Еще прекраснее
Лепестки вишни,
Когда они опадают.
Разве есть вечное
В этом горестном мире?
Согласно учению Будды, мы живем в мире страданий, горестей и зла. Утешением может служить лишь то, что все это иллюзия, а реальность находится в другом месте. Выражение укиё, «горестный мир», в этом пятистишии олицетворяет наше бренное пребывание в преходящем, как скоротечное цветение вишни, мире, и с этим трудно не согласиться.
Идея «горестного мира» укиё вновь всплыла в Японии шесть столетий спустя, но уже в измененном виде. Слово произносилось по-прежнему, но слог уки передавался другим иероглифом, имеющим значение не «печальный, горестный», а «бегущий, быстротечный». Теперь смысл укиё, «быстротечного мира», состоял в том, что жизнь может быть горькой и несправедливой, но поскольку жить все равно приходится, надо стараться взять от нее лучшее и радоваться тому, что есть.
Укиё жена!
Порхнет платьем,
Новый наряд наденет.
Когда появилось это хайку, понятие укиё обрело новый смысл: «современный, жизнерадостный, модный». Первоначальное философско-отвлеченное значение превратилось в ходовое и выразительное определение явлений чисто физического, повседневного свойства. «Быстротечный мир» в эпоху Эдо стал обозначать мир театра и кварталов удовольствий.
Запад познакомился с японским «быстротечным миром» главным образом через гравюры укиё-э (т.е. картины, э, изображающие укиё). На гравюрах предстают персонажи полусвета – актеры, куртизанки, гейши, обычные проститутки. «Быстротечный мир» олицетворял завсегдатаев японских кафе, с той лишь разницей, что роль кофе играл чай. Любовь японцев к своей старине, чуждой современной цивилизации, в большой мере связана с ностальгией по этому самому укиё.
Самые характерные музыкальные произведения, а еще более – художественная графика эпохи сёгуната, на правление которого приходится два с половиной столетия японской истории, относятся к сфере культуры японского купечества и городских ремесленников, где складывался этот укиё. Некоторые японцы называют гейш реликтом «быстротечного мира», следами «кораблекрушения» среднего класса, оставленными на берегу набежавшей волной.
Хотя укиё принадлежит далекому прошлому, современное сообщество гейш по-прежнему связано с образом текущей воды. Женщина, вода и сексуальность – понятия, которые тесно переплетаются в истории страны. В японской лингвистике существует множество примеров последовательного переосмысления образных значений. Неслучайно, что в мире гейш символ плакучей ивы рю в слове карюкай связан с течением воды в потоке; то же наблюдается с термином введения в половую жизнь мизу-агэ и со словом, обозначающим гейшу, которая спит с кем ни попадя, – мизутэн. Здесь слово мизу («вода») имеет омоним «невидимый» или «невидящий», причем изначальное значение мизутэн было «без разбора кувыркающийся».
В наши дни понятия воды и женщины снова оказались вместе, только теперь они сосуществуют в свободное вечернее время в обстановке баров, ночных клубов и в компании эстрадных певцов, актеров и предпринимателей индустрии развлечений – во всем том, что в Японии именуется мизу сёбаи, или «водяным бизнесом».
Сегодняшний мизу сёбаи не столь романтичен, как былой «быстротечный мир». Но при всей неприглядности изнанки этого мира и тянущегося за ним шлейфа преступности, мошенничества и страданий он обладает большой притягательной силой.
Гейши составляют лишь один из небольших мирков «водяного бизнеса» и, как правило, вращаются в его верхних сферах. В отличие от нынешних представителей шоу-бизнеса, гейши сохранили эстетику укиё XVII–XVIII столетий, составлявшую квинтэссенцию элегантности и изящества.
Стиль в «быстротечном мире» значил очень многое, если не всё. Промашка в области вкуса была не менее убийственной, чем потеря чести для самурая. А кто диктовал вкусы и стиль? Это были, как правило, профессионалки кварталов удовольствий и актеры театра кабуки, то есть те, кто не заслуживал даже презрения в глазах сильных мира сего, но перед кем тем не менее преклонялись, кому старались подражать и кого превозносили практически повсюду.
