Все издалека узрели деву-дракона,
Ставшую затем Буддой.
Летом на Киото опускается почти осязаемая тишина. В полдень под неумолчный треск цикад, который «проходит сквозь камни», как говорится в одном из широко известных хайку Басё, жизнь замирает. Постоянный звон в ушах сравним только с изматывающей духотой. Правда, по утрам бывает очень хорошо, и все, кроме гейш, привыкших спать допоздна, поднимаются пораньше, чтобы успеть сделать все дела, пока сохраняется ночная прохлада. Молодые послушники в буддийском храме занимаются медитацией сначала в четыре утра, потом в шесть и, наконец, в девять. Днем они из-за жары делают перерыв.
Однажды ранним июльским утром я вышла в сад «Мицубы» и была напугана внезапным шумом крыльев разом вспорхнувшей из-под кустов возле ворот стаи голубей. Шелест крыльев вызвал в памяти сцену, которую я наблюдала во время своего самого первого посещения летнего Киото. Мне было тогда девятнадцать лет, и я совершала аскетичное путешествие после окончания колледжа, ища по свету вечные истины и исцеление от подростковых сомнений. Я присоединилась к группе молодых японцев и приезжих иностранцев, которые собирались в одном из небольших святилищ обширного храмового комплекса Дайтокудзи, храма Великой добродетели.
Мне помнятся мощные побеленные стены зала для медитации, утренняя роса на банановых листьях в саду. Приходя к храму первой и открывая ворота, я вспугивала пару голубей или спящую ящерку, пригревшуюся на створке деревянных дверей. В то время я ничего не знала ни о Киото, ни о Понтотё, ни о Гионе, ни о неоновой ночной жизни, бурлящей на узких улочках старого города.
Тогда, в 1970 году, я тоже жила неподалеку от реки, но ее северные излучины совсем другие, тихие и темные по ночам. Теперь, спустя несколько лет, у меня не было времени съездить на трамвае на северную окраину города, чтобы погулять по широким каменным панелям возле величественного комплекса Дайтокудзи. Раньше моя жизнь подчинялась простым потребностям, а нынче запуталась в бессчетных условностях: уроки, банкеты, свидание с одним клиентом, визит другого. Я полностью погрузилась в житейские заботы, которых тогда не знала.
Одним июльским днем я ехала по своим делам и застряла в пробке. Сидя в такси, я смотрела на Понтотё за рекой, любуясь прекрасным пейзажем: ряды чайных домиков на противоположном берегу проглядывали сквозь кроны качающихся ив. Тут я заметила двух буддийских священников, бредущих вдоль ряда стоящих в пробке машин. На них были жесткие черные балахоны из сурового полотна, соломенные сандалии и огромные конические шляпы из плотно сплетенного тростника, которые, словно большие корзины, закрывали голову и лицо до самого подбородка. Это были приверженцы дзен-буддизма, совершающие обход для сбора подаяний, служащего обетом этого монашеского ордена. Что-то в облике одного из них приковало мое внимание. Я опустила стекло и попыталась вглядеться в лицо. Когда оба зачем-то сняли шляпы, я уже не сомневалась и крикнула: «Крис!» Молодой монах круто повернулся ко мне. Это был один из моих друзей, с кем я вместе медитировала в Дайтокудзи.
Крис приехал за шесть лет до меня, не зная ни слова по-японски, но с твердым намерением посвятить себя религии. Я знала человек десять – двенадцать столь же самозабвенных поклонников дзена, приехавших сюда, чтобы остаться навсегда, но мало кто из них выдержал более года. Лично меня хватило только на четыре месяца: я остыла, одумалась и поступила в японский университет. Другие тоже разъехались кто куда, некоторые отправились в паломничество в Непал и в Индию. Но я знать не знала, что Крис остался в монастыре в Киото, пока не уловила из окна такси знакомые черты в наголо обритом монахе. Оказывается, он четыре года с неизменным упорством доказывал свою преданность, и наконец его приняли в орден, чем могли похвастать не более десятка иностранцев.
