В час ночи я вынужден был признаться себе, что разнервничался. Без какого-либо, заметьте, повода для тревоги. Беспокоило ожидание какого-то непредсказуемого происшествия.

План Лонгвуд-хауса распластался перед моим мысленным взором, подобно географической карте. До и после ужина мы успели внимательно осмотреть весь дом. Восточная сторона первого этажа, простиравшаяся из холла по противоположную сторону от гостиной и кабинета, состояла из столовой (с кухней и примыкающим к ней помещением для прислуги), библиотеки и бильярдной. Последняя занимала часть выступающего с правой стороны дома крыла, и из окон ее полностью открывался взгляду фасад, на котором при лунном сиянии представали с особенным великолепием королевские лилии. Белый орнамент сиял на контрастно-черном фоне.

Второй этаж был отведен под небольшие спальни. Моя располагалась в задней части дома и выходила окнами на север. Это была нарядная и аккуратная комната, прекрасно освещенная благодаря лампе посреди потолка. На окнах яркие занавески. Книги заботливо предлагали себя с каминной полки, если перед сном вам захочется почитать. Все вроде располагало к покою и отдыху, и тем не менее самой трудной задачей мне представлялось, погасив свет, лечь и погрузиться в сон.

К часу ночи я, уже в третий раз выбравшись из кровати и облачившись в халат и домашние туфли, включил свет.

За ужином мы явно выпили неправильное количество алкоголя. Я не имею в виду, что его оказалось чересчур много. Как раз равно наоборот.

Выпитое лишь взбодрило нас, и теперь мой мысленный взор одолевали толпою яркие образы. Гвиннет Логан, неожиданно прекрасная в черном платье с большим декольте. Мы ужинали при свечах, и свет их мягко ложился на ее волосы и плечи. Квинтэссенция суперженственности, намекающая на совершенство обнаженного тела. Бентли Логан, манишка которого бугрилась, как тесто в духовке, что-то все время рассказывающий с хохотом, от которого пламя свечей колебалось. Звяканье кофейной чашки о блюдце. Случайно произнесенное неточное слово. Деловой разговор с каким-то мне непонятным подтекстом. И отчетливо мною уловленный жест Кларка, сунувшего что-то Гвиннет в руку, перед тем как мы все расставались на ночь.

Понять, по какой причине эти картины суетятся в моем мозгу, не давая покоя, я не мог. Вероятно, виною тому стал рассказ Кларка о мертвеце с поцарапанным лицом, из-за которого, стоило погасить свет, мне начинало чудиться по углам спальни что-то потустороннее.

Темнота и тишина рождали чувство отрезанности от мира. Вспоминалось невольно, что дом отстоит от другого жилья на целую милю. Этакая катакомба, вход в которую накрепко замурован. Стены казались призрачно-белыми, контуры мебели расплывались враждебно, наводя на тревожные мысли, настораживало колыхание занавески, которое я постоянно ловил краем глаза.

Я ворочался на кровати, уговаривая себя, оставив глупости, последовать примеру остальных, которые наверняка давно уже спят, но тревога не проходила, а тьма вокруг лишь делалась гуще.

Что же происходило на самом деле? Доносились ли до меня действительно сквозь громкий стук сердца таинственные звуки? Видел ли я и впрямь широко раскрытыми во тьму глазами что-то укрывшееся в углах? Ощущал ли невидимую угрозу, готовую настигнуть меня сзади? Мне хочется честно передать свое состояние, в котором спальня воспринималась мною пространством, густо населенным существами, способными сотворить что угодно, и которое властно меня влекло вновь и вновь к выключателю.

Надев в третий раз халат и домашние туфли, я закурил сигарету. Досадное отсутствие пепельницы вынудило меня к компромиссу, и обгоревшая спичка отправилась в мыльницу. Яркий свет обострил мои чувства. Я готов был отдать пять фунтов за порцию славного виски с содовой, которая бы отправила меня в сон. Спуститься вниз и налить себе? Удерживали меня от этого два соображения. Во-первых, я как-никак находился в чужом доме, а во-вторых, не хотел быть уличенным в слабости, если кто-то застигнет меня прокравшимся под покровом ночи за виски.

