1895–1902 гг.

Кливленд, 1895 год. В западное отделение городской почты вошла темноглазая женщина. Уинфилд Парр, почтовый служащий, навсегда запомнил ее: экстравагантное платье посетительницы больше подходило для похода в оперу, чем для обычных дневных дел.

Дождавшись своей очереди, дама заговорила приятным тягучим голосом – казалось, на каждое слово уходит вечность. Она недавно поселилась на Франклин-авеню и пришла договориться насчет своей почты. На ее адрес будет поступать корреспонденция на три имени: миссис Гувер, миссис Бигли и мадам Девер.

Уинфилд Парр удивился странной просьбе: разве такое возможно, чтобы один человек получал почту за троих? И не преминул проинформировать миссис Гувер-Бигли-Девер, что ей придется выбрать одно имя. Она молча вышла, подметая пол длинной юбкой, да еще и со шлейфом.

Только спустя несколько недель, когда часть корреспонденции отправилась в отдел невостребованных писем, темноглазая женщина наконец определилась. Облачившись в не менее роскошное платье, она снова явилась в почтовое отделение и заявила, что желает получать письма по адресу Франклин-авеню, дом номер 166 – для миссис Гувер [1].

Кэсси нашла Кливленд ничуть не изменившимся. Со стороны сталелитейных заводов по-прежнему доносились шипение пара и лязг машин. Миллионеры на Эвклид-авеню по-прежнему ели серебряными ложками. А главное, человек, желающий по-быстрому пробиться в свет, по-прежнему мог положиться на ростовщиков.

Сначала они с Эмилем жили у Элис и Стэндиша. За эти годы Йорки преуспели и переехали с Супериор-стрит в просторный кирпичный дом в викторианском стиле на Франклин-авеню, номер 163. Отсюда было рукой подать до Франклин-сёркл, кольцевой улицы в западной части города. Для тех, кто не мог себе позволить жилье в Ряду Миллионеров, Франклин-сёркл была достойной заменой. Прелестные дома богатых кливлендцев кольцом обступали Модок-парк – настоящий зеленый рай.

Но даже в таком красивом месте Кэсси чувствовала себя неуютно. Впрочем, Йорки тоже. Они еще не забыли, как она заложила их диваны и столы. Было бы из-за чего обижаться! Тем не менее Стэндиш заупрямился, как мул. Он не хотел, чтобы в его доме жила бывшая заключенная. И Кэсси переехала на другую сторону улицы, в дом номер 166 [2]. Отсюда она писала ежемесячные отчеты в отдел по надзору за условно-досрочно освобожденными.

Вскоре о ней шептался весь Франклин-сёркл – под шелест кустов в парке, цокот копыт и громыхание экипажей. Миссис Гувер, обладательница изысканных платьев и шепелявого голоса, отбывала срок в исправительной тюрьме штата Огайо. Женщина из дома номер 166 была осуждена за подделку документов. Она покупает свои прекрасные наряды на средства, добытые мошенничеством.

Кэсси готова была кричать от отчаяния. Если бы у нее оставались хоть какие-то средства, она бы выплатила кредиты, чтобы избежать тюрьмы. Она говорила всем, кто соглашался слушать, что она простая вдова и живет на честный доход. Но слухи уже пустили корни. Некоторые соседи, узнав о ее прошлом, отказались с ней общаться.

В 1896 году ее терпению пришел конец. Настала пора искать другого врача.

Доктор Чедвик знавал лучшие времена. Жизнь отнюдь не была к нему жестока. Он родился в богатой семье, которой принадлежал внушительный кирпичный особняк на Эвклид-авеню – в Ряду Миллионеров. Получил хорошее образование в Вустерском колледже [3]. Ему нравилась его работа, благодаря которой он, оставаясь членом высшего кливлендского общества, мог бесплатно подлечивать бедняков из «богемного района» [4].

