Сакура, сакура…
Люди бродят чумные,
Когда зацветает вишня.
И с последних дней марта
До средины апреля
Ничто нейдет в голову,
Только сакура, сакура,
Что цветет и опадает.
Нынче в Японии на рикшах ездят одни гейши, но на рубеже столетий рикша был самым распространенным видом внутригородского транспорта. В индустрии было занято сто тысяч человек, но с появлением в 1920-е трамвая и велосипедов рикши исчезли, словно светлячки по осени. Сейчас их осталось в Токио не более двадцати пяти – тридцати, и все они кучкуются в основном за танцевальным театром гейш в Симбаси. Возницы праздно сидят между длинными ручками своих тележек, мирно покоящимися на земле, а вечерами два десятка тощих старичков бегают по аллеям и переулкам квартала, развозя гейш по ресторанам, куда их вызывают на работу богатые клиенты.
У рикш есть своя ассоциация, которая запрещает им возить кого бы то ни было, кроме гейш. По вечерам черные тележки тихо скользят по темным переулкам Симбаси и Акасаки. По причине хрупкости как самих экипажей, так и пассажиров и тягловой силы повозки не выезжают далеко за пределы центра Токио. Когда гейшу вызывают в ресторан в другой части города, она, конечно, пользуется не рикшей, а черным лимузином-такси. Иногда задаешься вопросом: долго ли эти эксцентричные двухколесные тележки из седой старины будут попадаться на улицах Симбаси? Наверное, все зависит от этих крепких и сухих, жилистых старичков, которые их катят. Молодых последователей у них что-то не видно. Кого в нынешней Японии привлечет древнее занятие рикши?..
Сакурако, молодая гейша из Симбаси, при своих 165 см роста значительно выше обычной японки. Она очень хорошенькая, но не такая, каких здесь называют «ивовая талия». Ей жалко рикш, и она не пользуется их услугами, будучи выше ростом и полнее самих возниц. Сакурако стала профессиональной гейшей в 1975-м, когда я только приехала в Японию. Познакомились мы с ней на одном вечере в ресторане Симбаси, когда Сакурако работала лишь второй месяц. До своего официального дебюта она два с лишним месяца проходила краткое обучение. Столь непродолжительное время учебы объяснялось тем, что девушка уже была сложившейся танцовщицей. Это и стало главной причиной, побудившей ее пойти в гейши.
Сакура, само собой, означает цветущую вишню. В сочетании с суффиксом ко получается женское имя, хоть и весьма необычное. Дело в том, что слово «сакура» по-японски имеет очень широкий смысл. Его главное значение, конечно, именно «цветок вишни». Если японец отправляется любоваться цветами, то предпочитает вишневое дерево. В классической японской поэзии самостоятельное слово «цветок», употребленное отдельно, означает не что иное, как «цветок вишни». Вишня у японцев символизирует великолепие и роскошество весны, облака цветущих деревьев и празднество всего живого.
Но сакура вовсе не понимается как нечто нежное, зыбкое, преходящее, свойственное живому цветку. Для самурая, например, сакура служит метафорой геройской смерти, потому что лепестки цветов облетают с ветвей вишни на ветру совершенно свежими, когда их еще не коснулось увядание.
Цветы и люди схожи своей неодинаковостью. Каждый цветок вишни чист и благороден, он прекрасен и не похож на все остальные цветы. Жизнерадостная Сакурако совсем не напоминает застенчивую и скромную ямато надэсико, нежную гвоздику, которая считается символом сдержанной и стыдливой японской молодой девушки.
У Сакурако не было старшей сестры. Но тут нет ничего удивительного, потому что в Токио разделение гейш на младших и старших сестер практически не встречается. Имя Сакурако гейша выбрала сама, посчитав его самым подходящим к своей натуре. Только много позднее она узнала, что стала Сакурако в четвертом поколении в Симбаси. Выяснилось, что Сакурако III, уйдя из гейш, тихо доживает свои дни в маленькой квартирке на окраине Токио. Узнав об этом, Сакурако IV приготовила коробочку пирожных и поехала к своей предшественнице с визитом вежливости.
Теперь от старых и сошедших со сцены гейш можно часто услышать жалобы на то, что молодежь не ведает признательности к другому и чувства долга; для молодых гейш, дескать, это так же чуждо, как чернение зубов у женщин путем стачивания их железным напильником. Поэтому старая Сакурако была очень тронута неожиданным появлением в гостях ее молодой тезки.
