Владеешь тремя струнами – голодной не останешься.
Июнь ознаменовался оглушительным громом и проливным ливнем. Девятого числа я проснулась в шесть утра от шума воды: протекла крыша, и с потолка капало. Начался сезон дождей, цую, что по-японски означает «сливовый дождь» или «гнилой дождь»: в июне созревают пестрые, налитые спелой желтизной плоды сливы и создаются идеальные условия для роста разнообразных грибков. Плесень появляется всюду: в чуланах, на кухне, в ванной. Погода стоит теплая и влажная, мокрую одежду невозможно высушить, сухая отсыревает. Если кимоно как следует не проветрить после носки, на рукавах, в складках, всюду, куда попадает пот, появляются пятна плесени.
Позже, когда на небе просветлело, я заметила, что в холодном и туманном саду «Мицубы» стала распускаться голубая гортензия. Крошечные цветочки пробивались из самых кончиков плотно закрытых почек. В полдень небесные хляби снова разверзлись. Народ кругом говорил, что нынешний сезон дождей имеет мужской характер. Женский характер, решила я, это когда дождь льет потихоньку, не переставая целыми днями.
Цую – трудное время для одежды, хрустящего картофеля и настроения. Тяжел сезон дождей и для сямисэна. Корпус инструмента представляет собой деревянную рамку, обтянутую сверху и снизу мягкой кожей – кошачьей у дорогих инструментов и собачей у дешевых. Большая влажность приводит к тому, что местами, где есть повреждения, туго натянутая кожа лопается, инструмент приходит в полную негодность. Пока кожу не заменишь, играть на нем нельзя.
При мне был старый нагаута-сямисэн, который я привезла с собой из дома. По сравнению с другими инструментами, на которых исполняется музыка иных стилей, мой сямисэн обладал очень тонким, изящным грифом, поэтому, начав изучать коуту, я взяла напрокат инструмент погрубее, с более солидным грифом и толстыми струнами. Мой же, укутанный в зеленый сатиновый чехол, покоился на комоде.
Однажды, сидя в тишине одна, когда дела не делались и выходить не хотелось, поскольку на улице сырость и мрак, я услышала какой-то щелчок. Так и не поняв, что это могло бы быть, я снова уткнулась в книгу. Через несколько дней я решила посмотреть на свой сямисэн. Вынула его из чехла – и на́ тебе, по самой середине деки дыра. Мне стало обидно и стыдно одновременно. Я же прекрасно знала, чего можно ожидать от цую! И еще мне подумалось, что сямисэн лопнул от ревности: он лежит без движения, а я занимаюсь с другим.
«Бедный ты, бедный о-сями», – подумала я и рассмеялась про себя. Я, антрополог, очеловечила бездушную вещь и назвала ее ласковым прозвищем, принятым у гейш; что поделаешь, видно, я по-настоящему вжилась в свою новую профессию. Сямисэн – «три струны», которые кормят гейшу и обеспечивают ей достойную жизнь, – служит своеобразным символом ремесла. До войны каждая девочка, решившая стать гейшей, была просто обязана научиться играть на сямисэне. Даже сейчас, при нынешнем жанровом разделении на танцовщиц и музыкантов, серьезная танцовщица непременно берет уроки пения и игры на сямисэне, чтобы глубже понять и лучше исполнить танец, хотя никогда не будет выступать как инструменталист.
Несмотря на появляющиеся у гейш всякие причуды вроде моды на гитару (было такое веяние в шестидесятые годы с целью привлечь молодежь), сямисэн был и остается главным инструментом работницы чайного домика. Прототип сямисэна пришел в Японию из Китая через Корею в 1560 году. В течение последующих ста лет инструмент обрел нынешнюю форму и стал материальной основой особой женской культуры и искусства, получивших название «мир ивы и цветов». Где ни появляется гейша, ее всегда сопровождает сямисэн.
Его звучание – это музыка городского купечества, ремесленников и торговцев, в среде которых складывались и множились кварталы развлечений.