Но к своим 44 годам Лерой Чедвик успел пережить немало потрясений. Два года назад, в 1894-м, умерла его жена Марта, оставив его отцом-одиночкой: дочери Мэри теперь было всего 11. Отец Лероя ушел из жизни еще раньше, в 1882 году, и с тех пор он один опекал престарелую мать и сестру Клару, которая половину из своих 50 лет провела в постели, разбитая частичным параличом. Да и собственные суставы порой причиняли доктору немало боли [5].

Но на этом его трудности не заканчивались. Существовали также многочисленные общественные обязанности: нужно было посещать званые обеды и свадьбы, делать благотворительные взносы. Всем этим занималась Марта, пока не отошла в мир иной. А самому Лерою вполне доставало медицинской практики, Колониального клуба [6] и местной ложи Рыцарей Пифия, одного из тайных братств Лесного Города [7]. Как он мог одновременно вести светскую жизнь, содержать в порядке дом и заботиться о трех женщинах, навязанных ему судьбой? Ни один мужчина неспособен самостоятельно справиться с такой нагрузкой.

Ему требовалась помощь – кто-то, кто разделил бы с ним бремя жизни. А еще, черт возьми, хоть какое-то средство от ревматизма.

Лерой Чедвик обладал изысканными манерами и был довольно хорош собой. Правда, жесткие усы придавали ему немного грозный вид, но не слишком. Кэсси мгновенно определила его как человека с положением – по одежде и поведению. Мысленно она сравнила его с птицей: изящной, привередливой, исключительно декоративной. Подобные существа плохо приспособлены для жизни на земле.

Пообщавшись с Лероем всего несколько минут, Кэсси поняла, что он мало интересовался собственной женой, пока та была жива. Лерою не нуждался в женщине для страстной любви или для разведения потомства. Ему требовалась партнерша. Кто-то, кто выполнял бы общественные обязанности и вел домашнее хозяйство, пока он занимается медицинской практикой, играет на фисгармонии и проводит время в клубе.

Он жаловался на отечность суставов, поэтому она предложила ему попробовать массаж. Совет сработал: на следующий день Лерой явился к ней сияющий и расслабленный. Разве не смешно, когда врач неспособен вылечить даже собственные недуги?

* * *

Осенью 1896 года Кэсси пришлось взять себя в руки, чтобы не начать прыгать от радости. Лерой жаждал видеть ее снова и снова [8]. Склонившись над листом бумаги, она строчила последний отчет для отдела по надзору за освобожденными условно-досрочно, хотя с куда большим удовольствием написала бы ответ Лерою. Доктор Чедвик, отпрыск одной из старейших семей Кливленда, хотел снова встретиться с ней.

Он любил музыку, особенно игру на фисгармонии. Ей тоже следовало проявить к этому интерес. Возможно, он любил и драму или оперу. Они могли бы вместе посещать театр, она в атласном платье, он в котелке…

Но пока – отчет. Она все еще была двумя личностями: Кэсси Гувер для Лероя и Лидией Девер для отдела по условно-досрочному освобождению. Отзываясь на одно имя, а подписываясь другим, она рисковала ежеминутно: мельчайшее неверное движение, и в ее дверь постучат надзиратели. А ведь она была уже так близка к цели, что практически ощущала вкус шампанского.

Кэсси взялась за перо, и в воздухе повис терпкий запах чернил. Она по-прежнему живет в Кливленде, на Франклин-стрит, тихо и скромно. Ну все, осталось расписаться, вложить письмо в конверт и вывести адрес.

Пришла зима. Землю укутало снежное одеяло, небо затянула серая пелена. До мая о солнце в Кливленде можно было только вспоминать. Лерой, без ума от Кэсси, познакомил ее с Ири Рейнольдсом, своим старинным приятелем. Кэсси являла собой образец обаяния и чуткости, а беседовать с ней было одно удовольствие. Ах, ее покойный муж тоже был врачом, так что она понимает, как непросто приходится доктору Чедвику. Каждая встреча с ней укрепляла убежденность Лероя в том, что ему нужна именно такая жена, как Кэсси Гувер.

Ири Рейнолдс одобрил его выбор. Он вообще был во многом похож на Лероя: такое же худощавое телосложение, усы и серьезные глаза. Только густые волосы были совсем седые – Ири было уже 53. Примерно так будет выглядеть Лерой через десять лет.