Хотя старое поколение гейш сетует на новые времена, упрекая молодых в неумении вести себя достойно звания гейши, их мир по-прежнему остается оплотом моральных традиций, где о поведении человека судят с позиций он (чувства признательности) и гири (чувство долга). Молодые гейши, особенно те, в роду которых не было представительниц профессии, считают контроль за поведением по таким меркам старорежимным, лишающим свободы.
Однако для гейш старого поколения в этих понятиях заключена сама материя общества, из этих нитей соткана суть человеческих отношений. И тем не менее, несмотря на различие мнений относительно диктата добродетелей долга и признательности, сами эти понятия в среде гейш продолжают высоко цениться. Совсем новенькая или уже прилежная ученица, посмевшая ими пренебречь, может в два счета оказаться за дверями общины. Но есть среди молодых и такие, как та же Сакурако, для которых старомодные понятия о человеческих отношениях служат украшением общества гейш.
Сакурако, успевшая пожить жизнью обычной японки, имеет возможность сравнить два способа существования и оценить каждый из них. Гейшей она стала в двадцать шесть лет, окончив перед этим колледж по специальности «психолог». После колледжа она некоторое время проработала секретарем-референтом – род занятий, очень распространенный среди выпускников средних специальных учебных заведений.
Сакурако росла в буржуазной семье, где принято с малых лет обучать дочерей классическому танцу. Большинство ее сверстниц с началом учебы в школе, во время студенческой жизни и подготовки к замужеству бросают танцы, но Сакурако продолжала заниматься, даже поступив на работу. Печатая служебные бумаги и поднося шефу чай в дневные часы, вечерами и в выходные дни она предавалась своему увлечению. Ее жизнь четко делилась на две половины, которые не пересекались и не смешивались: занятия танцами и зарабатывание средств к существованию. Недовольство девушки работой мало волновало родителей: те полагали, что она быстро выйдет замуж и тогда все устроится само собой. Каково же было их изумление и негодование, когда дочь твердо заявила, что решила пойти в гейши!
Если существует новая порода гейш, то Сакурако ее характерный представитель. В отличие от большинства гейш предыдущих поколений, в основном детей или родственниц женщин из «мира ивы и цветов», Сакурако происходила из семьи, принадлежащей к среднему классу. Она призналась, что с детства увлекалась романтикой жизни гейш, но естественного пути в сообщество, какой есть у дочери гейши, у нее не было. Представительнице среднего класса были открыты все дороги к учебе, работе и замужеству, хорошо оплачиваемая должность плюс выгодная партия казались совершенно реальными, но девушка сознательно предпочла всему кимоно гейши.
Этот шаг позволил Сакурако согласовать свое влечение с противоречащими ему жизненными обстоятельствами: теперь страсть к танцам она объединила с работой. Не случайно также своим ханамати она избрала широко известный и разрекламированный Симбаси, как не случайно и то, что в сообществе она выбрала дом, которым заведовала лучшая гейша-танцовщица Токио.
Для прохождения минараи Сакурако установили срок два месяца, но обучение затянулось намного дольше, что не понравилось приставленным к ней старшим гейшам. На мой вопрос, что было самым трудным в этот период, Сакурако назвала пристальный взгляд старших гейш, которые следили за каждым ее шагом. Она смущалась, как никогда в жизни, изо все сил стараясь держать прямо спину, когда сидела возле гостя на татами, поджав под себя ноги. Всякий, кто не привык сидеть на полу в традиционной восточной позе, знает неодолимое желание перенести тяжесть тела с одной ноги на другую или соблазн потихоньку изменить положение, чтобы расслабить затекшую конечность.
Японцы послевоенных поколений, как правило, уже не умеют занимать традиционную сидячую позу, виной чему вторжение в японский быт обыкновенного стула. Ноги, привыкшие с детских лет свободно свешиваться со стула, трудно правильно сложить под собой на полу. Мужчины вправе занимать более свободную позу, сложив ноги по-турецки, но женщины в кимоно могут только чуть-чуть сместить ноги в сторону. Для гейш же, как постоянно напоминали Сакурако, непозволительно и такое послабление.