Удивленные монахи подошли к моей машине. Несмотря на прическу гейши, Крис узнал меня с первого взгляда. Затевать разговор на мостовой было не с руки, тем более что автомобили начали движение, и я быстро черкнула ему номер телефона:
– Вот, позвони, когда окажешься возле аппарата. Я еще месяц пробуду в Киото.
Крис сунул карточку в складки своего балахона и провел рукой по бритой голове. Потом поклонился, соединив ладони у груди, и, когда мое такси стало набирать скорость, я увидела, как монахи снова водрузили на головы гигантские шляпы. Никому и в голову не могло прийти, что один из них вовсе не японец.
На следующей неделе около шести часов утра меня разбудил низкий голос монаха, читавшего нараспев дзен-буддийские мантры у меня под окном. Я вскочила, быстро свернула и убрала постель, ожидая, что вот-вот зазвенит колокольчик у входной двери. Но звонок молчал. И на следующее утро мимо нашего дома проходили монахи, но Крис не появлялся. Я поинтересовалась у окасан, что за священники бродят по нашей улице. Оказалось, что в это время монахи всех дзен-буддийских святилищ делают обход по раз заведенным маршрутам, но милостыню просят только в домах, где живет паства их храма. Обитатели «Мицубы» принадлежали к другой секте, и дзен-буддисты к нам не заходили. И все же, заслышав приближающееся пение мантры, я бежала к окну, но видела только удалявшуюся гороподобную шляпу. И все же однажды, около часа дня, колокольчик в нашем доме зазвенел, и я пошла навстречу необычному монаху.
– Даже не думала, что ты еще здесь, – сказала я Крису, когда он усаживался на татами, вытянув одну ногу и подогнув под себя другую в позе полулотоса. Он держался свободно и выглядел бодро. – Вид у тебя хороший. Аскеза пошла тебе на пользу.
– Ты тоже выглядишь хорошо, – рассмеялся Крис, оглядывая мой сямисэн и развешенные для проветривания кимоно.
Мы оба чувствовали себя несколько смущенно – монах и гейша, оба неяпонцы. Чтобы начать разговор, я напомнила Крису, как шесть лет назад мы сидели с ним в кафе, где крутили исключительно пластинки Боба Дилана.
– Это все для меня в прошлом, – вздохнул Крис. – Сейчас даже времени нет слушать музыку.
Скоро под окном раздался речитатив компаньона Криса, и моему другу было пора идти.
– Послушай, пятнадцатого у нас в храме устраивается день сомэн (это японская лапша, которую летней жарой едят в холодном виде). Мы готовим ее в больших котлах и угощаем всех, кто придет. А монахи еще делают бумажные фонарики, их тоже раздают всем гостям. Приходи и приводи своих подруг. – На выходе он повязал под подбородком свою огромную шляпу. – До свидания, Кикуко, увидимся пятнадцатого.
Крис набрал полную грудь воздуха и пошел по улице, затянув свои мантры, которые возвещают приход монаха, собирающего подаяния.
Я рассказала окасан о приглашении Криса на холодную лапшу.
– Я слышала об этом обычае, – кивнула хозяйка. – В Киото такое устраивают по старому календарю в месяц о-бон (в середине августа), и только один храм проводит празднество в середине июля.
На 15 июля никаких мероприятий в «Мицубе» не намечалось, и мы решили, что пойдем есть лапшу вместе.
Бон – главный буддистский праздник в Японии, имеющий самые разные названия: Праздник фонарей, День усопших, День всех буддистских душ. Накануне, тринадцатого числа (июля или августа – где как отмечается), души предков являются к своим потомкам, чтобы их попотчевали и порадовали цветами на домашних алтарях. Пятнадцатого или шестнадцатого «гостей» вежливо провожают в потусторонний мир.
Обратный путь душам предков принято освещать фонариками, чтобы им было видно, куда идти, поэтому 16 августа все окрестные горы вокруг Киото расцвечиваются массой огоньков, из которых складываются иероглифы добрых пожеланий. Главное украшение праздника – иероглиф дай, что значит «большой», образованный теми же фонариками на расположенной к востоку от города горе, в названии которой, Даймондзи, тоже присутствует этот слог. Дух захватывает от гигантского пылающего знака во всю горную вершину. В этот день туристы со всей Японии съезжаются в Киото полюбоваться на необычное празднество.