Верхние слои населения – самураи и малочисленная японская аристократия – не играли сами и, по всей видимости, не слушали лирические и озорные куплеты, исполняемые под аккомпанемент сямисэна. Вместо тренькающего и заливистого трехструнного инструмента у них прижился (и поныне остается в богатых домах) арфоподобный кото с тринадцатью струнами. История сямисэна повторяла перипетии жизни тех, кто на нем играл. В эпоху Эдо сямисэн, подобно некоторым другим формам народного искусства, подвергался гонениям. Случалось, что его запрещали, но спасала любовь и привязанность к нему в народе: инструмент выжил, и на нем продолжают играть.
Даже в конце двадцатого столетия сямисэн не сдает позиций и остается в Японии популярнейшим инструментом наряду с фортепиано, скрипкой, гитарой и такими типично японскими инструментами, как кото и бамбуковый сякухати с характерным хриплым звучанием. Сямисэну не грозит исчезновение, как случилось с его предшественником бива. Гарантией тому популярность инструмента не только в «мире ивы и цветов»: в последнее время его все чаще можно встретить в руках музыкальной молодежи Японии. Однако старинные стили игры на сямисэне сохраняются исключительно благодаря нескольким заслуженным гейшам.
Сегодня на сямисэне чаще всего исполняют токивадзу, киёмото и нагауту. Самый популярный жанр – нагаута (длинная песня). Ее изучение является основой любительской школы классического пения, поэтому и молодые гейши, и обычные девушки среднего класса обучение игре на сямисэне начинают именно с нагауты.
Поселившись в Киото и готовясь стать гейшей, я брала уроки нагауты у преподавательницы Кинэя Кимихацу. Занятия проходили в маленькой комнатке на верхнем этаже одного чайного домика в Понтотё. Уроки назначались по твердому расписанию.
Как раз передо мной занималась Ититэру, и если я приходила немного раньше назначенного срока, то могла слышать, как моя товарка неумело тренькает простенькие пассажи в сопровождении терпеливых подсказок и поправок преподавательницы. Ититэру, молодая гейша, только что переведенная из майко, нагаутой особенно не интересовалась. Девушка была одаренной танцовщицей, и владение инструментом, по всей видимости, ей не пригодилось бы, но необходимость обладать элементарными умениями и знанием музыки отложилась в сознании.
Чтобы обучиться игре на сямисэне, особых интеллектуальных способностей не требуется: вся методика состоит в том, чтобы заставить ученика слушать, подражать и повторять. Хотя существует несколько способов записи музыки для сямисэна, большинство гейш нот не знают и играют исключительно на слух. Выучить мелодию означает просто запомнить ее. Произведение доносится ученице в готовом виде и становится частью ее музыкального восприятия, чего исполнение с листа не дает.
Раньше я учила нагауту по нотам и могу почти любую из песен исполнить с листа. Однако теперь это умение оказалось совершенно бесполезным, поскольку, соблюдая такт на сямисэне, я не могу сконцентрироваться на своей вокальной партии. Вести в нагауте инструментальную партию отдельно не имеет смысла, потому что аккомпанемент служит опорой для голоса, а без голоса мелодия ничего не выражает и в чистом виде не используется, если не считать кратких проигрышей. На домашних занятиях и репетициях я пользовалась нотами, но, когда шла на урок с Кимихацу, оставляла их дома.
Далее выяснилось, что в качестве гейши играешь совсем не так, как для себя. Сямисэн используется в основном для музыкального сопровождения танца либо в инструментальном ансамбле, выступающем с отдельным номером, и тут у гейш есть возможность блеснуть умением и мастерством. Исполнение позволяет все внимание направить на выразительность звучания инструмента. Вместе с тем гейша-музыкант, играя на банкете, должна уметь и другое. Бывает, что гость гейши оказывается знатоком коут или берет уроки пения этих куплетов и вполне может попросить девушку аккомпанировать ему. В этом случае следует чутко следовать за голосом клиента и подстраивать мелодию под него.
Когда меня впервые попросили аккомпанировать, дело оказалось чрезвычайно трудным и окончилось конфузом. Вдвоем с еще одной гейшей мы должны были аккомпанировать гостю в исполнении фрагмента длинной нагауты, которую я хорошо знала и могла сыграть с начала и до конца. Клиент не был профессиональным певцом, поэтому я сразу же сбилась и не могла попасть в такт почти до самого конца. Мне вежливо похлопали, но я сгорала от стыда. А один из гостей потом мне тихо сказал:
– Вы, кажется, только делали вид, что играете.
Конечно, я не могла свалить вину на певца, который пел «не по правилам».
