Мегаполис Эдо испещрен каналами и реками, в их водах плещутся стайки прелестных городских гейш.
В Янагибаси эти девы цветут, соревнуясь друг с другом, словно примулы в зеленой траве. Любители шахмат отправляются в Татибана-тё, где гейши играют небесную музыку, подвластную лишь богине Бэнтэн, а красота их вызывает в памяти образ мадам Комати[30].
В 1830 году, когда был написан этот роман Танэхико, в Эдо, ныне Токио, гейши обитали в восьми разных районах города: Фукагава, Янагибаси, Юсима-тэндзин, Сиба-таканава, Нихомати, Рёгоку-ягенбори, Сукиямати и Сиба-тэнмэй-маэ (первые три ханамати существуют и по сей день). Самой модной была ханамати Янагибаси («Ивовый мост»). А Симбаси и Акасака, представляющие ныне верхушку токийского населения гейш, даже не значились среди общин.
За период с 1830 по 1880 год численность гейш в этом городе выросла с неполных двухсот до тысячи двухсот человек. К 1880 году стремительно вознесся к славе и престижности новомодный квартал Симбаси, став достойным соперником Янагибаси; именно такое положение двух ханамати зафиксировал результат публичного опроса, который провел в 1882 году журнал «Токио гидзё». Община Акасака тоже фигурировала в опросе, но заняла лишь предпоследнее место в пятой категории. «В Акасаке некоторые женщины заявляли о себе как о гейшах, являясь на самом деле всего лишь проститутками, притом без разрешения на этот род занятий», – отмечалось в журнале.
Симбаси стал одним из самых популярных кварталов гейш, поскольку ему покровительствовали представители правящих кругов режима Мэйдзи, после того как режим утвердился в новой столице страны. Несколько гейш тоже переехали за 250 миль из Киото в Токио, где открыли свои заведения по типу чайных домиков Киото. Покровительство со стороны сановных вельмож, благодаря которому на рубеже столетий в Токио образовались первоклассные ханамати, продолжается уже около ста лет. Между гейшами и властными структурами сложилась тесная связь, и нет ничего удивительного в том, что у каждого политического направления есть не только свои чайные домики, но и свои ханамати. Эти «заветные цветники», соответственно, то расцветают, то приходят в запустение.
Симбаси ныне ассоциируется с умеренным крылом старой политической гвардии, но при своем зарождении в 1870 году этот квартал гейш привечал реформистов нового режима. Для них Янагибаси нес на себе печать старого Эдо. Точно так же в послеоккупационной Японии новые политики молодого поколения сформировали свою процветающую ханамати в некогда грязном и убогом квартале Акасака, хотя не пренебрегали и Симбаси. А блестящий в свое время Янагибаси, увы, совсем зачах и медленно ушел в забвение, хотя несколько гейш там еще остаются.
Ныне Акасака у токийцев считается самой модерновой, самой дорогой и самой шикарной ханамати из всех. Здесь пируют – конечно, за казенный счет – лидеры Либерально-демократической партии Японии, а также многие общественные деятели. В 1975 году в управлении Акасаки зарегистрировались 267 гейш. Их средний возраст был меньше, чем в других ханамати: около тридцати лет против сорока лет по всей стране.
Гейши каждой ханамати имеют свою изюминку, в Акасаке это молодость и особое изящество стиля. Однако стиль все равно ограничен общими принципами «мира ивы и цветов», и вариации допускаются только в рамках этих принципов. Например, даже самая шикарная гейша Акасаки на приеме должна быть в кимоно, так что свой тонкий вкус она может демонстрировать лишь в области традиционного для Японии облачения.
Покрой, длина и основные детали кимоно строго определены. Сейчас женский наряд состоит из двух частей: нижнего кимоно (видна только узкая полоска его белого шелкового ворота) и собственно кимоно. Рукав должен касаться запястья, а пройма доходит до талии или чуть ниже. Фасон кимоно очень прост, без швов, вытачек и застежек. Закрепляется кимоно мягкими поясами на талии и на бедрах, поверх которых надевается широкий и тяжелый пояс-оби. На спине он продевается в петлю из кушака и перетягивается шнуром. Изменять что-либо в фасоне недопустимо: нельзя, например, отрезать у кимоно рукава. Поэтому все эксперименты производятся только в области цвета ткани и рисунка на ней.