Есть и другой обычай, когда в фонариках зажигают свечи и пускают их вечером вниз по течению реки. Гостящие духи предков последуют за качающимися и мерцающими плавучими огоньками, покинут города и села живых людей и вернутся в свою горную страну. Иногда на плотики с горящими фонариками ставят еду с алтарей, завернутую в листья лотоса; угощение предназначено для духов, чтобы те не остались голодными и не задерживались в мире живых.
Сомэн – типичное летнее блюдо японской кухни. Тонкая, как нить, лапша подается в ледяной воде. Едят ее, выуживая из воды палочками и обмакивая в жидкий соус. По названию сомэн соответствует своему характеру: слог со означает «простой, естественный» и, по традиции китайской кухни, как и многое другое заимствованной японцами, предполагает вегетарианское, буддистское кушанье. Мэн переводится как «лапша». Поскольку души предков являются буддистами (считается, что после смерти все становятся буддами), им не дают ничего мясного. На алтарь в качестве угощения для духов кладется именно сомэн, а также баклажаны, огурцы, персики, груши, инжир. В некоторых провинциях в маленькие баклажаны и огурчики вставляются ножки-зубочистки, и овощи превращаются в подобие лошадей и ослов, которые должны помочь духам проделать долгий и трудный путь в мир живых и обратно.
Крис просил прийти в храм пораньше, часов в пять утра, до того, как все фонарики будут розданы. Монахи мастерили их несколько дней подряд, каждый на свой лад и вкус. Выставка поделок получилась весьма пестрой. Большинство фонариков имели квадратную форму: просто кусочек рисовой бумаги, натянутый на деревянный каркас. Но встречались среди них и более сложные фигуры, даже в виде лодки, причем один такой фонарик был установлен на плот, сооруженный из пивной банки. Фонарики выставлялись в зале для медитации, каменный пол которого застелили ковриками. Когда мы с окасан подошли, там толпилось уже довольно много людей. Гости рассматривали фонарики, выбирали те, которые собирались взять себе. Самые интересные экземпляры уже были разобраны, и нам не оставалось ничего другого, как подписать свои имена на двух из тех, которые еще не обрели хозяев.
Я заметила молодого монаха, бывшего тогда с Крисом, и подошла к нему поздороваться. В этот момент в зал торопливо вошел сам Крис. Я представила обоих окасан, и она предложила им обязательно заходить в «Мицубу» при следующем сборе милостыни.
– Я знаю, монахам нечасто доводится покидать свою обитель, но, если будете неподалеку, прошу заглянуть к нам и быть как дома, – сказала окасан.
Друзья поблагодарили, и Крис, который работал на кухне, заторопился на свой пост. Его друг показал нам трапезную, где посетителей угощали сомэн.
Приходили целыми семьями: мужчины в футболках, женщины в летних платьях, мальчики в шортах, девочки в ярких юкатах. Все были веселы, держались непринужденно – зрелище необычное для аскетичной и строгой обстановки храма. Монахи собирали посетителей в большие группы, чтобы сразу заполнить трапезную, усадить всех и обслужить. Когда заканчивала одна смена, заводили следующую группу. Никакой почтительной торжественности, подобающей святилищу: монахи быстро и споро обслуживали людей, а посетители дружно и с аппетитом поглощали сомэн.
В храме с низко нависшими крышами и каменными полами было прохладно, а внутренний сад, камни и трава, обильно политые водой перед приходом гостей, дышал свежестью в полуденном зное. Мы пробыли там до самого вечера. Когда начало смеркаться, мы с окасан забрали наши фонарики, взяли такси и поехали на бульвар Китаодзи.
– А не пустить ли нам фонарики по реке? – предложила я. – Читала, что так поступают, но никогда не видела, как это делается.
– На Камо их не пускают.
– А мы попробуем. Сделаем из чего-нибудь плоты и отправим.
Я вспомнила, что видела в сарае дощечки, которые подошли бы для основы. Идея понравилась окасан, и свой фонарик она тоже отдала в мое распоряжение.