Гейша должна знать свой репертуар досконально. Сколько бы гость ни искажал вокальную партию, надо уметь верно расставить аккорды и аккуратно вести музыкальное сопровождение. У меня был опыт аккомпанемента на сямисэне голосу преподавателя или другой ученицы, но это не идет ни в какое сравнение с аккомпанементом поющему любителю: тут нужно постараться, чтобы пение гостя выглядело прилично и доставило ему удовольствие.
Со временем я все больше восхищалась гейшами и тем, как они преодолевают немыслимые для обыкновенного музыканта трудности. Я сама исполняла на банкетах коуты под свой сямисэн и несколько раз аккомпанировала на нем танцам Ититэру и пению Итиумэ, но глубокое проникновение в музыку, какое можно наблюдать у старых гейш, мне не давалось. Высшим достижением игры на сямисэне я бы назвала чуткое сопровождение слишком вольного пения гостя. Это искусство оказалось для меня самым трудным.
Как ни странно, гости гейш обычно ценят дзасики геи, искусство проведения банкета, куда менее сложных сценических представлений, заранее хорошо отрепетированных. Мастерское выступление на банкете списывается на удачное стечение обстоятельств, случайную виртуозность, и человек с неискушенным глазом и ухом может невысоко оценивать эти короткие выступления. Гейши считают ровно наоборот: если как следует отрепетировать номер, можно добиться блестящего исполнения на сцене, но в узком интимном кругу банкета в чайном домике даже малейшая ошибка будет заметной. По-настоящему захватывающее представление происходит не за счет костюма, реквизита и грима, а исключительно благодаря прочувствованному, без изысков, танцу с веером, «трем струнам» сямисэна и голосу гейши.
Если гейша приходит на встречу с сямисэном, считается, что она готова аккомпанировать всему, что пожелает спеть гость: на то она и профессионал. Однако танцовщиц (и певиц, если устраивается концерт) непременно награждают аплодисментами, а роль исполнительницы на сямисэне отходит на второй план или вообще остается незамеченной. Вот поэтому сямисэн часто служит препятствием на пути девушки к ремеслу гейши. Овладение инструментом требует долгих лет учебы, а награда за тяжкий труд и высокое умение не всегда адекватна.
У гейш есть свое объяснение, почему одни становятся дзиката (сидящими), а другие одорико (танцующими). Девушке очень высокого роста обычно не советуют идти в танцовщицы: разница в росте танцующих фигур бросается в глаза и нарушает пропорции мизансцены, построенной по законам гармонии. Некоторые женщины по характеру не считают нужным выделяться, свет рампы не доставляет им особого удовольствия, и порой они сами предпочитают занять скромное место среди музыкантов. В качестве примера могу привести Кадзуэ, пожилую гейшу из Понтотё, низенькую и очень невзрачную женщину, у которой для танцовщицы не было никаких данных. К тому же танцуют обычно гейши помоложе, а музицируют те, что постарше. Наконец, у человека может быть органическая тяга к музыке, так что, будь я в самом деле японской гейшей, а не американкой-антропологом, в выборе амплуа я бы этим и руководствовалась.
Программу танцевального фестиваля гейш Понтотё «Река Камо» в мае 1976 года я смотрела шесть раз. Центральным спектаклем фестиваля была сюита «За любовь Змея» в духе пьесы с привидениями театра кабуки на музыку в новом традиционном стиле токивадзу. Драматичный ритм танцев и мистическая мелодика музыкального сопровождения вызывали трепет у слушателей и зрителей. Танцевальные номера перемежались краткими диалогами, а музыкальное сопровождение, которое вели сидевшие по бокам театральной сцены гейши, продолжалось без перерыва. Спектакль шел через день целый месяц, и к концу у гейш под глазами залегли черные тени, а голоса охрипли.
Танцевальный фестиваль «Река Камо» в тот год собрал полный аншлаг, и его продлили еще на три дня. В центре внимания, конечно, были танцовщицы, но меня больше восхищали исполнители на сямисэне и певицы. В конце апреля я была на фестивале Гиона, знаменитом «Мияко одори». Там музыка была более привычной, а техника танца – более плавной, в стиле патриарха гионской хореографии Иноэ Яхиё.