В те времена все общество строго делилось на сословия, а кварталы удовольствий были единственным местом, где вес имело не социальное положение, а содержание кошелька. Эти места в японских книгах по истории часто называют «предохранительным клапаном», имея в виду средство избежать разрушительного прорыва подавляемого, угнетаемого чувства, только не сексуального влечения, как можно подумать, а классового унижения. Там дозволялось дать выход возмущению, которое человек повседневно испытывал от несоответствия своего общественного статуса и благосостояния. Купечество и предприниматели держали в руках всю экономику страны, но занимали низшую ступень в сословной иерархии.
Купцы того времени, несмотря на финансовую мощь, были беззащитны перед произволом властей, стоявших на страже привилегий самураев. В стремлении подчинить и держать в безропотном повиновении самую деятельную часть населения вводились дотошные мелочные предписания, касающиеся того, что можно и чего нельзя тому или иному сословию есть, носить, строить, приобретать, чем украшать одежду и собственный дом. Если горожанин дерзал щегольнуть своим богатством, его могли наказать, а имущество конфисковать. Поэтому дома состоятельных людей были непритязательными внешне и ломились от сокровищ внутри. Богач мог носить одноцветное шерстяное кимоно, но подкладка его была из тончайшего и очень дорогого шелка. Роскошь пряталась в мельчайших деталях.
Важным результатом попыток выразить классовые интересы купечества, городских торговцев и ремесленников явилась особая эстетика умышленного принижения ценностей, упрощенности и недоговоренности, из которой родилось своеобразное представление об элегантности, лучшим выразителем которой служили гейши. Их манера одеваться и вести себя получила название ики – вызывающий и вместе с тем привлекательный стиль, диктовавший философию всей жизни. В ики слились воедино человеческие эмоции и эстетические идеалы, оказавшие глубокое влияние на все виды искусства того времени и позволившие сделать стиль жизни средством проявления вкуса в самых изысканных формах. Пророком этой культурологической идеи и стала гейша.
В начале XIX века высшей похвалой для гейши было определение ики. Антиподом и противоположностью этого стиля в ту пору стали куртизанки. Их безвкусные и громоздкие стеганые кимоно, густой слой белил и краски на лице, высокопарная манера изъясняться у людей со вкусом вызывали смех. Сирото, т.е. «непрофессионалки», также не обладали ики: жеманность девиц и скромность домохозяек были вполне уместны, но не привлекательны. Воплощаемый гейшей стиль представлял собой тонкое сочетание противоречивых эстетических элементов; он требовал самого тщательного подбора деталей туалета, манеры поведения и своего вида искусства. Гейша не жалела времени на обдумывание и гармоничное комбинирование всех этих элементов.
Процесс представлял собой непринужденную игру, поскольку стиль ики не допускал деловитой сосредоточенности. Целью были легкость и простота. Гейша красила лицо весьма искусно, в то время как простые женщины вообще не красились, а проститутки накладывали толстый слой белил. Кимоно на гейше было общепринятой расцветки, но пошито со вкусом, в смелую полоску или с большим воротником, кушак-оби мог свободно свисать или завязывался большим узлом. Гейша никогда не допустила бы на своем платье узоры из золотых драконов, серебряных облаков или бабочек среди цветов, типичные для гардероба куртизанок. Чувственность туалета гейши не реяла победным знаменем, а выражалась легким намеком.
Стиль ики отличался смелостью и оригинальностью, но ему была совершенно чужда безвкусная напыщенность. К примеру, гейши токийского ханамати Фукагава славились своим ики в одежде. Поверх кимоно они носили свободную куртку хаори, напоминающую мужской пиджак, благодаря которой производили впечатление привлекательной женщины в сшитом по фигуре костюме. Этот стиль так слился с их образом, что термином хаори гейши стали называть самостоятельных и гордых женщин с рафинированными манерами, целиком посвятивших себя служению искусству. Теперь, когда хаори вошли в общепринятую моду, гейши от них отказались.