Кнопками и бечевками я прикрепила хлипкие бумажные светильники к дощечкам и вколотила в них по гвоздику, на которые насадила свечки, после чего мы понесли мое творение к реке через соседский двор. У реки было полно людей, сидевших и гулявших по набережной. Окасан, прикрыв ладонью фитильки свечек, чиркнула спичкой и зажгла фонарики. Я поставила плотики на воду, они закачались на водной ряби и тут же уткнулись в песок.
– Брось, ничего у нас не выйдет, – махнула рукой окасан.
Я выудила фонарики, подобрала подол и зашла подальше в воду, где течение уже было сильным. Оно подхватило наши фонарики, они закачались на мелкой волне и поплыли вниз по реке. Зрители, собравшиеся возле нас, захлопали в ладоши. Фонарики наперегонки прыгали по водной ряби, причем один оказался шустрее и захватил лидерство.
Мы с окасан пошли за ними вдоль реки. Перед самым мостом Сандзё устроен искусственный порог, где вода падает примерно с метровой высоты. «Тут и конец нашим фонарикам», – подумала я, наблюдая, как они подплывают к этой маленькой Ниагаре. Видимо, поэтому никому и не приходило в голову отсылать духов домой по реке Камо. Первый фонарик скатился по водопаду, свеча погасла, но, к нашей радости, сам плотик удержался на поверхности и весело запрыгал в брызгах воды вниз по течению. Второй тоже благополучно миновал преграду и даже не погас, а затем последовал вдогонку за первым по гладкой воде к следующему мосту, Сидзё, где их ждало следующее испытание.
Народ на набережной с интересом наблюдал за маленькой драмой на воде и вместе с нами радовался благополучному пока путешествию наших суденышек. Окасан подпрыгивала от восторга, как маленькая девочка. Мы уже миновали чайные домики Понтотё и шли за фонариками дальше. Я оступилась в темноте на камнях, ремешок деревянной сандалии порвался, и она слетела. Окасан подбежала к веранде домика, где кто-то сидел.
– Эй, Фукумото-сан! У Кикуко порвалась гэта. Бросьте нам пару.
– Сейчас, – послышалось в ответ. – Вы видите, кто-то пустил по реке фонарики…
– Это наши, наши! – прокричала окасан.
Вышла служанка с парой сандалий для работы в саду.
– Они грязные, – извинилась девушка, – но ничего другого под рукой не было.
Я поблагодарила, быстро переобулась, и мы побежали дальше.
Люди на мосту Сидзё указывали на огонек, скользящий по реке; потухший фонарик в темноте уже не был виден. Водопад у этого моста был выше, и мы с окасан остановились возле него, надеясь, что наши лодочки как-нибудь проскочат. Увы, плотики разлетелись на куски, на поверхности не осталось ни клочка. И все же было нечто утешительное в неизбежности, с которой черная вода поглотила наши подношения.
Через неделю или около того я снова услышала голоса монахов под окнами. Но теперь я натянула на голову покрывало и стала досматривать сон. Через пять минут зазвонил телефон.
– Кикуко, твои друзья пришли, – услышала я смешок тетушки, не суливший ничего хорошего.
Я набросила старое кимоно, которое носила дома вместо купального халата, и сбежала вниз. Крис с приятелем сидели на приступке крыльца с таким видом, будто визит в пять утра был делом самым обыденным.
– Доброе утро, вот мы и пришли, – поздоровались они.
Окасан еще спала в укромном уголке своих апартаментов, так что гостей впустила проснувшаяся тетушка.
– Тетушка, не могли бы вы напоить святых отцов чаем? – Первый раз в жизни я дерзнула попросить ее об одолжении.
Она повторила мои слова шепотом, взглянула на молодых людей в буддистском облачении и пошла на кухню готовить чай.
Монахи быстро выпили чай и поднялись уходить, просто, но с достоинством поклонившись. Это была наша последняя встреча с Крисом. Через две недели я уже была в Штатах, где приступила к написанию диссертации. Ровно через два года, в середине июля, я вновь приехала в Понтотё в гости и сходила в храм Великой добродетели узнать, служит ли еще там Крис. Работавший в саду монах сказал, что Крис уехал, кажется, на Кюсю; точнее он сообщить не мог.