Кэсси уделяла Ири много внимания, расспрашивала о нем самом, следила за тем, чтобы беседа ему не наскучила. Он любил рассказывать о своей работе в банке Wade Park. Когда-то Ири сам создал этот банк, разместив в собственном доме. Теперь это был один из лучших банков Кливленда. Он говорил о банке, не скрывая гордости, как будто о сыне или дочери.

Кэсси внимательно слушала банкира, сидя рядом с Лероем. То, что доктор познакомил ее со своим лучшим другом, служило явным доказательством его намерений. При столь стремительном развитии отношений и помолвка не за горами – если ничто этому не помешает.

И вот наконец Лерой – глаз горит, усы трепещут – сделал Кэсси предложение. Однако вкус победы походил на разбавленное вино. В Кливленде было немало людей, помнивших не самые лестные факты ее биографии. Да, она покорила Ири, однако не все глядели на Кэсси Гувер глазами Лероя. Другой приятель доктора попытался отговорить его от женитьбы. «У этой женщины неважная репутация, – предупредил он, – то ли авантюристка, то ли преступница». Лерой возмутился: все это чушь собачья, полная нелепость, он не желает больше слышать ни слова. Кэсси Гувер – лучшая и благороднейшая из женщин [9].

И все же опасность по-прежнему подстерегала Кэсси на каждом углу. Однажды, выйдя из экипажа перед роскошным отелем Hollenden, она встретила не кого иного, как детектива Джона Мэнли – офицера, который когда-то арестовал ее в Толидо. Он даже поздоровался с ней прямо на улице! Любой из знакомых Лероя, проходивших мимо, мог это заметить. Нет, помолвка не гарантировала ей безопасность. К тому же великосветская свадьба привлечет внимание всего города – ненужное внимание. В этом смысле Кливленд был таким же маленьким и тесным, как Иствуд.

Брак с предыдущим доктором не стал спасением для Кэсси. Уоллес Спрингстин просто вышвырнул ее из своей жизни, как выплескивают прокисшее молоко. Возможно, виной тому был слишком короткий срок супружества – всего несколько дней. Если бы Уоллес узнал о ее долгах годы или хотя бы месяцы спустя, он не смог бы так легко ее бросить.

Поразмыслив над этим, Кэсси заявила Лерою, что не хочет больше ждать. Они и так слишком долго искали друг друга. Долгая помолвка будет сплошным мучением. Она желает лишь одного – стать его женой, без пышных торжеств и вычурных церемоний. Может, им сбежать от всех и обвенчаться тайно?

В январе комиссия по надзору за условно-досрочно освобожденными официально сняла Кэсси с учета. С мадам Девер было покончено навсегда. В следующем месяце они с Лероем отправились в Питтсбург и остановились в отеле Anderson, расположенном на оживленной улице в центре города. Вскоре туда же прибыл двоюродный брат Лероя, преподобный Остин Х. Джолли [10].

Молодожены обменялись клятвами в одной из приватных гостиных отеля [11]. Никакой пышности, никаких хлопот. Преподобный Джолли согласился пока не выдавать их секрет. Кэсси порадовалась, что он живет в Питтсбурге: преподобный говорил много и сбивчиво, постоянно забегая вперед и редко возвращаясь к начатому. Был бы он кливлендцем, новость облетела бы город меньше чем за неделю.

* * *

Конечно, Кэсси и раньше бывала в особняке Чедвиков вместе с Лероем. Но теперь, приближаясь к нему уже как миссис Л. С. Чедвик, она смотрела на массивный кирпичный дом другими глазами. А посмотреть было на что. Крыльцо обрамляли стройные колонны, фасад изобиловал декоративными элементами: каменные арки над высокими окнами верхнего этажа, фигурные карнизы. За домом пряталась кирпичная хозяйственная постройка.