В середине 1970-х была мода на нежные пастельные тона и полное отсутствие рисунка на рукавах и подоле, что было резким отступлением от предыдущей моды, когда приветствовались глубокие, яркие краски и растительный орнамент по всему полю. Еще одним отступлением от установленных правил, требовавших контраста оби с цветом всего наряда, стали пояса в тон кимоно. Впервые такой ансамбль я увидела на гейшах Акасаки. Через два года моду на оби пастельных тонов с такими же кимоно переняли гейши других общин, а еще через пару лет этот принцип укоренился среди всех жительниц Токио. Как бы ни менялась мода, можно с уверенностью сказать, что гейши Акасаки первыми подхватят новые веяния.
Однако не все и не во всем признают безоговорочное лидерство служительниц Акасаки. «Пусть они молодые и модные, – проворчит иногда пожилая гейша из Симбаси, – но танцами им не прокормиться». А однажды со мной произошел такой случай: вместе с окасан и Итиумэ я была в гостях у гейш Акасаки, где меня попросили сыграть на сямисэне. Хозяйка чайного домика была смущена: у них этого инструмента не оказалось. В любом заведении Киото или Симбаси всегда можно найти два или три настроенных сямисэна. Его отсутствие в Акасаке указывало на вкусы тамошних гостей, ведь именно они играют определяющую роль в том, как гейши ведут себя на приемах и чем занимают публику. Если клиентов не интересуют танцы и музыка, то и гейшам нет никакого резона ими заниматься.
Поскольку политики и бизнесмены часто принимают иностранцев, гейши постарше исполняют отдельные наиболее эффектные песни и танцы. Но номера представляют в сокращенном виде, чтобы просто показать заморскому гостю умения гейш, угостить его, так сказать, японской экзотикой, но не перекормить. Никакой импровизации на таких банкетах не бывает, и сямисэн гейши приносят с собой.
Когда я только начинала изучать жизнь гейш, об Акасаке мне было известно одно: это самый известный квартал гейш в Токио. И вот однажды душным августовским днем 1975 года я зашла в крошечный и неприметный офис кэнбана (управления) Акасаки переговорить с господином Ватанабэ, исполняющим обязанности главного администратора Ассоциации гейш этой ханамати. Комната, где я очутилась, была грязной и запущенной, что никак не вязалось с блеском и роскошью известной общины. Позднее, побывав у многих чиновников таких кэнбанов, я обнаружила, что все эти учреждения имеют весьма затрапезный вид, да и хозяева кабинетов выглядят не лучше: лет за пятьдесят, со следами былой элегантности и тоской по ушедшим золотым денечкам беспутной юности, проведенной в кварталах удовольствий. Как правило, администраторы были очень польщены, что кто-то интересуется их знаниями, мнением и воспоминаниями.
В кэнбанах большинства общин мне говорили, что численность гейш неуклонно сокращается. В Акасаке к 1975 году осталось 267 гейш против 300, работавших в 1960 году (пятнадцать лет назад, в период взрывного экономического подъема Японии, число гейш повсеместно несколько возросло, чтобы снова пойти на убыль к середине 1970-х).
Некоторые, указывая на эти данные, считают, что гейшам уготована судьба исчезающего социального явления. Узнав об этом еще до своего возвращения в Японию, я представляла себя второй Маргарет Мид[31] (по ее учебникам антропологии я училась), которой суждено оставить потомкам свидетельства о причудливой исчезающей субкультуре. Но когда я изучила колебания численности гейш в прошлом, иллюзии быстро рассеялись.
Хотя недосягаемый пик численности гейш пришелся на 1930-е годы (тогда в Токио было восемьдесят тысяч работниц сферы удовольствия), их сообщество сумело восстановиться с нулевой точки в 1944 году, когда все чайные домики, рестораны, бары и дома гейш были закрыты, а на работниц распространилась трудовая повинность военных лет. В октябре 1945 года, с началом союзной оккупации Японии, гейшам снова разрешили заняться традиционным ремеслом, но многие женщины рассеялись по разоренной стране, закрепились на производстве, и прошло немало лет, прежде чем собралась значительная группа гейш.