Театр в Гионе вместительнее, чем в Понтотё, и его посещает больше туристов. Самым зрелищным в тамошней постановке считается зажигательный танец огромного ансамбля майко, наряженных в одинаково безвкусные пестрые кимоно. Но чего туристы не знают и не замечают, так это того, что к настоящим майко для создания большего впечатления добавляют статисток – школьниц и студенток в париках.
«Мияко одори» в Гионе я смотрела со своим другом Токидзо, музыкантом и преподавателем игры на сямисэне токийской школы токивадзу. В числе его учениц были несколько гейш Гиона, так что у него всегда имелись билеты на спектакли фестиваля. Каждый год одно и то же, жаловался он, но каждый год все равно приезжал. С танцовщицами на этом спектакле произошел забавный эпизод: в сцене на осенние мотивы одна майко развернула веер с изображением сакуры, тогда как все остальные танцевали с веерами, разрисованными кленовыми листьями.
В антракте мы с Токидзо пошли в буфет и обменяли корешки билетов на чашку зеленого чая с кусочком бобового пирожного. Угощение подавала майко, и все это обставлялось как классическая японская чайная церемония. Тарелочка под пирожное была украшена символом Гиона и предназначалась посетителю в качестве сувенира. Туристы с благоговением принимали чашки церемониального чая из рук настоящей майко. Токидзо же быстренько выпил чай и съел пирожное, оставив тарелочку на столе. Ее тут же подхватил стоявший за ним посетитель. Выйдя из толпы туристов, мы присели у большого камня, живописно обложенного мхом и лишайниками, и Токидзо сказал, что хочет сделать мне неожиданное предложение.
Токидзо с отцом, главным специалистом и знатоком в области исполнения токивадзу, задумали в конце июня организовать студенческий концерт, и мой друг предложил мне принять участие в выступлении. Это меня удивило: я не исполняю мелодии токивадзу, и он прекрасно это знал.
– Не имеет значения, – возразил Токидзо. – Наша идея состоит в том, чтобы включить отдельным номером инструментальное попурри для сямисэна из близких по мелодике токивадзу и нагаут. Такого еще никто не делал, и мы рассчитываем привлечь внимание публики.
Я подумала и согласилась. Впереди оставалось шесть недель на подбор произведений, их аранжировку и репетиции. Токидзо через день давал в Гионе уроки и проводил репетиции со студентами, и, если у меня выдавалось свободное время, я приходила к нему, и мы работали над композицией. Свои занятия, проходившие утром и вечером, Токидзо вел в гостиной на третьем этаже старого чайного домика в Гионе. Если учитель еще был занят, я обычно дожидалась его внизу за чашкой чая со старой хозяйкой заведения. Своих гейш в доме не было, и банкеты там устраивались редко. Чистота тут поддерживалась идеальная, нигде ни пятнышка, но в обстановке дома чувствовалось тихое увядание, совершенно не свойственное заведению такого рода. Этим чайный домик сразу очень мне понравился.
Токидзо мог часами сидеть на подогнутых ногах, аккомпанируя пению студентки и распевая мелодии, которые студентка разучивала на сямисэне. Исполнять токивадзу он начал под руководством отца с трех лет и хранил в памяти весь репертуар этого жанра. Высокий и тощий, мой друг совершенно не походил на музыканта, и никто бы в нем не признал такового, если бы не деформированная правая рука – верный признак профессионального исполнителя на сямисэне. Под мизинцем на внутренней стороне ладони у него был гигантский твердый нарост, натертый краем костяного медиатора. У меня на этом месте пока что образовалась ямка, и я невольно гадала, сколько же лет потребовалось, чтобы на ладони Токидзо появилась такая мозоль.
В начале работы мы с ним перебрали все лучшие произведения для сямисэна, каждое из которых носит собственное название. Интерлюдии в них представляют собой музыкальные символы и по выразительности не уступают лейтмотивам вагнеровских сочинений. У всякого, кто знаком с японской классической музыкой, наше попурри должно было оставить впечатление, выходящее за рамки чисто музыкальных ощущений; цель состояла в том, чтобы композиция, помимо мелодичной целостности, вызывала ряд поэтических образов.