Сама же Эвклид-авеню предлагала возможность познакомиться с лучшими представителями кливлендского высшего класса – хоть налево смотри, хоть направо. Прямо через дорогу жил адвокат Вирджил Клайн [12]. В последние несколько лет он иногда консультировал Кэсси и ее сестру Элис по некоторым юридическим вопросам. Теперь же, глядя на его дом, Кэсси будто увидела перед собой мясистое лицо и проницательные глаза, полуприкрытые тяжелыми веками. Клайн, по слухам, был юристом самого Джона Д. Рокфеллера. Неудивительно, что его юридические услуги пользовались большим спросом. Хорошо иметь в друзьях такого человека.

В сравнении с некоторыми из дворцов Эвклид-авеню – огромных, увенчанных островерхими крышами – дом Чедвиков, пожалуй, выглядел скромно. Но это был ее дом. После многолетних усилий Кэсси наконец заняла свое место в Ряду Миллионеров.

Ей отвели комнату на верхнем этаже. Через высокое окно внутрь струилось предзакатное солнце. Камин излучал собственный свет. Особняк Чедвиков был прекрасен. А под ее присмотром станет великолепным.

Первые несколько недель Эмиль, должно быть, бродил по дому с благоговейным трепетом. Здесь каждое помещение – от библиотеки до гостиной, от гостиной до столовой, от столовой до музыкальной комнаты – сочилось изысканностью. В свои 11 лет он впервые видел такую роскошь. Мэри, его новая сестра, была старше всего на год, и они неплохо ладили. Чтобы расположить к себе девочку, Кэсси задаривала ее платьями, причем весьма не дешевыми. Вроде сработало: вскоре Мэри стала называть ее мамой, как и Эмиль. «Я любила свою мачеху» [13], – позже скажет Мэри, подчеркивая, что Кэсси всегда была добра к ней. Дети ходили в школу. Мэри посещала Hathaway Brown – учебное заведение, популярное среди обитателей Эвклид-авеню.

Лерой отнесся к Эмилю с не меньшим теплом, чем Кэсси проявляла к Мэри. Все опасения Кэсси по поводу того, примет ли муж ее сына, вскоре развеялись. Лерой, казалось, испытывал к Эмилю истинно отеческую привязанность. Он считал его послушным мальчиком, которого «никогда не приходилось поправлять» [14]. «Эмиль – один из самых замечательных мальчиков, которых я когда-либо знал, – позже скажет он о своем пасынке. – Я люблю его, как родного» [15].

Две другие обитательницы дома Чедвиков, старшая сестра Лероя Клара и престарелая мать Изабелла, почти не поднимались с постели. Бремя ухода за ними облегчал приятный характер Клары. Как женщина, которая десятилетиями не могла толком пользоваться руками, она сохраняла просто героическую бодрость духа [16].

Как только Кэсси вышла замуж, ее светская жизнь стала наполняться обязательствами. Сначала Лерой познакомил ее с лучшими друзьями и соседями. Новую миссис Чедвик встретили вежливо, как полагалось в приличном обществе, однако с некоторым удивлением. Они поженились внезапно, без фанфар, к тому же ее здесь никто не знал. Даже самые благовоспитанные люди не могли скрыть любопытства, когда Лерой представлял им свою супругу [17].

Жизнь на ферме протекала по сезонам: посадки, сбор урожая, мольбы о дожде. Светский сезон в Кливленде тоже подчинялся строгому ритму. Зима была самым оживленным временем года. В Колониальном клубе устраивались приемы и роскошные балы до самого утра. А еще были ланчи, танцевальные вечера, ужины, походы в театр. Дебютантки выплывали в пышных белых платьях, джентльмены гоняли на санях по заснеженной Эвклид-авеню. Неспешное таяние снегов позволяло немного отдышаться перед лавиной весенних и летних свадеб. А затем начинался массовый летний исход: жители Кливленда переезжали из особняков на Эвклид-авеню в виллы на озере, на восточное побережье или в Европу [18].

Ужины и званые вечера напоминали Кэсси Толидо – как она там считывала людей. Только здесь приходилось действовать еще быстрее: нужно было за несколько секунд составить мнение о человеке, придумать ответную реакцию и правильно ее выразить. Это было непросто – выбрать, где улыбнуться, где закатить глаза, где вздохнуть. То есть подать себя достойно.