Организационная структура карюкай к концу войны совершенно распалась. Возобновленная деятельность индустрии удовольствий после 1945 года в основном сосредоточивалась в так называемых домах гейш, где они жили и принимали клиентов; вызов дам через кэнбаны тогда почти не практиковался.
Чтобы оживить увядший «мир ивы и цветов», требовался серьезный толчок, и он не замедлил случиться: в 1948 году гейши Симбаси возобновили ежегодный танцевальный спектакль «Адзума-одори». Однако в 1947 году в Токио было всего 1695 гейш (а во всей Японии – 2478), так что культура карюкай могла не возродиться совсем, если бы гейши навсегда вышли из моды и отжили свой век, как некоторые тогда полагали.
Численность гейш восстановилась довольно быстро, хотя кое-кто сетует, что уровень профессионализма у них уже не тот, что был прежде. Средняя продолжительность минараи (обучения путем наблюдения и подражания) сократилась в Акасаке до шести месяцев. Столь недолгий срок стажировки больше всего удивляет иностранцев, которым от японских друзей известно, что гейши – не просто куртизанки, а настоящие актрисы, которые готовятся к этой стезе с ранних лет. К тому же современное законодательство запрещает детский труд, что среди учениц гейш в довоенной Японии было совсем не редкостью.
У нынешних гейш от пятидесяти лет и старше период подросткового возраста проходил совсем не так, как у юных майко наших дней. Очень часто они попадали в дом гейш в одиннадцать-двенадцать лет и первое время, еще до перехода на положение учениц, были просто рабочими лошадками и прислужницами у гейш и мам. Следующей ступенью являлось ученичество с четырнадцати-пятнадцати лет, и только после этого, уже достигнув восемнадцатилетия, они становились полноправными гейшами. В течение восьми, а то и десяти лет девушки обучались игре на сямисэне, пению и танцам. Чтобы с гордостью носить звание настоящей гейши, им надлежало стать настоящими профессионалами в этих видах искусств.
В послевоенной Японии женщины идут в гейши не ранее восемнадцати лет. Единственное исключение составляют майко Киото, но и там, согласно трудовому законодательству, обучение не должно начинаться раньше достижения девушками семнадцатилетнего возраста. Музыкой и танцами они могут заниматься и с самых юных лет, но только в качестве любительниц, в рамках хобби. Те же, кто всерьез намеревается стать гейшами и достичь на этом поприще признания и высокого профессионализма, обязаны пройти настоящую подготовку с педагогами, изучив все тонкости традиционного музыкально-танцевального искусства. Некоторые, уже получив статус гейши, обязаны заново проходить обучение, но независимо от умений каждая гейша сразу подключается к обслуживанию клиентов. Ибо только в ходе живой практики можно обрести нужные навыки профессионального поведения среди гостей. Не забудем, что главным содержанием искусства гейши является дзасики.
В течение шести месяцев (в зависимости от ханамати продолжительность обучения колеблется от одного месяца до полутора лет) в начале каждого мероприятия молодая гейша объявляет, что она еще новичок. В этом случае гости должны проявить некоторую снисходительность, если она допустит оплошность или неловкость; самая распространенная ошибка – чрезмерное увлечение беседой, за которой молодая гейша забывает подливать гостю саке. Старшая сестра, заметив такое, обычно указывает на пустую чашку сердитым взглядом или делает ученице внушение. У опытной гейши вырабатывается привычка автоматически наполнять опустевшую чашечку клиента.
Модернизированный и укороченный курс обучения – почти все, что осталось в Токио от былой школы гейш. Только у киотских майко сохранилась ныне ритуальная форма минараи, соответствующая традициям ремесла. Токийский эквивалент майко, хангёку, практически совсем прекратил существование. Теперь молодая женщина без труда может изучить основы банкетного этикета и сразу приступить к работе по специальности, однако ей придется годами заниматься танцами и музыкой, пока она достигнет уровня, позволяющего выступать перед гостями в качестве профессиональной гейши. Сегодня японок интересует не столько искусство гейш, сколько внешний блеск их жизни; кроме того, в Токио получение профессии облегчается тем, что можно выбрать ханамати с требованиями попроще.