Нет уж, никакого виски. Лучше почитать. Сигарета казалась мне слабоватой и горьковатой на вкус. Серо-голубой дым от нее струился к потолку. Я шел к камину за книгой, когда внизу что-то тяжело грохнуло. Будто бы, приподняв, уронили диван.

Затем тишина. Звук был не таким уж громким, но мне показалось, что от него сотрясся весь дом, оконные стекла звякнули, а беленый потолок дернулся. В груди екнуло. Тут меня осенило открытие. Я вдруг понял первопричину всех наших страхов. Грохот сперва поверг меня в жар, следом в холод, и с этим пришло облегчение. Ибо случилось нечто, с чем появилась возможность каким-то образом разобраться. Куда лучше бездеятельного ворочанья среди накрахмаленных простыней, где без защиты даже халата и комнатных туфель ожидаешь невесть чего и неизвестно когда. Теперь я хотя бы мог сам направиться навстречу этому «невесть чему» и увидеть его воочию, а значит, оно утратило половину пугающей своей силы. Мы ведь боимся призраков главным образом из-за того, что встречаем их, так сказать, лежа.

В ящике тумбочки находился фонарик, предусмотрительно мной привезенный на всякий случай. Я вынул его, включил, вышел из спальни и, затворив за собою дверь, двинулся по коридору.

Стук вроде бы никого, кроме меня, с кровати не поднял. Забыв, где в коридоре находится выключатель, я пренебрег попыткой его найти и продолжал подсвечивать себе путь фонариком. Ступеньки на лестнице не скрипели. Войлочные домашние туфли тоже не издавали ни звука. Достигнув холла, я повел во все стороны фонариком. Луч его скользнул по матовой красной плитке на полу, коснулся старинных напольных часов, ринулся влево, к двери столовой, затем направо – ко входу в гостиную.

Оттуда послышался шум. Я выключил фонарик и поспешил внутрь.

– Ой! – воскликнули из темноты.

Я ощупью продвигался вперед, пока не налетел на пухлое кресло с обивкой из бархата. Перегнувшись через него, мне удалось дотянуться до настольной лампы в виде китайской вазы. Свет ее выхватил Гвиннет Логан, которая выходила из кабинета. Цветастый шелковый пеньюар, надетый поверх ночной рубашки из кружев, по-видимому, так поспешно, что на груди она перекосилась, выглядел особенно ярко на фоне темной двери. Каштановые волосы Гвиннет были распущены и спадали на плечи. Поза ее предполагала готовность к бегству. Щеки алели. Ноздри раздувались. Держась одною рукой за круглую ручку двери, другой, в которой, похоже, прятался какой-то предмет, она стремительно запахнула плотней пеньюар.

– Ой! – снова воскликнула она, затворяя дверь в кабинет.

Смущение (интересно, с чего бы?) захлестнуло нас обоих.

– Мне показалось, что отсюда доносится шум. – Именно это, слово в слово, услышали от меня тогда стены старинной гостиной.

– Должно быть, я… была здесь, – выдавила из себя с трудом Гвиннет.

– И?..

– Мне…

Мы оба умолкли в поисках слов, однако не их отсутствие помешало нам продолжить. Гвиннет вдруг судорожно втянула ноздрями воздух, словно у нее сбилось дыхание. Взгляд ее устремился куда-то поверх моего плеча, и я услышал, что за ним кто-то шумно сопит, еще до того, как, обернувшись, оказался лицом к лицу с Бентли Логаном в старом лиловом халате, рукава которого были ему слишком коротки.

Судя по его виду, он ворвался сюда из холла стремительно, умудрившись, однако, не стукнуть распахнутой во всю ширь проема дверью.