В высшем обществе существовала определенная иерархия: на любом собрании были свои короли и королевы, которым остальные выказывали почтение. На самом верху восседали госпожи Чисхолм, Эверетт и Ханна, миссис Перкинс и миссис Расселл, миссис Мазер и миссис Браш. Если женщина носила одну из этих фамилий, она считалась королевой. Приглашение к ней на обед называлось особой честью, ее присутствие на мероприятии – всегда желанным. Свадьбы ее детей становились главными событиями сезона.

Декорации были важной частью любого светского собрания. На них тратили уйму денег, но тратить следовало со вкусом. Иногда интерьер менялся при переходе из комнаты в комнату. На балу, который Кэсси посетила в Колониальном клубе в январе 1900 года, цветовая гамма переключалась с каждым порогом. Восточная гостиная была отделана в желтом цвете, западная – в розовом с белым, сам бальный зал был выдержан в зеленых и малиновых тонах, а коридоры украшали гирлянды из падуба [19]. Бал затянулся до глубокой ночи, и Кэсси вернулась домой с затуманенным взором и головой, полной творческий идей.

Взявшись за роль хозяйки, Кэсси гостеприимно распахнула двери резиденции Чедвиков. Она устраивала большие званые обеды, приглашая друзей и соседей посидеть на стульях с высокими спинками, поесть из тарелок, расписанных вручную, и выпить из кубков, сделанных из красного стекла. Она принимала родственников Лероя, приехавших из других городов. Устраивала ланчи для Мэри и ее школьных друзей [20].

Позже, в январе 1899 года, уже как следует отточив мастерство хозяйки, она собрала друзей на ужин, посвященный недавнему путешествию семьи в Европу на теплоходе «Сербия» и возвращению домой на теплоходе «Город Рим». Кэсси задалась целью организовать идеальный вечер. Меню украшали фотографии Мэри, Эмиля и обоих кораблей. Повара придали мороженому форму миниатюрных парусников. Высшее общество обожало цветы, поэтому Кэсси совершила набег на флориста. По обеденному столу вился сассапариль – лиана с восковыми листьями в форме сердечек. В центре, в вазе в форме лодки, алели розы. Розовые гвоздики робко выглядывали из корзины на боковом столике.

Вечер прошел великолепно. Кэсси видела удивление в глазах приглашенных, когда они разглядывали красное дерево и мрамор, слоновую кость и хрусталь. Гости восхищались яркими цветами и изысканным мороженым, при этом мысленно подсчитывая стоимость всего, за что цеплялся взор.

Это был успех, очевидный и несомненный. Несколько дней спустя ее уверенность подтвердила заметка в светской хронике: «Все было обставлено с безупречным вкусом» [21].

* * *

Кэсси быстро освоила и бодрый темп званых обедов, и стремительный ритм разговоров в гостиной. Один человек, знававший ее в те годы, позже вспоминал, что миссис Чедвик «владела таким объемом информации, что люди, беседовавшие с ней, часто поражались степени и точности ее познаний. Она обладала истинным даром общения, и я слышал, как мужчины из разных стран мира говорили, что никогда прежде не встречали женщину, которая была бы таким блестящим собеседником». «Стоило прозвучать реплике на любую тему, интересующую общество в данный момент, – рассказывал тот же человек, – и она тотчас демонстрировала свою осведомленность и глубокое понимание основ. Такую ясность ума и всестороннюю образованность редко встретишь» [22].

Однако Кэсси не собиралась растворяться в новом окружении. Миссис Чедвик не желала становиться еще одним придворным. Как, впрочем, и королевой. Миссис Чедвик метила в императрицы. А императрице требовались соответствующие наряды. На Эвклид-авеню в ходу были отнюдь не шерсть и хлопок. Здесь носили бархат, шелк и тюленью кожу. И, конечно же, бриллианты.