Начало композиции напрашивалось само собой: прелюдией мы поставили начало самбасо, старинного наигрыша для сямисэна, который в давние времена сопровождал синтоистский обетовый танец и входил в репертуар токивадзу. Многие программы начинаются с самбасо, и мы решили включить несколько таких тактов. Затем вставили целиком гаку, фраза за фразой. Гаку вторит музыкальному сопровождению театра но, встречается и в нагаутах, и в токивадзу. Гаку придало нашему сочинению возвышенное и торжественное звучание. Далее мы решили сделать следующее: я повторяю гаку, а Токидзо одновременно играет на кото классическую мелодию рокудан. Так в произведении отразится прием музыкального каламбура, который получит дальнейшее развитие.
В день концерта к нам присоединилась девушка, играющая на барабане тайко, который придал звучанию двух сямисэнов дополнительную ритмическую выразительность. С барабаном характер каждого мотива композиции обрел больший драматизм. Следующая мелодия, тидори («ржанка»), содержала мои пассажи на сямисэне, за которыми следовало соло на барабане, переходящее к быстрым тактам праздничной интерлюдии ятаи.
В этом месте оба сямисэна начали хорошо известную музыкальную тему цукуда из песенки о том, как гейши с гостями переправлялись на лодочках через речку Сумида. Цукуда перешла в сугагаки, мотив театра кабуки, которым провозглашается выход на сцену блистательной куртизанки со свитой. Здесь наше попурри обрело бешеный темп, а затем вдруг обрывалось и сменялось плавной интерлюдией юки («снег»). Я вела основную мелодию, а Токидзо на одной тягучей ноте придавал ей грустный фон.
Наш расчет на смену музыкального темпа полностью оправдался. В день концерта слушатели были полностью захвачены выступлением, и в зале установилась такая тишина, что было слышно щебетание птиц на улице. Наше представление проходило в загородном ресторане, двери зала раздвинули, чтобы открыть выход в сад с цветущими азалиями. Слушатели могли свободно входить и выходить, что они постоянно и делали. Студенческие концерты всегда проводятся в свободной форме: народ заходит послушать номера друзей и родных и покидает зал, когда становится скучно. Но короткая и плавная интерлюдия «Снег» всех просто заворожила.
Такой эффект был достигнут контрастом и краткостью эпизода, и мы дополнительно усилили впечатление перебивкой с новым барабанным соло и переходом к фривольной пьеске о бурной гулянке гейш в Асакуса. Заключительными пассажами стали сараси, какэсу и куруи, каждый со своей блистательной ритмикой барабана, который теперь не смолкал. В финал мы поставили музыкальную шутку – пьесу для сямисэна «Нодзаки», сопровождающую веселую и дурашливую постановку кукольного балагана бунраку. Она вызывала смех своей несообразностью и резким стилевым контрастом.
Моя окасан пришла на концерт с подругой Корикой, и, когда представление окончилось, я нашла обеих на каменной скамейке в саду. Было жарко, они обмахивались веерами, и Корина поминутно складывала веер и щелкала меня по коленям, чтобы показать, как ей понравилась наша композиция. С окасан сидела моя приятельница Мотоко, выдавшая мне второй раунд аплодисментов. Для нее концерт был не просто забавой: ее глубоко интересовал сямисэн.
За неделю до нашего концерта мне позвонила женщина, прочитавшая заметку обо мне в местной газете. Она сама играла на сямисэне и теперь спрашивала разрешения повидать меня, чтобы поговорить о японской музыке. Это и была Мотоко, с которой мы встретились на следующий день. Она поднялась в мою маленькую комнатку в «Мицубе» с большущей коробкой конфет. Высокого роста, с черными волосами до плеч, нетронутыми ни перманентом, ни хной. Я как раз занималась, репетировала наше с Токидзо попурри, и по татами на полу были разбросаны ноты, тексты, магнитофонные пленки. Гостья лишь бросила на них взгляд и мигом завела разговор, который, казалось, мы начали с ней давным-давно.
Только минут десять спустя она вспыхнула и положила ладони на пол:
– Простите мою невоспитанность, я забыла представиться. Меня зовут Торибэ Мотоко, – и она протянула мне коробку с конфетами.