Но, даже чувствуя, что старшие гейши бранят ее несправедливо, Сакурако твердо знала, что единственным вариантом в атмосфере почитания старших может быть только смиренный и низкий поклон в ответ на любые советы. По отношению к ней, новичку в профессии и в общине, всякое лицо было старшим, а следовательно, обладало над ней властью. Девушке часто приходилось прикусывать язык, чтобы не начать извиняться или оправдываться. Молчаливое и уступчивое согласие стало уроком, который следовало прочно усвоить.
Рассказывала все это Сакурако без раздражения и без обиды, она воспринимала такое отношение скорее как процесс «полировки» характера, как тренировку духа и тела, которая позволит ей стать не только хорошей гейшей, но и сильной личностью. Конечно, девушке пришлось непросто, как непросто добиваться безупречного исполнения танца. Продолжая развивать в себе навыки гейши, Сакурако надеется со временем продвинуться вверх по иерархической лестнице гейш, и тогда никто не посмеет указывать ей, чтобы держала спину прямо. Но даже тогда она не оставит занятия в танцевальном классе, потому что самодисциплина – это жизненный стержень гейши.
Поколения японцев предвоенных и военных лет склонны думать, что им одним известно чувство дисциплины и ответственности. Те, кому сейчас за пятьдесят, считают молодежь слабой и не придающей должного значения упорной учебе. Старикам, по всей видимости, не понять, что самозабвенное стремление к поставленной цели – редкое качество для любого поколения. Но на примере Сакурако и других знакомых мне гейш я твердо знаю, что настойчивость и самодисциплина, которые необходимы в овладении любым искусством, по-японски гэи, служат основой профессии гейши, а само это слово в слегка измененном виде – гей – входит в название их профессии.
Виды искусства, играющие в деятельности гейши решающую роль, – традиционная японская музыка и танец. Изучение и преподавание этих искусств в Японии тоже предполагает традицию безоговорочного послушания ученика своему учителю. По существу, овладение техникой музыки и танца подчинено строжайшей самодисциплине, направленной на совершенствование навыков. Эти два вида искусства неразделимы, однако можно заниматься ими всю жизнь, но так и не достичь мастерства.
Сакурако приучила себя быть пунктуальной и аккуратной в классическом танце, требующем скрупулезно точного исполнения деталей. Подчинение строгим правилам она постепенно перенесла и на освоение прочих аспектов ремесла гейши, которое само по себе тоже является искусством со своими требованиями. Женщины вроде Сакурако стремятся сделать постижение ремесла смыслом и содержанием всей своей жизни.
Этот выбор предполагает и обратную зависимость: если искусство для гейши – это жизнь, то и жизнь для нее есть искусство. Гейша настолько проникается этим принципом, что искусством становится каждая черта: походка, поза, беседа. Вершины мастерства тут тоже достигаются самоконтролем и самодисциплиной; привычка следить за осанкой и манерами, оттачивать каждую деталь поведения и внешнего облика в соответствии с неписаными законами гейш становится второй натурой женщины. Для иностранца это, возможно, звучит высокопарно, но так и есть: смысл самовоспитания состоит в том, чтобы вся жизнь гейши выглядела произведением искусства.
Это явление значительно шире традиционного вида развлечения мужчин в женском обществе. Работа гейши начинается вовсе не с того, что в шесть часов вечера она меняет обычное платье на кимоно: подготовка к работе началась задолго до этого, поскольку участвует в ней все женское начало гейши. Реальное время, за которое она получает плату, то есть часы, проведенные в банкетном зале в присутствии клиентов, составляет лишь внешнюю форму, оболочку ее деятельности. В банкетный зал гейша привносит элегантность и изящество в чистом виде, которые взращиваются, подобно редкой орхидее, в особой теплице, называемой «миром ивы и цветов». Специфика искусства гейши, придающая ей загадочность и волшебство, является прямым результатом ее обособленности от прозы повседневной жизни. А стеной, отгораживающей женщину от суетности современной жизни, как раз и служит преданность искусству быть гейшей. Их реальность – искусство и самодисциплина.
Разные общины-ханамати, как и каждая гейша в отдельности, могут по-разному подчеркивать основные элементы профессии. Чем более важным считается то или иное направление искусства, чем сильнее преданность и привязанность к нему общины в целом, тем больше шанс, что работа станет для гейши призванием, и тем больше сил, времени и энергии посвящается обучению.