Жрицы Фукагавы были еще известны тем, что не носили носков-таби. Вид маленькой ножки гейши, обнаженность которой подчеркивалась черным лаком деревянных сандалий, да еще на белом снегу, был пиком стиля ики. Хотя здесь на первый план выдвигался элемент эротики, его выражением в истинном духе ики был сильный характер хрупкой, изящной женщины.
Все сказанное о стиле ики так или иначе заключает в себе подтекст чувственности, что и служит причиной его притягательности. Гейши такой подтекст умели обозначать как никто другой: высвободить тонкую прядь волос из безупречной прически, дать яркое красное пятно воротничка на черном глухом кимоно, во время паузы в разговоре взять сямисэн и тихо перебрать пальцами струны – такие приемы составили классику женской обольстительности.
Ики также предполагает искренность, но не детскую непосредственность и не пылкое легковерие, а душевно глубокую искренность, благожелательную заинтересованность. У писателей середины XIX века можно прочесть, что куртизанка свое чувство продает вместе с телом, а расположение гейши, если оно зародилось, всегда искренне. Быть ики означало быть осведомленной, но не всезнающей, сохранять невинность, но не наивность. Женщина ики уже знает жизнь и вкусила как горечь, так и радость любви. Молодым девушкам редко удается достичь такого: полноценной ики женщина становится только в среднем возрасте.
Ики вовсе не был идеалом, которому гейша стремилась соответствовать всеми силами. Стиль служил ей оружием, средством построения определенной модели, и одновременно являлся составной частью ее характера. Вот как хозяйка одного чайного домика в токийском Симбаси описывает старую гейшу, которую все считали чистым воплощением ики:
Та онэсан по имени Киёдзи постоянно говорила, что гейша всегда должна помнить об ики. Так, она никогда не позволяла себе предстать перед своим патроном в тот день, когда красила седые волосы. Однажды она отказала ему во встрече, сославшись на первое, что пришло в голову, и тем вызвала приступ ревности: он решил, что возлюбленная встречается в этот вечер с другим. Ей в конце концов пришлось объяснить причину отказа, смеху было… Когда Киёдзи умерла, на счету у нее не осталось ни иены, зато она успела справить новое кимоно.
Одна здешняя служанка говорит так: если обслуживаешь гейшу, которая не ики, жди неприятностей: она приходит домой и начинает кричать из-за всякой мелочи. А гейша ики, придя домой и застав служанку спящей, подумает: «Бедняжка, у нее нет никаких радостей в жизни» – и не станет бранить. Так что куда лучше работать на даму ики, которая живет в свое удовольствие и дает жить другим.
Эти строки взяты из воспоминаний Синохары Хару. Там же можно прочесть, что имиджу гейша придавала большое значение и всеми силами старалась его поддерживать. Она тщательно формировала свой образ. Например, тогда во время банкета у гейш было принято переодеваться. Примерно в середине празднества особый слуга хакоя объявлял: «Дамы, время сменить платье», и все гейши покидали зал, чтобы затем появиться в свежем кимоно. Однажды у той же Киёдзи не нашлось второго кимоно на смену, и она закуталась в старый пиджак слуги. А когда пришло время переодеваться, небрежно бросила: «Сегодня что-то не хочется». Это своего рода версия поговорки о гордости бедного самурая, который пользуется зубочисткой, хотя обеда у него не было.
Женщина, желающая в наши дни стать гейшей, может начать с тщательного изучения манер ики, и все равно по ходу дела ей предстоит узнать множество нюансов этого стиля. Как правило, детали познаются не путем прямых инструкций, что и как надо делать, а в процессе общения с другими гейшами. В бытность свою Итигику я однажды получила предметный урок от мастера стиля ики. Это был актер кабуки Тамасабуро, исполнитель женских ролей, мужчина моего возраста, такого же роста и похожего телосложения. Когда я надевала парадное вечернее кимоно, мне часто говорили, что я очень на него похожа. Из всех актеров кабуки у него самые горячие поклонники по всей Японии. Мы и познакомились с ним на приеме, организованном киотским филиалом Клуба фанатов Тамасабуро, где я присутствовала в числе других гейш. Моя окасан заранее предупредила, чтобы я не говорила с ним о танце, поскольку именно с этой темой к нему все пристают. Поэтому, оказавшись возле актера, я заговорила не о танцах, а о необычном костюме из шелка в мягких серых и белых тонах; из такой ткани обычно шьют кимоно. Собеседник сразу сообщил, что дизайн придумал сам: танец – его работа, а модные фасоны – страсть. Я упомянула парижского кутюрье Кензо, Тамасабуро заявил, что они старые друзья.