Я тоже поклонилась, но формальности были излишними. Мотоко увлеклась сямисэном, как только услышала его звуки. Однако родители настояли на том, чтобы она училась игре на кото, большой четырехугольной арфе. Этому она отдала много лет, но затем уже самостоятельно стала осваивать сямисэн. В отличие от моих приятельниц-гейш и даже преподавательниц нагауты, Мотоко изучала теорию музыки, так что с ней было интересно говорить о звуковых особенностях инструмента и композиции исполняемых на нем вещей.
Постепенно разговор перешел на гейш, и мне стала ясна подоплека визита: Мотоко мечтала пойти в гейши, но не знала, как подступиться к этому делу. Наконец она прямо спросила моего совета. Я не могла не рассмеяться: японка хочет, чтобы я, американка, научила ее, как стать гейшей!
Мотоко жила в пансионе, владелица которого, женщина средних лет, одно время была служанкой в гионском чайном домике. От нее Мотоко наслушалась о жестоком обращении гионских хозяек, об их вечном недовольстве и скандальности. С другой стороны, однажды в летние каникулы она подрабатывала продажей билетов в гионском концертном зале, где для заезжих туристов давали стилизованные под старину представления местных танцоров и музыкантов. Со своими номерами там выступали майко Гиона и Понтотё.
Таким образом, у моей гостьи сложилось определенное впечатление о двух соперничающих общинах гейш. Гион ей представлялся холодным и снобистским, а Понтотё, который она знала меньше, в ее глазах выглядел более дружественным, каким-то семейным. Но жизнь гейш, как она могла судить со стороны, выглядела довольно драматичной. Она наслушалась об их быте много такого, что не могло не насторожить скромную женщину. Именно с целью развеять подобные сомнения она и пришла ко мне.
Перед самым ее уходом мне позвонили и пригласили на банкет. Гостья подождала, пока я надену кимоно, и мы вместе с ней вышли из дома. Она проводила меня до чайного домика в Понтотё, где меня ждали, и там мы простились. В комнате, выходящей окнами на реку, вместе с двумя гостями сидели еще одна гейша, майко и окасан дома. Через открытые настежь окна в вечернем сумраке виднелись силуэты дальних гор, а с реки, вздувшейся после обильных дождей, доносился шум перекатываемых водой камней.
Разговор с Мотоко не выходил у меня из головы, и когда застольная беседа затихла, я упомянула о своей гостье. Неожиданно для меня хозяйка дома сразу откликнулась вполне доброжелательно:
– Что же ты не привела ее сюда?
Сидевшая тут же другая гейша ее поддержала, сказав, что мою знакомую вполне можно представить этим галантным господам. Вечер проходил очень мило, и Мотоко наверняка порадовалась бы характеру наших застольных разговоров, музыке и общей атмосфере компании. Будь к тому времени готов контракт о найме, его тут же с ней подписали бы.
Банкет закончился около десяти часов. Я вернулась в «Мицубу», где застала свою окасан в компании приятельницы, с которой они весело распивали пиво в комнате хозяйки. Мне помахали, чтобы поднялась к ним, и стали расспрашивать, как прошел мой очередной банкет. Я рассказала им про Мотоко.
– В следующий раз приведи ее ко мне, – велела окасан, сказав, что знает несколько домов, где с радостью возьмут на содержание гейшу, тем более если она играет на сямисэне. – Стать гейшей в Понтотё ей будет проще простого. И возьми ее с собой на фестиваль в Гион на будущей неделе, – посоветовала мне окасан вдогонку. – Мы представим ее Корике и другим мамам Понтотё.
Общины гейш рекламных листовок не печатают. Чайные домики тоже не зазывают к себе посетителей с помощью объявлений, и ассоциации гейш не рекламируют своих членов. Ряды гейш ныне пополняются из разных слоев общества, и каждая отыскивает собственный путь в подходящее для нее ханамати через знакомых или с помощью родственных связей. Газетные колонки «Требуются» здесь не в ходу, если не считать особенно крупных общин в курортных городах вроде Атами.
Кэнбаны и мамы чайных домиков, конечно, понимают, что вокруг ходят будущие гейши вроде Мотоко, которые не могут к ним попасть по простой причине: для посторонних ханамати закрыты, это вещь в себе. И все же самим искать будущих гейш не принято.