Подобно тому как элитарные университеты соперничают друг с другом в создании особого имиджа, так и общины гейш стараются перещеголять конкурентов, заботясь об индивидуальной атмосфере и стилистике. Это наглядно продемонстрировал банкет без сямисэна в одном из домов Акасаки, где я побывала вместе со своей киотской «семьей». Окасан «Мицубы» взяла нас с Итиумэ с собой в Токио, чтобы познакомить с подругой детства Ямадой Исудзу, которая стала театральной актрисой. Мы втроем также нанесли визиты вежливости некоторым клиентам окасан, живущим в Токио, но часто приезжающим по делам в Киото и Осаку. Один из них, видный политический деятель, устраивал прием в Акасаке и пригласил нас туда не в качестве гейш, а как своих гостей.
Окасан чувствовала себя на приеме великолепно, если судить по тому, как весело и непринужденно она держалась в избранном обществе, а вот Итиумэ была даже более обычного молчалива и тиха под пристальным взглядом столичных гейш, которых интересовала коллега, прошедшая полный курс майко. Находчивость и общительность никогда не были ее сильной стороной, а на этом вечере она и вовсе выглядела наивной простушкой. Я же, как иностранка, тоже была любопытна гейшам Акасаки, которые, в свою очередь, интересовали меня своим происхождением и образованием. Когда же выяснилось, что четыре из двенадцати наших коллег родились и выросли в Гионе, все прочие разговоры за столом затихли, поскольку всем хотелось услышать, как эти молодые женщины, которым предстояло стать майко, а потом и гейшами в лучших традициях Гиона, вместо этого переехали в Токио и выбрали для работы Акасаку. Как выяснилось, по их мнению, старые принципы воспитания скорее вредят, чем приносят пользу. В закрытом и замкнутом мирке Гиона, где все друг друга знают, пояснили они, майко находится под постоянным надзором, ее все время водят за ручку и, даже став гейшей, она с трудом находит уголок, где ее оставили бы в покое. Сверх того, гейша обязана массу времени тратить на обучение музыке и танцам; малейшая вольность сразу вызывает злобные сплетни. В Акасаке же, как и в самой столице, нет такой скученности, гейша чувствует себя более свободно.
Вот почему девушки из Киото решили покинуть неспешный быт родного города и выбрали стремительный круговорот столичной жизни в Токио. Выяснилось, что удел майко, несмотря на внешнюю красочность, сегодня мало кого прельщает. Мои собеседницы то и дело возвращались к обязательным часам изнурительных тренировок и репетиций, которые оказались самой непривлекательной стороной профессии гейши. Если у девушки есть выбор, заключили мои новые знакомые, лучше устраивать дебют не в Гионе, а в такой ханамати, как Акасака.
В Киото гейша обычно проживает вместе со старшей сестрой и мамой в одном доме, гейши Токио снимают квартиры. Некоторые даже поселяются в пригородах и ездят издалека в свои ханамати, что для их предшественниц в XIX веке было бы просто немыслимым. Ясно, что для рожденных в Гионе такая личная свобода представляется огромным преимуществом. Правда, они обязаны быть на месте точно к началу мероприятия, но после окончания работы вольны распоряжаться собой по собственному разумению.
В чем тогда состоит назначение окия, дома гейш, в Токио? Обычно окия, которым владеет бывшая представительница профессии, находится вблизи ресторанов данной ханамати. В атмосфере общего жилища, в специфическом жаргоне, в разговорах друг с другом, повседневных заботах и профессиональных занятиях и проходит приобщение молодежи к жизни гейш. Даже в Токио начинающей девушке лучше сначала поселиться в окия.
Приобретя опыт и обзаведясь собственной клиентурой, гейша перебирается на собственную квартиру. Но даже тогда свое кимоно она держит в окия, где и начинает рабочий день с переодевания. Таким образом, окия – это второй дом гейши и одновременно ее офис. Наконец, окия – это место официальной приписки гейши, что считается обязательным условием ее легального существования в качестве профессионала.