Дело было в начале лета, и в зале «Мицубы», где шел банкет, становилось жарко. В ходе разговора я вынула из-за оби маленький веер и стала им обмахиваться. Через некоторое время Тамасабуро тронул меня за руку:
– Позвольте сказать вам одну вещь. Вы неправильно держите веер. – Актер сел прямо, взял веер так, что большой палец оказался снаружи, и раскрыл полотнище поворотом пальца вместе с кистью руки. – Вот как вы это делаете. Так веер держат мужчины. – Потом он переменил положение ног, изогнул шею, взял веер, поместив большой палец внутрь, и раскрыл его мягким, почти ленивым движением всей кисти. – Вот как должна делать женщина. Здесь больше ики, согласны?
Я повторила движение, и так же поступили поклонницы актера, присутствовавшие в зале. Другие гейши тоже повыхватывали веера и стали проверять, как сами их раскрывают, после чего с облегчением вздохнули: они делали все правильно, хотя ни одна из гейш раньше не обращала внимания на это.
После ухода гостей Тамасабуро спросил, найдется ли в гостинице маленькая комната, где он сможет переодеться. Я отвела его, и через минуту актер вышел оттуда в спортивном комбинезоне охряного цвета и с шарфом на шее. На приеме была девушка, которая готовилась стать майко и помогала в обслуживании гостей. Увидев новый наряд актера, она хихикнула и густо покраснела. Тамасабуро тактично проигнорировал ее смешок.
– Это костюм от Кензо, – объяснил он. – Возможно, нынешней осенью вы увидите его на всех модниках.
Я сказала, что мечтаю посмотреть его завтра в «Макбете», где Тамасабуро играл роль леди Макбет.
Чтобы держаться определенного стиля, требуется много денег. Скупость гейше совершенно не к лицу. Чтобы быть ики, нужна свобода, а она всегда стоит денег. В поезде гейша берет билет только в первый класс не потому, что там больше комфорта и чуть-чуть просторнее: просто ей будет неловко, если ее увидят едущей вторым классом. Она выкидывает единожды надетые таби, тогда как практичная женщина будет отбеливать и крахмалить белые носки и носить их еще целый месяц. Гейша не считает деньги, покупая новый оби, хотя у нее полный шкаф достойных кушаков. Но где гейша действительно швыряется деньгами, так это на больших концертах. Хотя ее заработок далек от того, чтобы самой ставить спектакли в театре кабуки или в Национальном театре в Токио, она лучше погрязнет в долгах, но ни за что не упустит возможность участвовать в таком представлении.
Такие представления – зенит славы в карьере гейши, особенно для танцовщицы. Хорошо организованный концерт служит кульминацией нескольких лет утомительных репетиций и создает репутацию в узкому кругу, по большей части тех же гейш, мнение которых она ценит больше всего. Молодые гейши публичных выступлений такого масштаба не устраивают. Столь экстравагантную вещь могут позволить себе только те служительницы, которым далеко за двадцать или даже за тридцать, у кого уже есть имя в кругах любителей классического танца. От гейш вовсе не требуется выступать на публике, на что уходит много сил, времени и денег, и многие никогда не выходят на сцену. Но участие в спектакле считается очень и очень ики.