Вооружившись бумажником, Кэсси штурмовала двери тех магазинов, которые упоминали дамы, болтая между собой на вечеринках. Вкусу Изабель Херлбат можно было доверять, когда речь шла о платьях. А Хана Мэтьюсон носила великолепные туфли. В Halle’s торговали практически всем, но шубы там были особенно хороши. В приозерном городе, каким был Кливленд, не обойтись зимой без мехов.

Кэсси накупила платьев из роскошного черного бархата и бледно-розовой тафты, из шелка, кружев и шифона. Она обожала изящную вышивку, очаровательные ленты, бантики и сеточки. Она просто влюбилась в нарядные воротнички, шелковые халаты кремового цвета и кружевные кринолины, придававшие юбкам форму колокола. Она щеголяла в шляпах, украшенных лентами и перьями. Кутала руки и шею в меха, как какое-нибудь дикое животное, получившее назад свою шкуру.

Даже забив до отказа все шкафы и сундуки, Кэсси не могла остановиться. «О нет, не трудитесь отмерять, – говорила она растерянным продавщицам, указывая на рулоны ткани, – просто пришлите целиком». Вскоре они бросались встречать миссис Чедвик, едва та появлялась в дверях магазина: молодые женщины с горящими глазами вежливо расталкивали друг друга, борясь за право обслужить ее [23].

В ювелирных магазинах дела обстояли иначе. Ювелиры не пихались локтями. Они вели себя с достоинством, равноценным их товару. И Кэсси это нравилось. Да, ее взор привлекали платья и меха, но сердце ее принадлежало бриллиантам.

Драгоценностей не бывает слишком много, считала Кэсси. Ей мало было блеска только на шее, пальцах и запястьях. Она купила сумочку, усыпанную алмазами, рубинами, изумрудами и сапфирами. Приобрела набор серебряных тарелок и блюдец, утыканных рубинами, собачий ошейник, украшенный жемчугом, и расческу с бриллиантами. А еще она покупала драгоценные камни россыпью – мелкие бриллианты блестели на подносе, как роса на солнце [24].

Все это великолепие не ограничивалось ее гардеробом. Кэсси хотела, чтобы весь дом выглядел так же изысканно, как она сама, а может, и больше. Особняк принадлежал Чедвикам уже десятки лет. Проходя по старым комнатам, она смотрела на аккуратные белые плинтусы, фигурные карнизы и обои в библиотеке и все больше наполнялась желанием переделать все по-своему. В конце концов, имела право – она же теперь была здесь хозяйка.

Стены, например, казались ей слишком голыми. Поэтому Кэсси завесила их картинами. Больше всего ей нравилась буколическая живопись вроде «Немецкой корчмы», «Женщин на пороге», «Собачьей будки» и «Дня рождения внука». Но иногда ее тянуло к эпическим полотнам, таким как «Мадонна с младенцем» или «Римские руины». Однажды она купила тонированную фотографию венецианского моста, ведущего к тюрьме; под мостом плескались безмятежные воды канала, а надпись внизу гласила: «Мост вздохов» [25].

Кэсси терпеть не могла пустые углы. Поэтому заполнила их шкафчиками из красного дерева, вручную расписанными урнами, фарфоровыми вазами, бюстами из оникса и мрамора. Она разгоняла темноту с помощью светильников из серебра, бронзы и шелка. Диваны тонули под бархатными подушками, шкафы ломились от хрустальных фигурок. Пусть особняк Чедвиков и не был самым большим на Эвклид-авеню, зато украшен был лучше всех[26]!

Год 1898-й начался с похоронного звона. В январе внезапно скончался Стэндиш Йорк, муж Элис [27]. В марте к нему присоединилась мать Лероя [28]. Без старой миссис Чедвик дома стало пусто и тягостно, поскольку и Клара, и доктор были в трауре. Когда весна расцвела и отцвела, Кэсси, Лерой, Эмиль и Мэри решили посетить Европу – всей семьей, то есть вчетвером. Кэсси никогда еще не была за границей. Состоятельные люди о поездках за рубеж говорили небрежно, походя, как о чем-то само собой разумеющимся: для них это было сезонное событие, которое наступает каждый год так же регулярно и неизбежно, как зима, лето, весна и осень. Ей же оставалось только притворно кивать, что она и делала много лет.