Когда художественная сторона искусства отходит на второй план, а на первом стоит исключительно внешний облик гейши, ее ремесло становится разновидностью обыкновенной работы. То же можно наблюдать, если община не придерживается строгих правил, если гейши приезжают на работу из собственных квартир, а не живут вместе в чайном доме. Иную картину дает ханамати консервативного направления, вроде общины древнего Киото, представительницы которой не просто наряжаются гейшами, но ведут жизнь гейши в любое время суток, и это служит определяющим принципом всего их существования. Если говорить о Токио, то гейшами в полном смысле слова являются представительницы профессии в Симбаси, в то время как гейши Акасаки скорее просто ходят на работу.
Причины, побуждающие женщину стать гейшей, у каждой свои. У шестнадцатилетней девушки, желающей попытать счастья в роли майко, одни планы и намерения, и совсем другие – у двадцатишестилетней женщины, понимающей, что, избрав этот путь, она уже никогда не выйдет замуж. Возраст, когда человеку под тридцать, в Японии называют текиреи – «подходящие годы». В это время пора обзаводиться семьей, и упустить текиреи, особенно для женщины, означает утратить лучшие шансы. Совершенно естественно, что дочери гейши значительно легче ступить на этот путь, чем обычной выпускнице школы. Но у всех участниц общины есть одно объединяющее свойство: склонность к занятиям искусством. Мне приходилось разговаривать с гейшами всех возрастов из самых разных провинций страны, и тема живого искусства постоянно присутствовала в беседах.
Становясь сейчас гейшей, женщина делает свой выбор сознательно, на ее решение не влияют условия жизни, как, скажем, в довоенные годы, когда семья из-за нужды просто продавала девушку в дом гейш. Теперь же, собрав немного денег, она без труда может выбрать другой вид деятельности, где будет чувствовать себя свободнее и лучше.
Пополнение общин гейш с некоторых пор стало большой проблемой. Только незаурядные женщины решаются ныне войти в «мир ивы и цветов», чаще по причине влечения к ореолу профессии или по складу характера. Но грезы о романтическом облике гейши быстро проходят. Подобные порывы должны иметь под собой более солидную почву в виде знаний в области искусства, чтобы сформировать жизненный путь женщины. Если у нее нет интереса к искусству, значит, нет и главной причины, которая могла бы подтолкнуть ее к стезе гейши. Начинающую работницу неминуемо ожидает ситуация, когда друзья будут подшучивать над ее «феодальными» пристрастиями, и ей понадобится внутренняя твердость, чтобы отразить насмешки. Далеко не всякую женщину наших дней привлекут строгие правила, чувство долга и обязанности, высокая требовательность к себе и самодисциплина, глубоко свойственные всем сторонам жизни «мира ивы и цветов». Мало кто признает ценность подобных качеств и готов прилагать для их достижения большие усилия, как сделала Сакурако.
Короче говоря, женщина должна быть поистине самостоятельной и крепкой духом, чтобы решительно отказаться от соблазна устремиться к общему женскому идеалу: замужеству и детям. В современной Японии идея семейной ячейки среднего класса с одним-двумя детьми в отдельном доме – неважно каком, лишь бы собственном – стала действительно универсальным идеалом. Средства массовой информации даже изобрели и пустили в широкий оборот особый термин для обозначения такой национальной идеи: «мойдомизм». В кино, на телевидении, на страницах журналов неизменно фигурирует в разных видах и позах жена и хозяйка дома, называемая по-японски окусан, буквально – «дама интерьера». Положение окусан – итог пышной церемонии бракосочетания, которая подается как кульминация девичьей судьбы. Практически на любую другую схему женской жизни или рабочей карьеры в обществе смотрят косо.
Решение молодой женщины стать гейшей означает избрать путь, который совершенно неприемлем для 98 процентов японок. Гейша может родить ребенка и часто заводит его, но материнство не дает ей семьи и не заменяет замужества. Таким образом, если девушка из «хорошей семьи» вроде Сакурако решает стать гейшей, на родительское благословение рассчитывать не стоит.
Сколь бы высоко ни ценились старые традиции и как бы ни любили общество гейш, на вопрос, хотят ли родители, чтобы их дочь стала гейшей, они, скорее всего, ответят твердым «нет». Родителей, конечно, пугает, что гейша обычно становится чьей-то любовницей; даже если такого не случится (очень часто гейши прекрасно устраиваются без патрона-покровителя), слишком широкое поле общения гейши с мужчинами смущает старшее поколение. Гейша специально обучается тому, как вести себя в мужском обществе, и выработанные ею присутствие духа, самообладание и сдержанность якобы напрочь лишают ее скромности, чистоты и целомудрия, считающихся непременными атрибутами японской жены.