Но потребность в новых молодых гейшах существует, и, когда встречается подходящая девушка, мамы прилагают все усилия, чтобы заполучить вероятную кандидатку в гейши. Видя привлекательную и увлеченную традиционной культурой молодую женщину, да еще с артистическими данными, все мамы сразу оживляются. Мой рассказ о Мотоко так распалил их интерес, что им сразу захотелось на нее посмотреть. Они увиделись через неделю на гионском концерте, и впечатление было самое благоприятное. Мотоко тоже осталась довольна всем – и обществом окасан, и концертом, и аудиторией, состоявшей в основном из гейш.
Но сама Мотоко разрывалась надвое. Цель для нее была ясна: передаваемая из поколения в поколение музыкальная культура. К этой цели вели два пути: заниматься сямисэном в естественной среде мира гейш или избрать академическое образование. Мотоко никак не могла принять решение. Ей хотелось сразу и того и другого: пойти учиться в консерваторию, а вечерами работать гейшей. Но в Киото такое совмещение невозможно: академическое образование в этой области доступно только в Токио. Решение откладывалось, и, к чести всех заинтересованных в моей знакомой мам, они ее не торопили.
Прошло несколько недель. Одним воскресным утром мне позвонила Сакурако, знакомая гейша из Симбаси, приехавшая на несколько дней в Киото. Мы давно не виделись, и мне хотелось узнать, как у нее идут дела: уже год, как она перешла на положение полноправной гейши. Мы условились встретиться в музее искусств. Сакурако держалась уверенно и была словоохотлива, благодаря чему у меня появилась отличная возможность сравнить наши с ней впечатления.
По происхождению Сакурако очень походила на Мотоко. Обе были самостоятельными молодыми женщинами из семей среднего класса, где интерес к карьере гейши не одобрялся, и обе увлекались классическим искусством: Сакурако – танцем, Мотоко – музыкой. Лучшего советчика для моей новой знакомой было не найти, и я пригласила ее пообедать с нами.
Чтобы подышать атмосферой настоящего Понтотё, необязательно идти в дорогой чайный домик. На берегу появилось несколько новых ресторанчиков. Например, «Удзуки» с неоновым зайчиком на фоне луны переоборудовали из фешенебельного чайного домика, сохранив элегантность (а также цены) последнего. А «Яматоми», также некогда бывший чайным домиком, теперь стал популярным местом, где подают японские блинчики и жареную лапшу, что хорошо укладывается в бюджет средней семьи или студентов. Мы остановили свой выбор именно на этом ресторанчике и заняли столик на открытой веранде высоко над берегом реки.
В Симбаси Сакурако еще оставалась новичком и должна была слушаться вышестоящих и просто старших гейш. Но для нас она была старшей сестрой, хорошо знавшей жизнь гейш и готовой поведать множество историй о приятных и не очень клиентах. Именно такая женщин могла дать дельный совет, и Мотоко доверяла ей куда больше, нежели мамам Понтотё, поскольку видела в ней себя, да и рассказы Сакурако звучали убедительнее самых горячих заверений пожилых женщин. Наши окасан, для которых жизнь гейши была нормальной и естественной, как рис за обедом, по всей видимости, не могли понять колебаний Мотоко.
Гейш теория музыки как таковая вообще не интересует. Овладев своим мастерством, гейша проникается им до мозга костей. Всякая наука, не совпадающая с путем, указанным учителем, и освобождающая ученика от полного послушания, ей кажется подозрительной. Однако Сакурако совершенно серьезно восприняла желание Мотоко одновременно поступить в консерваторию и стать гейшей, хотя тут же заявила, что в Симбаси такую комбинацию не поймут. Два способа обучения совершенно несовместимы: гейша-студентка будет звучать на банкете фальшивой нотой.
Но вместе с тем, говорила Сакурако, работа в Симбаси открывает большие возможности. Преподавание там ведут лучшие педагоги и видные мастера искусств, а занятие гэи всячески поощряется. Большое значение имеет выбор дома гейш, но переходить из одного в другой уже нельзя, так что сначала нужно хорошо познакомиться с местом будущей приписки. Очень важно знать, как владелица того или иного чайного дома относится к танцам и музыке. Порой уроки искусства вступают в конфликт с банкетами, приходится выбирать что-то одно, и если окасан считает, что от приглашений на банкет отказываться никак нельзя, она может загонять подопечную до смерти.
Дела у самой Сакурако шли хорошо. Она привязалась к своему дому и его хозяйке, была довольна достижениями в танце, в котором сильно преуспела.
