ. – Свобода человека заключена именно здесь.
– Совершенно согласна, – подтвердила Корика. – Быть женой в Японии – мучение. Наша Митико (хозяйка «Мицубы») говорит, что японские жены бывают спокойны, когда мужья проводят время на дзасики, вместо того чтобы бегать за хостес или секретаршами. Но как по мне, если мужчина заводит любовницу, его жене ничуть не легче оттого, что это будет гейша.
Кадзуэ расходилась все больше:
– Даже в искусстве всю верхушку захватили мужчины. Возьмите сямисэн: пусть женщина играет как бог, ее никогда не признают выдающимся мастером.
– Что же ты хочешь, – вставила Корика, – это только зеркало положения вещей в нашем обществе.
Здесь я позволила себе заметить, что в женском обществе карюкай дела обстоят несколько иначе. Разве среди гейш женщина не может занимать высокого положения?
– Оно, конечно, так, – согласилась Корика, – только это ничуть не облегчает общего ущемленного положения женщины.
Тут свое слово вставил господин Сато, видимо пожелав чуточку скрасить безрадостную картину:
– Возьмите окасан «Мицубы». Будь она мужчиной, была бы очень большим человеком. Стала бы политиком, да еще каким!
Ему, очевидно, даже в голову не пришло, почему женщина не может реализовать свои способности на этом поприще.
Потом мы распрощались с Корикой и втроем – Кадзуэ, Сато и я – решили прогуляться до Гиона. Был чудный теплый вечер начала июня. Сато плохо знал Гион, и я предложила зайти в бар Каёко, которая была здесь гейшей, а в 29 лет завела свое маленькое дело. Это была очень высокая и стройная женщина, именно у нее я брала напрокат кимоно. Самой Каёко дома не оказалось, но ее бармен встретил нас очень радушно. Было одиннадцать часов вечера, когда мы вошли в бар, и два ночи, когда оттуда вышли. И все эти часы Кадзуэ была свежа и оживленна, и только когда разговор затихал, в ее глазах читалась усталость.