Знаю женщину с двумя дочками, одна из которых не вышла замуж и стала университетским профессором, а вторая пошла в гейши. Эта женщина горюет, что неудачно воспитала дочерей, ведь ни та, ни другая не завели детей. Когда родители восстают против желания дочери избрать путь гейши, они исходят из предположения, что это с неизбежностью повлечет за собой отказ девушки от замужества, как обычно происходит с гейшами.
Но так случается далеко не всегда. Из своих анкет я выяснила, что в семьях, где мать была гейшей, желание дочери пойти по ее стопам возражений не вызывает. Киотские участницы ханамати, вне зависимости от того, были их матери гейшами или нет, значительно реже сталкивались с сопротивлением родителей, чем токийские. Объясняется это тем, что имидж гейши в Киото более почитаем, нежели в Токио. Киото претендует на лидерство в сохранении старых добрых традиций, потому их здесь чтут, и гейша неизбежно сохраняет видное место в культуре города.
В старой Японии у дочери гейши было мало шансов избежать участи матери. Сына гейши мог усыновить патрон и взять на воспитание в свою семью, где им занималась законная жена, тогда как внебрачной дочери гейши предстояло расти и воспитываться матерью в сугубо женском обществе. Так что выбор профессии для такой девочки был в высшей степени естественным и логичным.
Если дочь гейши выходила замуж, то чаще всего за человека, так или иначе связанного с индустрией развлечений. Конечно, не исключался и такой вариант, когда богатый патрон забирал свою возлюбленную из «мира ивы и цветов», делая ее своей законной супругой, но такие случаи считались редкостью. Обычно же девочка, рожденная гейшей, была осуждена жить и воспитываться в специфической обстановке увеселительных кварталов. Насколько я знаю, большинство гейш XIX века и начала XX, если не все, были таковыми по происхождению.
Первые два десятилетия XX века численность гейш в Японии быстро увеличивалась. Спрос на их услуги рос, и работниц становилось все больше, причем многие приходили со стороны. Важным источником пополнения служило обнищавшее крестьянство, где существовала практика продажи дочерей в чайные дома на обучение, за что семья получала некое разовое вознаграждение в счет будущего заработка девочки на поприще гейши.
Условия жизни гейш в эти годы могли быть самыми разными – от полной свободы до содержания взаперти. Девушки из деревни, как правило, оказывались именно взаперти. Прежде всего им полагалось отбыть срок в окия на положении простой прислуги. Лишь когда хозяйка дома заметит в девочке необходимые данные, та может перейти на положение ученицы. Закончив обучение, девочка становится полноценной гейшей, и с этого момента все, чем она пользуется в доме, от куска хлеба до кимоно, будет доставаться ей только за плату или в долг.
Домоправительницы гейш таким образом имели возможность получать дивиденды с вложений в некогда неотесанных и напуганных деревенских девочек, чему способствовала практика расчета за услуги гейш: гонорар получала не сама гейша, а ее окия. Притом владелицы чайных домов часто бессовестно наживались на подопечных, назначая чрезмерную плату за кров и стол, что только усиливало зависимость новеньких от хозяек.
Достаточно умная и везучая девушка могла выбраться из долговых пут, расплатиться с хозяйкой и стать самостоятельной. Случалось, что такие вольные гейши организовывали кооперативные дома, куда сдавали половину заработка на свое содержание, но вне дома оставались совершенно свободными. Но большинству не удавалось вырваться из материальной зависимости и приходилось влачить жалкое существование. Не всякая девушка решалась убежать от эксплуататорши-хозяйки, ибо знала, что тем самым навлечет на родной дом позор, поставит отца в положение ответственного перед чайным домом и обязанного возместить потери. Таких беглянок ожидало неизбежное наказание сначала в семье, а потом от хозяйки окия, куда девушку насильно возвращали. Если ей удавалось затеряться в сельской глубинке, ее объявляли в розыск как пропавшее имущество, законно принадлежащее окия и подлежащее безусловному возвращению владелице. Так что у пленниц действительно не было никакого выхода.