– Но все это дается не без труда, – предупредила она Мотоко, жадно ловившую каждое слово Сакурако. – Хорошо было бы вам приехать и поговорить с Оюми, которая содержит дом в Симбаси.
За месяц до моего отъезда из Японии Мотоко позвонила мне и сообщила, что все-таки решила поступить в гейши, но не в Киото, а в Токио. Во время моей последней поездки в столицу мы встретились с ней и вместе сходили в окия Сакурако. К дому было приписано семь гейш, включая его владелицу Оюми, которая была скорее не окасан, а старшей сестрой, потому что продолжала сама работать гейшей. Ей уже было под шестьдесят, но она, маленькая и юркая, словно бойкий попугай, постоянно находилась в движении, ни минуты не могла посидеть спокойно, и все же проговорила со мной, Мотоко и Сакурако целый час.
Как оказалось, у Оюми невпроворот всяких дел в Ассоциации гейш (где она является заместителем председателя), на ее попечении находятся перспективные в танце ученицы, и она заботится об успехах своих гейш. Сакурако – самая молодая в доме, но ей удалось убедить Оюми в серьезности своих намерений. Вообще-то говоря, Оюми специально пополнением штата не занимается и открывает двери лишь самым многообещающим девушкам. Моей новой подруге она прямо обрисовала перспективы.
Пока Сакурако разливала нам чай, отвечала на телефонные звонки и занималась торговцами, приходившими предложить свой товар, Мотоко внимательно слушала, а я делала заметки в блокноте. По словам Оюми, у девушки есть два пути обеспечить поступление в гейши с финансовой точки зрения. Один путь состоит в том, что девушка с самого начала попадает в полное распоряжение окия и пользуется гардеробом, жильем и столом, а также получает от хозяйки деньги на карманные расходы. В этом случае весь ее заработок и чаевые идут в кассу дома, пока она не начнет зарабатывать столько, что будет в состоянии рассчитаться с долгами. Этот путь занимает примерно три года.
Однако Оюми не принимает девушек на таких условиях, потому что это очень хлопотно. Она слишком занята, чтобы заниматься тщательным учетом всех сопутствующих расходов и доходов. Старая система удержания гейши в услужении за долги запрещена, и дому гейш совершенно ни к чему обвинение в нарушении закона; поэтому здесь нужно проявлять большую осторожность, строго соблюдать все условия договора с новой гейшей и вести понедельный финансовый баланс. И чтобы обезопасить себя от неприятностей, хозяйка обычно требует, чтобы у новенькой был надежный гарант на стороне.
Другой путь – девушка с самого начала полностью независима и все финансовые вопросы решает своими силами. Она сама приобретает кимоно и делает вступительный взнос в окия, куда прикрепляется. Где и как ей жить, решается отдельно, и если она обитает и питается в окия, то сама платит за это. Гейша обычно зарабатывает до 200 тысяч иен (чуть более 600 долларов). При этом Оюми заметила, что первые год-два у гейш много расходов и отложить деньги ей не удается.
Оюми отдельно подчеркнула: если женщина не готова взвалить на себя трудные обязательства на целых три года, то браться за дело вообще не стоит. Освоить как следует профессию гейши за меньший срок практически невозможно. Теперь, в присутствии своей хозяйки, наша Сакурако держалась менее уверенно, нежели при разговоре с нами в Киото. Я ждала, что Оюми скажет несколько добрых слов о ней, поскольку Сакурако явно того заслуживала на общем фоне гейш Симбаси, но владелица дома оказалась скупой на похвалы.
На обратном пути в Киото Мотоко была молчалива. По всей видимости, Оюми дала ей почувствовать всю серьезность предстоящего шага. После разговора с ней уже не могло быть речи о том, чтобы пару месяцев попробовать себя в качестве гейши. Все три женщины – Сакурако, Оюми и моя окасан, – чьи советы выслушивала Мотоко, ее идею пробного захода в профессию сочли невозможной.
До моего отъезда из Японии оставалось всего несколько недель, и Мотоко обещала написать мне, как у нее пойдут дела дальше. Осенью из Японии пришла открытка: Мотоко сообщала, что помолвлена с молодым человеком из того города, где живут ее родители. К этому она приписала, что сямисэн не бросила и продолжает играть.