Много воды унесло течение Камо под мостами Понтотё за два года, что меня здесь не было. Я зажгла ароматическую палочку в память Итиумэ, своей юной старшей сестры, и познакомилась с будущей майко, которая готовилась к осеннему дебюту под именем Итимомо. Впервые моя окасан взяла под опеку гейшу для своего дома. Хотя фактически это было уже во второй раз, если считать первой Итигику, американскую гейшу. Окасан с головой ушла в подготовку гардероба будущей майко Итимомо.
И в этот раз меня уговорили выступить в роли гейши на нескольких банкетах. Отказать я не могла и позаимствовала кимоно у окасан. Я уже отвыкла сидеть по-японски, ноги быстро уставали, и я выскользнула из зала, чтобы размяться. В холле я увидела Итимомо, занятую тем же самым. Похоже, сидеть на пятках ей было даже тягостнее, чем мне. Говорила она на киотском диалекте, но речь у нее тоже не была гладкой. Она оказалась дальней родственницей бывшей невестки окасан и росла в Нагое. Теперь Итимомо предстояло освоить мягкий и певучий киотский диалект.
Пока же семнадцатилетняя девушка изнывала под строгим надзором мам и старших гейш.
– Что бы я им ни сказала, ответ один: «Не дерзи», – жаловалась она мне.
Я очень хорошо представляла себе ее положение. Сама Итимомо не хотела становиться гейшей и согласилась побыть два года майко, а потом намеревалась выйти замуж за своего избранника. Она не скрывала, что ее больше привлекает семейная жизнь, но вместе с тем считала, что будет интересно и полезно пару лет провести в роли майко. Окасан, наоборот, была убеждена, что девочка со временем передумает и выберет ремесло гейши, в чем я после разговора с будущей майко очень сомневалась.
Вся жизнь моей окасан прошла в мизу сёбаи. Зыбкий бизнес гейши наносил ей тяжелые удары, но она оставалась на плаву благодаря энергии, с которой бралась за разные проекты вроде покровительства мне и Итимомо. Я знала, что она не будет горевать и не остановится, если из предприятия ничего не получится. Конечно, мама огорчится, если Итимомо уйдет от нее (в чем я не сомневалась), но наверняка начнет все сначала. Мне льстила мысль, что ей понравилось держать в доме «дочку», пусть и американку, и теперь она готова взять новую воспитанницу.
Напоследок мы вместе с моей хозяйкой съездили в больницу, где доживала свои дни старая окасан Итиумэ. Возил нас туда Цунэхико на своей новой «тойоте». Чайный домик «Хацуюки» теперь представлял собой проплешину с грудой обугленных балок, а его бывшая хозяйка, дряхлая старушка, сидела, подогнув ноги, на больничной койке. Она страшно исхудала, побледнела и, казалось, загнала горе внутрь себя, и теперь оно съедало ее изнутри. Едва мы вошли в палату, как у нас слезы брызнули из глаз. В тот же день навестить старушку пришли другие гейши и кое-кто из родственников. Постепенно плач из палаты распространился и на примыкающий холл.
Мы пробыли в больнице около часа. Моя окасан взглянула на сына, который угрюмо сидел в углу палаты. Я поклонилась маме Итиумэ, она в ответ низко склонилась на своей постели. На обратном пути окасан сообщила новость: только что сын бедной женщины сбежал из дома с одной майко. Такая новость окончательно добила бы больную, поэтому ей ничего не сказали.
Моя окасан, как и другие мамы Понтотё, хорошо понимала трагедию чайного домика «Хацуюки». Подобных историй случалось немало. Говорят, еще одна владелица чайного домика окончила жизнь в петле. Любовные треугольники и скандалы, страсти и переживания, разрушение и гибель – всякое бывает, а в мире гейш, где любовь становится профессией, такое происходит во много раз чаще. Если в жизни любого человека изредка случаются бури, то жизнь гейши – штормовое море. Когда я думаю о своей окасан, мне вспоминаются те плавучие фонарики, что мы с ней пустили по реке Камо: они качались на речной волне, радуя душу огоньками надежды, бежали к гибельному водопаду и благополучно выплыли из водяной круговерти, чтобы исчезнуть в черной воде за следующим порогом.