Кэсси, Лерой, Эмиль, Мэри и их прислуга отбыли из Нью-Йорка на борту теплохода «Сербия». Корабль, не уступающий в роскоши особнякам Эвклид-авеню, плавно пересек Атлантический океан. Пассажиры первого класса проводили время в просторном зале для курящих, дамской гостиной или музыкальном салоне, отделанном деревянными панелями [29].

Эта поездка стала для Кэсси чем-то вроде обряда посвящения – она наконец-то стала полноценным членом высшего света. Она пересекла Атлантику на океанском лайнере, жила в дорогущих отелях, каталась из Лондона в Париж, из Брюсселя в Рим. Каждый ее шаг по древним булыжным мостовым был шагом к самоутверждению в обществе.

Кэсси быстро смекнула, что лучшее в Европе – это шопинг. Одежда здесь заметно отличалась от той, что продавалась в магазинах Кливленда. А еще произведения искусства – они здесь были повсюду. В каждом городе Кэсси покупала картины и скульптуры, чтобы потом украсить ими свой дом. Она обожала статуэтки, изящно вырезанные и покрытые лаком, но больше всего восхищалась изделиями из хрусталя.

Брюссель славился прекрасными драгоценными камнями, его репутация в этом отношении была столь же безупречна, как и сами бриллианты – пристрастие Кэсси. Вскоре она выяснила, что местные ювелиры могут переделать любое украшение: убрать изумруды и рубины, расплавить металл и придать ему новую форму, затем вставить новые камни.

Французские мастера и вовсе творили чудеса. Кэсси обнаружила отличную ювелирную мастерскую на Рю де ла Пэ [30]: здесь брались изготовить украшение на заказ, в точном соответствии с ее пожеланиями, а затем доставить ей прямо в отель. Таким образом драгоценные камни из браслета, купленного ею в Венеции, перекочевали в ожерелье, а бриллиант из бельгийского перстня теперь сверкал в броши. Это было похоже на волшебство.

Трагедия ударила словно молния, прорвавшись сквозь блаженный туман Европы. Лерой получил сообщение из Кливленда, что Клара подхватила брюшной тиф, а затем у нее развилась опухоль. Еще один приступ паралича полностью лишил ее возможности двигаться.

Чедвики поспешили домой. Они вернулись в начале сентября, а в октябре Клара умерла. Вся семья горевала безмерно.

После ювелирных мастерских Парижа и Брюсселя магазин Cowell and Hubbard’s на углу Эвклид-авеню и Бонд-стрит заметно потускнел в глазах Кэсси [31]. Но приходилось довольствоваться малым, раз пока не было возможности вернуться в Европу. Кэсси могла часами бродить по любому ювелирному магазину. Ее привлекали даже неудачные украшения: ей нравилось выискивать их недостатки и представлять, что и как можно было бы переделать. Сложись ее жизнь иначе, она могла бы стать ювелиром.

Но сегодня Кэсси пришла за бриллиантами. Она указала продавцу на лоток с камнями. Продавец осторожно достал лоток из витрины и поставил перед ней. Каждый камешек казался таким чистым, сверкал так ослепительно. Хотя, конечно, эти бриллианты не шли ни в какое сравнение с теми, что она привезла из Европы.

Однако за границей она не могла покупать все, что хотела. А все из-за пошлин. Закон требовал, чтобы каждый, кто приобрел иностранное ювелирное изделие, при ввозе в страну заплатил в казну 10 % его стоимости. То есть дополнительно к каждой тысяче долларов, потраченной на бриллианты, пришлось бы еще сотню отдать правительству. Если бы, конечно, она декларировала свои покупки.