Одна престарелая гейша, в маленьком сельском домике которой я провела несколько дней, рассказала мне, как отец «пожертвовал» ими с сестрой, чтобы облегчить положение остального многочисленного семейства. Девочек отослали в окия в бедняцком квартале Токио, где они жили в компании еще четырех своих сверстниц. Сначала они были простыми служанками в доме, на ночь их даже не пускали в комнаты, где полы застилались татами. Спали девочки на жестких и холодных досках, закутавшись в одеяло. Под потолком комнаты, где они жили, было раздвижное окошко, через которое хозяйка следила за ними. Все воспоминания старой гейши о юности сводились к горьким слезам, которые сестры проливали в родном доме, куда даже служанок полагалось отпускать на Новый год.
Однажды она решила бежать из ненавистного окия с одной своей подружкой. Девочки мчались стремглав по бесконечным улицам Токио, пока не оказались, уже совсем без сил, на загородных полях. Там они поняли безнадежность своей затеи и, сев на обочине дороги, принялись плести себе венки из цветков клевера, дожидаясь, когда их найдут и отошлют обратно.
Но как ни тяжела была жизнь этих десяти-одиннадцатилетних девочек, вырванных из семьи и брошенных на черную и тяжелую работу прислуги, она не шла в сравнение с тем адом, в каком оказывались их сверстницы, проданные в бордели. Такая судьба была более типична для грубоватых и малопривлекательных деревенских девчушек, не проявивших свойств и качеств, необходимых для воспитания настоящей гейши. На таких не стоило тратить деньги и время: неперспективных девочек в домах гейш старались не держать.
Отбор был многоступенчатым. В нищих деревнях вербовщики, прежде чем заключать с родителями сделку, внимательно осматривали кандидаток на предмет профессиональной пригодности. Пока девочка была в окия в услужении, к ней присматривалась хозяйка и решала, пойдет у новенькой обучение музыке и танцам или нет: от этого зависел ее перевод в ученицы. Кого-то оставляли на положении служанок, а кого-то перепродавали в бордели.
Участь всех девочек была прискорбна. Они могли утешаться только тем, что, покорясь судьбе, исполняют высший дочерний долг. Как ни крути, в их положении и с учетом японских нравов того времени эти слова не были пустым звуком. Вырванным из семьи и брошенным в чужой равнодушный мир детям, конечно, приходилось очень худо. Обещание вкусной еды и красивой одежды на какое-то время могло скрасить разлуку с детством и родным домом, а что ожидало впереди на самом деле – это уже другой разговор. Совсем ужасным ударом было для девочек очутиться в публичном доме и узнать, на какую участь их обрекли. И тогда осознание того, что твоя жертва спасает от голодной смерти родителей, братьев и сестер, служило единственной поддержкой в сохранении остатков девичьей гордости и чести.
Доля тех, кого отдавали на обучение музыке и танцам, тоже была не из легких, потому что спрос с них был строгим и жестким. Считалось, что путь к мастерству лежит через страдания ученицы. Один из самых распространенных методов обучения игре на сямисэне назывался «уроки на холоде». Девочек в мороз сажали на улице и заставляли играть до тех пор, пока пальцы не начинали кровоточить и не пропадал голос. Обучение шло без нотной грамоты, исключительно на слух, и всякая ошибка влекла за собой удары по голове и рукам. Не отличались мягкостью и уроки танцев: любое забытое или неверно исполненное па сопровождалось хорошей затрещиной сложенным веером. И все же занятия искусством давали девочкам передышку в тяжелой домашней работе, и, хотя во время уроков игры на сямисэне проливалось немало слез, умение хорошо играть приносило большое удовлетворение. Если у девочки имелся музыкальный талант и хватало сообразительности, такое обучение давало ей реальный шанс на успешную карьеру гейши. Насколько полезным было умение играть на этом инструменте, свидетельствует бытующая у гейш поговорка: «Владеешь тремя струнами (сямисэна) – голодной не останешься».
Совсем иначе складывалась судьба девочек, отправленных в публичные дома. У тех не было впереди ничего, кроме слабой надежды на доброго клиента, который пожалеет любимицу и выкупит у хозяйки борделя. Но и гейши, в свою очередь, надежды на освобождение от кабалы связывали с добрым принцем, который согласится их выкупить.
