1892 г.

На сталелитейном заводе Эндрю Карнеги в Хомстеде назревала война. Летом 1892 года руководство компании и профсоюз работников черной металлургии сцепились из-за нового трудового договора с рабочими [1]. В конце июня, так и не сумев добиться соглашения, дирекция просто не пустила сталелитейщиков на завод.

Чтобы не допустить проникновения штрейкбрехеров, члены профсоюза выставили вокруг завода часовых. Но руководство компании было полно решимости возобновить работу. Вечером 5 июля, 22:20, две баржи медленно подошли к Хомстеду по реке Мононгахила. На баржах находились три сотни человек из агентства Пинкертона, нанятых Генри Клэем Фриком, управляющим компании, для охраны завода. Они привезли с собой 300 пистолетов, 250 винтовок марки «Винчестер» и ящики с патронами.

Около полуночи тишину разорвал резкий свист: наблюдатель от профсоюза заметил баржи. Весь Хомстед пришел в движение: захлопали двери, раздался топот ног и звон колоколов. Рабочие и горожане побежали к заводу. Толпа собралась на берегу реки, у некоторых в руках были ружья – их стволы блестели в лунном свете. Пинкертонцы выстроились на баржах. Противников разделяли лишь деревянные сходни, едва проступающие в первых лучах рассвета.

Позже никто не мог с уверенностью сказать, кто выстрелил первым. Тотчас с обеих сторон последовали другие выстрелы. Несколько человек упали. Кровь окрасила землю Хомстеда и дощатый настил барж. Наступившее утро не остановило бой. Он то утихал, то возобновлялся, пока, наконец, в 17:00 над водой не взвился белый флаг. Пинкертонцы сдались.

Сражение унесло жизни семи поселенцев и трех бойцов агентства. Пинкертонцев выслали из города. Забастовка продолжилась [2]. Но где же в это время был сам Эндрю Карнеги?

В горах Шотландии всякий воскресает духом. Карнеги встречал прекрасный день 6 июля в двуколке, погоняя великолепную лошадь, которая и так едва касалась копытами земли. Шаловливый ветер обдувал лицо, вокруг простирались бескрайние родные просторы. Каждое лето Эндрю Карнеги с любимой женой Луизой отдыхали в Шотландии, где время текло медленнее и приятнее. Где не было никаких тревог.

Кроме одной, пожалуй. Профсоюз. Карнеги продолжал следить за ситуацией в Хомстеде с тех пор, как в апреле покинул Соединенные Штаты. И даже обсудил ее с близким другом и деловым партнером Генри Фиппсом, который тоже проводил отпуск в Англии. В любом случае профсоюз должен был сдаться. Карнеги был уверен, что не ошибся с управляющим. Фрик, несомненно, держал ситуацию под контролем. А Карнеги призывали горы, и он позволил ветру унести прочь мысли о Хомстеде.

Но ветер и не думал избавлять его от проблем. Уже через несколько дней с запада пришли вести о катастрофе. Кровь и смерть! Как же так получилось? На его предприятии погибли люди! Трудяги, не так уж сильно не похожие на того парня, каким он сам когда-то был.

И все же это был его завод. Профсоюз не имел права диктовать Карнеги, как управлять своей собственностью. Он не станет подчиняться воле рабочих. Фрик не должен уступать.

Он телеграфировал Фрику: «Телеграмма получена. Не тревожьтесь, твердо стойте на своем. Не нанимайте на работу никого из бунтовщиков. Пусть завод хоть травой порастет, но вы не имеете права сдаться. Вы легко выиграете следующую стычку, только твердо стойте на страже закона и порядка, я поддержу вас в любой форме» [3].

И стал ждать, что будет дальше. В Бремаре их с Луизой встретили газетчики, но он отказался комментировать происшествие. На следующий день в городе Питлохри, в отеле Dunalastair к ним подошел репортер, и Карнеги все же выразил свое отношение к произошедшему в Хомстеде: «Забастовка – само по себе прискорбно, а новость о трагедии, настигшая меня в Абердине, огорчила меня больше, чем можно выразить словами. Я поражен, как громом с ясного неба» [4].

Затем чета Карнеги отправилась дальше, в Кинлох-Раннох. Каменный дом на берегу озера, в окружении зеленых горных вершин, дарил сердцу полнейший покой. Куда ни глянь, только дикая красота древней Шотландии. Грязный закопченный Хомстед остался невообразимо далеко.

Однако пресса не дала ему забыть грязь и копоть. Газета Pittsburgh Dispatch писала: «Корреспондент Dispatch ВСТРЕТИЛСЯ С КАРНЕГИ на несколько минут, прождав его больше часа. Он МАЛО ЧТО МОЖЕТ СКАЗАТЬ о трагедии в Хомстеде и выражается предельно кратко. Он УДОВЛЕТВОРЕН РАБОТОЙ мистера Фрика, управляющего заводом, и готов оставить все как есть» [5]. Другой заголовок возвещал: «КАРНЕГИ БЕЗМЯТЕЖЕН» [6].

Передовица газеты Chicago Globe подвергла сталелитейного магната резкой критике. «Эндрю Карнеги сполна заплатил своим рабочим. Мертвые лица, опустевшие дома, плач сирот и горе вдов – вот плоды его щедрости. Он платит пулями, а не долларами. Порох и свинец – вот валюта его королевства»[7].

И Карнеги, затаившийся в своем тихом горном убежище, дрогнул. Судя по словам этих газетчиков, можно подумать, что он сам палил в рабочих из винчестера! Его выставили безжалостным тираном, идущим по головам простых людей. Но он тоже простой человек! Он друг профсоюзов! Только не этого профсоюза… Так Карнеги получил урок, который чуть раньше пришлось усвоить Кэсси: как это обидно и больно, когда о твоих промашках трубят на весь мир.

Шло время. В конце концов штрейкбрехеры добрались до плавильных печей Хомстеда. К августу забастовка окончательно заглохла. Карнеги одержал однозначную победу.

Вот только он не ощущал себя победителем. Он гулял по берегам озера Раннох, слушал, как клекочут в лесу сапсаны и воют куницы, беседовал с женой, милой Луизой, такой уравновешенной и открытой, и подбадривал себя мыслью: все поправимо. Он сделает все возможное, чтобы исправить ошибку. Пусть на это уйдут годы, но мало-помалу он восстановит репутацию.