Большинство гейш Понтотё обучались классическому танцу в школе Оноуэ у самого ее основателя. Ныне его дело продолжает сын, Оноуэ Кикунодзё II, которого зовут Киндзиро. Живя в Токио, этот еще совсем молодой человек раз в месяц приезжает в Киото и дает уроки. Вместе с ним иногда приезжает его пожилая мать, некогда тоже знаменитая танцовщица. Все старые гейши Понтотё были ученицами его отца и танцевали в те времена, когда самого Киндзиро еще не было на свете, поэтому иногда ему непросто давался авторитет учителя. Да еще мать постоянно вмешивалась со своими указаниями, так что порой на него было жалко смотреть. Тем не менее он оказался очень приятным молодым человеком, и гейши вовсю флиртовали с ним, пытаясь тем самым ободрить его.
Когда я жила в Киото, отмечалась тринадцатая годовщина смерти старого Оноуэ. В конце января в Токио был организован большой концерт, в котором принимали участие лучшие ученики мастера. Среди них были руководители других школ, близко знавшие Кикунодзё и сотрудничавшие с ним, четырнадцать гейш престижного токийского ханамати Симбаси и четыре гейши из Понтотё: Миёфуку, Хисаюки, Мамэюки и Итисоно, которые в программке концерта стояли под именами Оноуэ Кикурё, Оноуэ Кикуко, Оноуэ Кикури и Оноуэ Кикукоко.
Гейшам Миёфуку и Хисаюки тогда было уже под шестьдесят, и они не раз за долгую карьеру участвовали в таких грандиозных представлениях. Итисоно было двадцать восемь, а Мамэюки тридцать два, и для них выступление в таком окружении было первым в жизни.
Вечером 28 января чайные домики Понтотё опустели: все гейши устремились в Токио поддержать подруг в театре кабуки. Я тоже была там в ложе со своей окасан и семьей одного ее старого клиента и друга.
Моя окасан, сама в прошлом танцовщица, следила за представлением с жадным интересом. Зрелище ее так возбудило, что она потом еще долго говорила, что, наверное, снова начнет танцевать ради собственного удовольствия. Но я знала, что это только разговоры: у нее было больное сердце. Несколько лет назад она перенесла микроинфаркт, и врачи прямо сказали, что в следующий раз сердце может не выдержать. К тому же она сильно располнела. Возбуждение от концерта было, по-видимому, максимально допустимой для ее сердца нагрузкой.
На самом концерте Мамэюки и Итисоно исполняли танцевальную сюиту из баллады «Путешествие бабочек», повествующей о двух несчастных влюбленных, которые по своей воле ушли из жизни и превратились в бабочек. Когда танцовщицы застыли в финальном па, зал взорвался аплодисментами и криками «Мамэюки!» и «Итисоно!». Это скандировали сидевшие в зале гейши Понтотё, причем первой закричала моя окасан, да так, что у меня с коленей свалилась коробка с конфетами. В театре кабуки такая форма одобрения допустима, но я не ожидала столь громких проявлений восторга.
В антракте группа из Понтотё собралась в фойе, и все принялись с жаром обсуждать увиденное. По общему мнению, номер удался и был тем выигрышнее, что за ним следовали более плавные танцы. К гейшам и мамам подошли несколько очень хорошо одетых господ и поздравили с отличным выступлением. Итиумэ, хорошенькая и возбужденная, в чудесном персиковом кимоно в мелкий рисунок ручной работы по классической японской технологии сибори, собирала для Мамэюки и Итисоно подарки-комплименты, пока те отдыхали в артистической уборной.
Эта комната в японском театре – настоящий проходной двор. На протяжении всего спектакля там толпится народ: родственники, друзья, поклонники артиста. Участнику представления тоже полагается одаривать всех, кто пришел специально посмотреть на его выступление. В уборной находились несколько гейш из Понтотё; Мамэюки и Итисоно вручали каждой посетительнице по коробочке сластей из Киото. Конфеты в виде бабочек и листьев, отражающие тему их выступления, были изготовлены на заказ кондитером Понтотё.
Эти «заказные» сласти – не самый главный расход Мамэюки и Итисоно на концерте. Я спросила окасан, во что примерно обошлось женщинам выступление на столичной сцене. Она назвала сумму в 500 тысяч иен (примерно 1,5 тысячи долларов). Из чего же она складывается?
