Ноябрь 1904 г.

В какой-то из дней недели шокирующее известие, прокатившись 3 мили[18] вниз по Пятой авеню, достигло и резиденции Карнеги. Миссис Чедвик, последняя сенсация Кливленда, о которой кричали первые полосы газет, выдавала себя за его незаконнорожденную дочь. Эта женщина, похоже, сколотила целое состояние, продавая его подпись по всей стране, да еще вкупе с выдуманной скандальной историей. Хуже того, это длилось годами!

29 ноября репортер постучал в парадную дверь особняка Карнеги и передал записку, предназначенную самому Стальному Королю. В ней говорилось, что один из свидетелей по этому делу публично заявил, что по крайней мере на одном из векселей миссис Чедвик стоит подпись Эндрю Карнеги. Он соизволит ответить [1]?

Записка оправилась в путешествие по длинным узким коридорам, через комнаты, отделанные деревянными панелями, затем вверх по лестнице, покрытой коврами. Такие щекотливые новости, как эта, Карнеги получал через верного личного секретаря Джеймса Бертрама [2]. Обычно Бертрам передавал ему сообщения в кабинете, где Стальной Король восседал за письменным столом-бюро, заваленным бумагами.

За семь лет Карнеги научился распознавать шаги Бертрама не хуже, чем стук колес экипажа, катящегося по авеню за окном. Обычно усатый секретарь приносил личную корреспонденцию, приглашения на обеды и лекции или запросы библиотек. Достойные письма, на которые требовалось дать достойные ответы. Но сегодня все пошло иначе. Никогда раньше Бертрам не приносил подобных сообщений.

Карнеги выслушал секретаря и прочитал сообщение репортера. Клевета и наветы. Карнеги был обескуражен. Все эти годы он полагал, что его наследие невозможно осквернить. И вот теперь оказалось, что он учел не все ловушки.

В такие моменты человек нуждается в руководстве. Всю свою жизнь Карнеги учился у мировых светил: Уильяма Шекспира, лорда Байрона и, конечно же, безупречного Роберта Бёрнса. Два года назад, когда строили его особняк, на стенах кабинета, чуть ниже богатой потолочной лепнины, выгравировали его любимые мудрые изречения:

«Все хорошо, так как становится еще лучше»,

«Бойся только упрека самому себе»,

«Царство Небесное находится внутри тебя».

Ниже висели его фотографии – целая плеяда ушедших в прошлое Карнеги. На одной из них его молодая ипостась уверенно смотрела на мир честолюбивым взором [3]. Его юношеский мозг работал в сотне направлений одновременно: сталь и железные дороги, политика и семья – ну и более чувственные удовольствия.

Перед глазами снова всплыли лица – милые, податливые, исполненные женского очарования. Он не вспоминал о них десятилетиями. Что, если?.. Могла ли одна из них?..

Нет, ни одна не могла. Они бы сказали ему. И уж тем более он не подписывал векселя. Но люди будут подозревать. Даже близкие люди – Бертрам или, не дай бог, его дорогая Луиза.

Весьма щекотливая ситуация, почти как тогда, в Хомстеде. Обидная до ярости. Президенты обращались к нему за советом. Он обеспечил страну прекрасными библиотеками. Он никогда не играл в азартные игры, никогда не спекулировал на бирже, как Джей Гулд и остальные. Нация – нет, весь мир – смотрела на него как на образец достоинства и великодушия! The New York Times только что провозгласила его апостолом мира! И все же многие, должно быть, поверили, что он столь же похотлив, как Дж. П. Морган или, боже упаси, Вандербильт! А что скажут газеты? Он уже практически видел заголовки: «Эндрю Карнеги – лжец, развратник и лицемер!» «Все эти годы святой покровитель библиотек скрывал скандальную историю!»

Теперь главное – не допустить ни одного неверного шага. Человеку столь высокого положения не следует публично отвечать на подобные обвинения, это ниже его достоинства. Но если вовсе проигнорировать шумиху, не будет ли это выглядеть подтверждением истории этой Чедвик? После Хомстеда он тоже искал уединения, но этим только подлил масла в огонь.

Отступать было никак нельзя. На стене над его головой было выгравировано одно из его любимых изречений, которым, как он считал, человек должен руководствоваться каждый день: «Бойся только упрека самому себе» [4]. Старый добрый Бёрнс, он всегда знал, что сказать. Бесстрашие – вот что требуется ему сейчас.

Карнеги передал свой ответ Бертраму, велев пересказать его журналисту, ждущему снаружи: упомянутое заявление – полный абсурд, он знать не знает эту Чедвик.