Ужасающие рассказы о насильственной вербовке девочек в дома гейш не украшают историю сословия. Бытует мнение, что подобная практика сохраняется и по сей день, хотя для нынешней Японии такое утверждение звучит полнейшим абсурдом. Пожелай девушка помочь родителям в случае крайней нужды, она легче и проще преуспеет, поступив работать в бар или ресторан, которых повсюду великое множество. В домах гейш теперь тоже насильно никого не держат: это запрещено законом, принятым еще в 1948 году. А сверх официальных запретов и экономической нецелесообразности старой системы вербовки женщин в Японии теперь и речи нет о том, чтобы из-за нужды продавать девичье тело и труд, поскольку в стране не стало нищеты. Здесь, пожалуй, не найдешь крестьянского хозяйства без цветного телевизора, без трактора или грузовика, и у всякого фермера есть возможность послать дочь учиться в школу любого уровня.
Сейчас в самых престижных кварталах гейш крупных городов и центров едва ли найдутся крестьянские дочери. К таким центрам притяжения гейш, как Гион и Понтотё в Киото, Янагибаси и Симбаси в Токио, больше всего тяготеют городские девушки из семей ремесленников и торговцев. Они нанимаются по контракту, но их семьи могут выбирать окия и даже в какой-то степени следить за тем, как там обращаются с дочерью. В некоторых случаях родители специально устраивают девочек в дома гейш, чтобы воспитать в них чувство уверенности в себе и самостоятельности, подобно тому как мальчиков порой отдают в подмастерья к какому-нибудь специалисту. Когда заходит речь о торговле малолетними девочками, то, по моему убеждению, занимаются этим не дома гейш, а владельцы борделей. Почему-то в таких случаях не видят разницы в природе и характере этих двух учреждений.
Мне встречались старые гейши с рассказами о тяжелом, полурабском детстве и юношестве. Но все они были участницами худших ханамати. В общинах гейш высшего разряда я подобных историй не слышала. Там большинство пожилых и удалившихся от дел работниц наследовали ремесло своих матерей или были выходцами из семей владелиц чайных домиков и других представителей мизу сёбаи, ремесленников и мелких торговцев. Ни одного случая принуждения к работе гейшей в современной Японии мне не известно.
Сегодня среди работниц чайных домов можно встретить девушек из самых разных слоев общества. Сакурако, пусть и не самая типичная представительница «мира ивы и цветов», тоже не может считаться исключением. Я проводила опрос среди гейш об их социальном происхождении, и треть опрошенных оказались профессионалками во втором или третьем поколении, а остальные примерно поровну разделились между мизу сёбаи и семьями, которые условно можно отнести к служащим, представителям разных рабочих профессий и среднего технического персонала.
Значительное число женщин попали в чайный дом по происхождению, но факт рождения в семье гейши никак нельзя считать обязательной предпосылкой определенного будущего для девушки. Нынче невозможно обязать потомственную гейшу следовать примеру матери и бабки. Некоторые бывают рады, когда дочь идет по ее стопам, другие предпочитают выдать дочь замуж. Когда я спрашивала таких матерей, считают ли они, что дочь должна стать гейшей, они неизменно отвечали одно: все зависит от желания дочери, только она сама определяет свое будущее.
Как обстоит дело с выходом дочери гейши замуж? В большой степени это зависит от того, какое образование и профессию выбирает сама девушка. Наличие матери-гейши серьезного влияния в выборе мужа оказать не может. Девушке едва ли стоит рассчитывать на партнера из высшего общества или из семьи самурая, где чтят и берегут наследные традиции, однако факт прямого родства с гейшей, да еще из престижного ханамати, сам по себе какой-либо помехой в этом деле не станет.
Дети гейш ходят в обычную школу наравне с отпрысками других семей, проявлений дискриминации в отношении их со стороны сверстников никогда не отмечалось. Если говорить о дочерях, то они могут посещать особые «школы гейш», которые устроены специально для того, чтобы готовить новую смену в профессии. Эти школы стоят особняком, жизнь и занятия в них соответствуют обособленности кварталов, где живут гейши. Дочери гейш осознают, что их жизненная среда отличается от условий быта других детей, но специальные школы имеют тот же высокий уровень японской системы просвещения, а домашний быт стандартизирован телевидением, которое есть теперь в каждом доме. Ученицы специализированных заведений ни в коей мере не выпадают из общего русла общественной жизни и в любых ее проявлениях участвуют наравне со всеми. Но усвоение правил и норм современного общества, особенно в области прав женщины, естественно приводит к тому, что девочки все чаще отказываются повторять карьеру матери.