Все, связанное с концертом, чрезвычайно дорого, начиная с аренды на целый день помещения столичного театра, за что вскладчину платят все участники. Далее, каждая танцовщица и танцор сами заботятся о музыкальном сопровождении. Мамэюки и Итисоно пришлось оплатить самолет, проживание в отеле, гонорар и чаевые шести исполнительницам на гидаю-сямисэне из Киото ради одного-единственного концерта в Токио. Немало стоил прокат кимоно из киотского магазина «Кобаяси» – сотни долларов за штуку. Так что 150 долларов за коробочки «заказных конфет» выглядят просто мелочью. Но как гейши справляются с такими расходами?
Помогают состоятельные и очень богатые завсегдатаи чайных домиков Киото. Часть их закупают пачки билетов на представление любимых гейш. Каждый билет стоит около 4000 иен, но гость, покупая, скажем, двадцать штук, платит за них много больше номинальной стоимости. Он, конечно, может их перепродать своим друзьям или коллегам, но тот, кто хочет прослыть знатоком и ценителем гейш, просто раздаст, раздарит билеты. Этим жестом он показывает себя щедрым человеком и добрым покровителем искусства.
В проведении таких импозантных мероприятий все определяется вкусом и изяществом. С начала и до конца здесь царит сплошное расточительство, и гейша, решившись на участие, уже не ищет возможности сэкономить. В итоге она обретает имя в узком кругу гейш и новых поклонников среди любителей искусства, но никаких денег не получает. Наоборот, чаще всего оказывается в долгах, из которых потом приходится выпутываться самой. Но гейша танцует не ради денег.
Если гейша – самая ики из всех женщин, то и клиентов она предпочитает тоже ики. Клиентуру теперешних чайных домиков составляют в основном солидные и состоятельные люди, главным образом предприниматели из разных отраслей экономики и с совершенно разными вкусами. Некоторые из покровителей считают гейш непременным атрибутом и условием создания атмосферы, обеспечивающий определенный имидж, полезных для дела. Между собой гейши называют таких клиентов «холодной рыбой».
Атмосфера чайного домика существенно отличается от обстановки бара или ресторана. Не будет преувеличением сказать, что хостес, девушки из бара, – это лишь мебель из людей. Владелец заведения подбирает работниц, сообразуясь со стилем и оформлением своего детища, ему важно, чтобы они подходили к тому пространству, которое он создает. Гейша не допустит такого к ней отношения: она всегда остается личностью и оберегает собственный имидж. Она исходит из того, что клиент ценит именно ее и предпочитает общение с определенной индивидуальностью. Для гейши любимый клиент, гость-ики, – это человек, который интересуется ее искусством, умен и обходителен, способен занять ее, как и она его.
Как ни парадоксально для положения, в котором одна сторона платит, а другая оказывает платную услугу, отношения между гейшей и гостем никак нельзя назвать односторонними. Это одна из причин того, что гейша может быть ики, а хостес – практически никогда. Никому не придет в голову спрашивать у кресла, как оно относится к восседающему на нем гостю, к тому же хостес не выбирает, какой столик ей обслуживать. Тогда как гейша, выплатив долги чайному домику и став независимой, сама решает, на какой банкет пойти и с каким клиентом иметь дело. Гостю-ики в гейше нравится именно ее независимость.
Ики и все, что с этим стилем связано, имеет хождение в узком кругу людей. В современной Японии далеко не каждый знает это слово: страну захватила всемирная молодежная культура, и теперь здесь преобладают противоположные ики стандарты красоты и привлекательности. Японская молодежь густо мажется кремом для загара и жарится под солнцем на бесчисленных пляжах, но гейши по-прежнему ходят под зонтиками и покрывают лицо мазью «помет соловья», чтобы сохранить белизну кожи. Гейша продолжает исповедовать эстетику ики, что еще больше отдаляет ее от молодежи, которой нравится только мягонькое и сладенькое, а ики, словно дорогая икра, требует воспитанного вкуса.