Как видим, проживание гейш в Токио существенным образом отличается от того, как оно устроено в окия и чайных домиках Киото. Мужчинам вход в токийские окия строго воспрещен. Эти дома существуют совершенно независимо от ресторанов, где гейши главным образом проводят рабочие часы. Тогда как чайные домики Киото имеют двойную функцию: это место, куда приходят посетители и клиенты, а также жилище гейш. Положение хозяйки токийского окия и ее отношения с внешним миром тоже не такие, как в киотском окия: у нее практически нет контактов с клиентами гейш, если она не знает этих мужчин со времен собственной работы или по рассказам гейш, находящихся у нее под началом.
Если гейша чувствует, что ей пора отложить кимоно в сторону, она может сохранить членство в прежнем коллективе, где ее хорошо знают, уйдя со сцены на вторые роли владелицы дома гейш. Такие женщины, как правило, не заводят собственную семью, а продолжают вращаться среди коллег. Будущая окасан подает соответствующее прошение в администрацию ханамати о выдаче ей лицензии на владение окия и делает взнос (как мне сообщили в одной ханамати, в 1975 году сумма равнялась 100 000 иен, или 300 долларам). Гейши, которые закрепляются за ее домом, в свою очередь, платят владелице. Если она предоставляет им жилье, то отдельно оплачиваются жилье и стол.
Из разговора с господином Ватанабэ, администратором кэнбана Акасаки, я узнала, что в квартале насчитывается 158 лицензированных окия. 267 работающих в Акасаке гейш распределены между ними неравномерно: у одних домов четыре-пять гейш, у других только одна, а есть и такие окия, которые сохраняют регистрацию, но своих гейш не имеют. Согласно установившейся в Акасаке традиции, содержать дом гейш может только женщина. Насколько мне известно, такое правило существует практически во всех ханамати, хотя я слышала, что кое-где хозяином дома может быть и мужчина. Но это касается только супружеских пар, где мужчина значится номинальным владельцем дома, и о таких комбинациях всегда говорят с подозрением. В девяти из десяти подобных случаев окия с мужчиной во главе находится в районах с плохой репутацией или в провинциальных курортных городках.
Под конец нашей беседы с господином Ватанабэ я спросила разрешения поговорить с кем-нибудь из гейш Акасаки. Он выразил сожаление, что не сможет мне помочь, поскольку гейши народ очень занятой. Тогда я предложила совместить беседу с разговорной практикой на английском языке, если среди гейш найдутся желающие, и он пообещал узнать. Впрочем, у меня сложилось впечатление, что дело не выгорит. Так и вышло.
На следующий день я нанесла визит человеку «с широким лицом», как называют в Японии тех, кто имеет обширные связи во всех слоях общества. Когда я пожаловалась на трудности с интервью гейш, он тут же попросил секретаршу соединить его с кем-то по телефону. Через минуту мне было уже ясно, что он разговаривает с гейшей и просит ее о встрече вечером после работы. Когда господин положил трубку, по выражению его лица я заключила, что гейша ему отказала. Стараясь скрыть досаду, он предложил мне пойти пообедать с ним, а потом заглянуть в бар Акасаки, которым заведует его знакомая гейша. Это уже внушало некоторую надежду.
Наконец мы добрались до бара «Симпатико», крошечного, но роскошно обставленного заведения, занимающего помещение обычной для Америки жилой комнаты. Посетитель бара здесь словно оказывается внутри шкатулки с драгоценностями. Мама-сан, стройная женщина с короткой стрижкой и перманентом, была одета в бледно-бежевое кимоно. Звали ее Комамэ, «маленький боб»; японцы обожают бобы, как французы – капусту. Она встретила нас у входа, посидела минутку с нами за столом, потом улыбнулась, поклонилась и вернулась к своим делам. У Комамэ был богатый патрон, как мне объяснили потом, он и оплатил ей покупку заведения. Она не забросила призвание гейши, иногда принимает приглашения на вечера, когда есть настроение. Остальное же время проводит в своем баре, наблюдая за тем, чтобы все шло гладко. После банкетов, часов в десять вечера, она снова возвращается в бар.