К тому времени, когда дочь гейши достигает зрелости, мать обычно оставляет профессию и становится владелицей бара, чайного домика или ресторана. Она уже в состоянии обеспечить дочери хорошее образование и тем самым открыть путь к замужеству и престижной работе. Сама мать теперь уже считается предпринимательницей, она уважаемый в обществе человек, владелица достойного учреждения, унаследовать которое незазорно и дочери. При таком раскладе дочь гейши видится совсем в другом свете.
Некоторые идут в гейши с надеждой, что так им будет легче найти мужа среди богатых клиентов. Но большинство женщин, с которыми мне пришлось беседовать, считают этот путь ошибочным. Время от времени гейши действительно выходят замуж, но случается такое не настолько часто, чтобы строить на этом свои расчеты. Во всяком случае, замечено, что гейша, глаза которой явно нацелены на поиски мужа, тем самым лишает себя привлекательности.
Когда же работница чайного дома действительно выходит замуж за клиента, то это чаще всего брак с вдовцом, имеющим взрослых детей, и связан он с необходимостью следить за домом и быть прежде всего партнершей по досугу. Иными словами, это случай перевода гейши-любовницы (жены номер два) на положение полноправной супруги. Таким путем гейша может вступить в очень престижный брак. Немало жен политических деятелей и других видных личностей вышли из «мира ивы и цветов».
Например, на рубеже XIX и XX столетий гейша Оюки из Гиона вышла замуж за американского миллионера Джорджа Моргана. Он совершал кругосветное путешествие и в 1902 году посетил Киото, где увидел представление гейш-танцовщиц из Гиона «Мияки одори». Его внимание привлекла двадцатидвухлетняя Оюки. Американец целый месяц провел в Киото, посещая избранницу в чайном домике, куда он приходил каждый вечер с переводчиком. Наконец Морган предложил ей выйти за него замуж, она ответила отказом, но он все равно продолжал преследовать ее и повторять свое предложение. Оюки в то время была влюблена в одного студента своего возраста, обещавшего на ней жениться по окончании университета. А пока молодой человек принимал от нее подарки и деньги, которые позволяли ему продолжать учебу. Студент уговорил Оюки не прогонять «американского дикаря», желая, по всей видимости, таким образом иметь доступ к кошельку миллионера.
Любовный треугольник сохранялся, пока студент не получил свой диплом. Но день торжества, которого так ждала Оюки, обернулся для нее драмой: студент исчез, и девушка осталась с разбитым сердцем. Она, видимо, почувствовала себя виноватой перед Джорджем Морганом, проявившим завидную преданность и терпение, или решила отомстить вероломному студенту, вскружившему ей голову. Короче говоря, она дала согласие на брак.
После свадьбы молодые поселились у Моргана в Нью-Йорке, но его семья не приняла невестку, и супруги решили покинуть США. Они вернулись в Японию, но там началась война с Россией, и в стране ко всем иностранцам относились чрезвычайно враждебно. Оюки приходилось сносить оскорбления за то, что связала жизнь с чужаком. Тогда они с мужем поселились в Париже, где наконец обрели относительный покой. Оюки занялась музыкой, стала играть на фортепиано, и хотя супруги оказались на положении двукратных беженцев, устроились они со всем комфортом, какой могли позволить деньги Моргана. В 1916 году миллионер умер, и Оюки перебралась в Нью-Йорк, где в качестве вдовы Моргана ее приняли более милостиво, чем в качестве жены. В 1948 году она вернулась в Японию и поселилась в Киото, где провела остаток своей жизни.
Оюки Морган знаменита как мадам Баттерфляй без возвышенной драмы. Она начала и закончила свою жизнь в старой столице Японии, испытав множество удивительных приключений. Ее судьбу трудно назвать счастливым вариантом, поскольку аналогов ей нет. Жизнь гейш пересекается с судьбами богатых и знаменитых людей, и временами знакомство завершается удачным браком. Но никто не ходит в кварталы гейш в поисках жены. Это тоже факт.
К тридцати годам гейши обычно оставляют мысль (или мечты, если таковые были) о замужестве. Многим к этому времени положение японской жены кажется слишком скучным и стесненным. Как правило, они уверяют, что не хотели бы променять независимость на респектабельность замужней женщины. Сакурако – как раз из числа тех, кто разделяет эту точку зрения. Всякий раз, когда к ее окия подъезжает рикша и она садится под лакированный козырек его тележки, а потом ловит на себе взгляды прохожих, потихоньку следуя на очередное свидание, она испытывает легкое волнение, расставаться с которым совсем не хочет.