На самом деле, рассуждала Кэсси, власти сами виноваты – не надо было вводить такую абсурдную пошлину. Конечно, у Лероя водились деньги, но все же он не был Рокфеллером или Карнеги. А обойти закон оказалось так просто! Достаточно было умело спрятать ожерелье в своем багаже. Правда, при высадке с корабля пришлось немножко понервничать, пережидая таможенный досмотр со скучающим видом, когда в действительности сердце выпрыгивало из груди. Но ей всегда нравилось рисковать.

Зато дома можно было безо всякого риска купить пару камешков в Cowell and Hubbard’s – по крайней мере, так думала Кэсси.

Взяв с лотка несколько алмазов, она провела ими по стеклу. В этот самый момент входная дверь распахнулась, раздались тяжелые шаги. Краем глаза Кэсси заметила силуэт мужчины, который приближался к соседнему прилавку, постепенно замедляя шаг, и вдруг остановился, глядя на нее. По спине побежали мурашки. Она метнула взгляд в сторону, на браслет с крупными плоскими рубинами. В них отражалось изумленное лицо Ирвинга Белфорда.

Адвокат Джо Лэмба! Его щеки мгновенно стали пунцовыми, глаза настороженно сузились. Он узнал ее. Сердце Кэсси бешено заколотилось. А Ирвинг уже направлялся к ней, извергая слова на ходу: а в курсе ли владельце магазина, что эта женщина – мадам Девер? Печально известная мадам Девер, преступница, которая загипнотизировала честного человека и заставила его подделать документы?

Кэсси резко крутанулась на каблуках и убежала.

К счастью, ничего плохого за этим не последовало. Если владелец ювелирного и пересказал кому-то слова Белфорда, молва не достигла ушей ее знакомых.

В июле того же года Кэсси со своей свитой снова отправилась в Европу. Откуда ей было знать, что репутация мошенницы, которую она с таким трудом скрывала в Кливленде, уже пересекла Атлантику?

Весна 1902 года в Париже выдалась на редкость прохладной, даже сейчас, в мае, дыхание вырывалось облачками пара. Уильям Х. Теобальд быстро шагал по улице. Затянувшийся холод представлял собой серьезное препятствие в работе агента таможенного департамента. Толстое пальто со множеством карманов было лучшим другом контрабандиста, объемные меха отлично скрывали драгоценные камни. Совсем другое дело – легкая летняя одежда.

Не то чтобы Теобальд нуждался в одолжениях со стороны природы, нет. Все же за годы службы он изловил множество контрабандистов. Например, в 1900 году сорвал планы Макса Лазара тайно переправить партию бриллиантов из Канады в Соединенные Штаты через Ниагарский водопад. А в этом году поймал Констана Лежена, который в итоге был признан виновным, как ни выгораживал его адвокат. Теобальда не одурачить ловкостью рук, не разжалобить крокодильими слезами. Он был очень, очень хорошим сыщиком. И вскоре добавит к списку пойманных им преступников еще одно имя.

Как только он прибыл в Париж, майор Уильямс, его начальник, обозначил новую цель департамента, некую миссис Кэсси Чедвик. По-видимому, светская львица из Кливленда регулярно моталась в Европу. И каждый раз покупала горы драгоценностей, многие из которых по прибытии в Нью-Йорк попросту испарялись. Забавно, как таможенный досмотр способен изменить законы физики!

Теобальд свернул на Рю де ла Пэ. Вниз и вверх по улице прогуливались покупательницы, шурша юбками и покачивая сумочками. Вдоль тротуаров тянулись витрины магазинов. Теобальд продолжал шагать, пока не поравнялся с вывеской ювелирной мастерской. За стеклом сверкали ожерелья и браслеты, и несколько прохожих остановились поглазеть на них.

Он вошел, представился продавцу. Правда ли, что сюда частенько захаживает некая миссис Чедвик? Эта женщина, пояснил Теобальд, обманула правительство Соединенных Штатов на десятки тысяч долларов. Осталось только это доказать. Не мог бы месье помочь ему?

Когда агент казначейства снова вышел на Рю де ла Пэ, весенняя прохлада его больше не раздражала. Он прибавил шагу. Дни миссис Чедвик, злостной контрабандистки, были сочтены. Погоня началась [32].