Жизнь Комамэ – это история настоящего успеха в Акасаке. Ей было всего около тридцати, когда мы с ней повстречались, а она уже имела собственное дело, о чем мечтает каждая гейша. Но, как правило, большинство из них остаются только гейшами на всю свою жизнь. Самые предприимчивые при первой же возможности бросают это занятие и уходят в бизнес. Стать хозяйкой такого бара – мечта каждой гейши. Владелица сохраняет связи с сестрами-гейшами и своими прежними клиентами, от которых в конечном счете и зависит успех ее предприятия. Владея таким заведением, она может вздохнуть свободнее. Теперь она предоставлена самой себе, а кроме того, у нее появляется возможность зарабатывать много больше рядовой гейши.
Положение мамы-сан бара и хостес значительно различается, это далеко не одно и то же. Последняя – полная противоположность мамы-сан: она наемная работница. Она тоже хорошо зарабатывает, но только при условии, если у нее есть постоянная клиентура, которая последует за ней в тот бар, куда она наймется. Бары соперничают между собой в переманивании популярных хостес. Но у них нет прочного финансового положения, как у мамы-сан. Они вроде фирменных напитков конкретного бара – но, к сожалению, их возраст не ценится так, как у выдержанных вин.
Предпринимательство – единственный для хостес путь обеспечить себе уверенное будущее и благосостояние. Она не может встречать гостей до старости, как делают гейши, а вот для мамы-сан возраст не представляет большой проблемы. Как вытекает из ее титула, она может позволить себе быть несколько более зрелой, даже встать на позицию воспитательницы и опекунши, стоит ей только захотеть. Так что все хостес только о том и думают, как бы им обзавестись собственным заведением.
Отправляясь выпить и немного развеяться, японские мужчины, как многие отмечают, любят, чтобы с ними поиграли, будто с детьми. Снисходительные мамы-сан этим умело пользуются. Во-первых, у хозяйки бара есть постоянное место, она определяет характер и декор своего заведения и вообще составляет центр всего, что привлекает посетителей ее бара. Она там занимает положение хозяйки салона. Причем бар, руководимый бывшей гейшей, всегда отличается от аналогичного заведения, во главе которого стоит бывшая хостес.
Но вне зависимости от того, насколько далеко отстоят друг от друга хостес и владелица бара, для внешнего мира они обе принадлежат «водяному бизнесу». Между категориями занятых тут женщин установилась продуманная взаимосвязь. Обычно после завершения официального банкета или обеда гейша провожает клиента освежиться в бар. Естественно, это не случайное место, а заведение знакомой мамы-сан или хостес. Иногда гейша и сама, устав от ремесла, переходит на положение хостес. Однако движение в обратную сторону происходит крайне редко. Если хостес становится гейшей, то только в курортных городках или дальних провинциях, где бывшая работница бара надеется еще несколько лет продержаться в качестве гейши.
Три разных направления «водяного бизнеса» вступают в сложные и хитроумные взаимосвязи. Комамэ, например, соединяет все три ипостаси. Будучи формально гейшей Акасаки, по роду работы она похожа на хостес: характер ее деятельности ближе к светскому общению, нежели к искусству и артистизму гейши, – во всяком случае, с точки зрения гейш Киото. Комамэ устроила свою жизнь таким образом, что одной ногой она стоит на сцене гейш, а другую, благодаря собственному бару, утвердила на почве экономической самостоятельности.
В таких местах, как шикарный бар в Акасаке, отличить гейшу от хостес практически невозможно. Деятельность той и другой заключается в том, чтобы развлекать и занимать состоятельного клиента. Гейша выполняет это на татами в помещении, оформленном в классическом японском стиле, а хостес – в окружении обитой плюшем мебели в по-европейски обставленных, элегантных и дорогих барах. Именно из-за этой двойственности истинные ценители гейш не считают Акасаку верхом совершенства. Когда клиент не стеснен в средствах или, как чаще бывает в наше время, может развлекаться за казенный счет своей фирмы, он направляется в Симбаси. Если гость знает толк в развлечениях, но ему не по карману регулярно захаживать в Симбаси, к его услугам заведения с гейшами за пределами Гинзы, не столь дорогие, но ничуть не хуже. Даже в Токио блеск Акасаки – это еще не верх возможностей покутить и посорить деньгами.