– Стало быть, это ты… – сказал он, сжимая в правой руке армейский револьвер сорок пятого калибра и взводя большим пальцем курок.

Ситуация складывалась на грани.

– Стало быть, это ты! – повторил он пронзительным голосом.

Тот, кто подумает, что сцена эта напоминала фарсовый эпизод из французской комедии, глубоко ошибется. Было совсем не смешно. Логан стоял осунувшийся и бледный. Так выглядят тяжело больные, готовые к неизбежной смерти. Седеющие клочки волос по сторонам его лысины взлохматились. Усы дрожали, будто он собирался то ли чихнуть, то ли заплакать. Попав в эпицентр конфликта, заряженного столь обнаженными эмоциями, хочется унести ноги подальше, как бегут прочь от бомбы, которая через мгновение разнесет все вокруг в клочья.

Глаза Логана часто-часто моргали от яркого света.

– Не лги мне, – потребовал он. – Это длится уже четыре месяца.

– Бентли, – в мольбе повысила чуть не до крика голос Гвиннет.

– Моя жена… Четыре месяца… – отрывисто проговорил он.

– Тише, прошу…

– Моя жена… – продолжил он. – Музеи… Тайком сбегала… И отправлялась в… – И, словно пробуя с ненавистью каждое слово на вкус, он передразнил ее: – В музей Виктории и Альберта… Развратничала… Моя старая мать бы…

Пройдя мимо него, я затворил дверь в холл. Не очень разумный поступок с моей стороны, если учесть, что курок револьвера по-прежнему оставался взведенным. Но разбуди шум из гостиной кого-то еще (Тэсс, например), вышло бы еще хуже.

– Я ненавижу эти твои глупости, мой дорогой, – в меру тихо ответила Гвиннет. – Не знаю, о чем уж ты там говоришь, но уверяю тебя, что никогда до сегодняшнего дня не видела мистера Моррисона.

Произнося последние слова, она чуть не плакала. Облик ее и тон свидетельствовали о неподдельной искренности. Так мог выглядеть только человек, оскорбленный до глубины души заведомой ложью. Я впечатлился бы, даже не зная истинной ситуации. Но к моему удивлению, впечатлился и Логан. Или у него имелись какие-то веские основания изобразить впечатленного.

– Никогда не видела, Гвинни? – неожиданно мягко переспросил он. – Тогда что ты здесь делаешь?

Она двинулась прочь от кабинета, так резко отдернув руку от круглой дверной ручки, словно ее ударило током. Логан насторожился:

– Ты заходила туда? Зачем? И что у тебя в руке?

– Не скажу.

– Позволь мне увидеть, Гвинни. Дай посмотреть.

– Не дам!

– Слушайте. – Я встал между ними. – Во-первых, тише, пожалуйста. А во-вторых, не ведите себя как сумасшедший. Она ничего не сделала.

Логан на миг затих. Возможно, что в глубине души не решался еще наброситься на жену. Но по все явственней набухавшим на его висках венам было видно: он разозлен, злость поднимается в нем с медленной неуклонностью, как ртуть в термометре, и ему только дай повод сорваться.

– Не вмешивайтесь-ка любезный, – сказал он мне, отворачиваясь, и опять отвернулся, когда я снова настойчиво встал перед ним. – Может быть, вы имеете к этому отношение, а может быть, нет. Но Гвинни имеет, и я имею, а потому разберусь по собственному разумению. Да уберетесь вы наконец у меня с дороги?

– Нет.

Логан кивнул. Аккуратно убрал в карман халата револьвер со все еще взведенным курком. Снова кивнул. И, движимый безрассудной яростью, набросился на меня, обдавая запахом пота и виски. Не успели, однако, мы обменяться ударами, как Гвиннет подняла руку и бросила мужу то, что в ней прятала. Крохотный предмет, ударившись о лацкан его халата, упал на ковер. Логан, чуть не споткнувшись о него, как бык о камень, замер. Огромный кулак его завис в воздухе. На лице застыло недоумение.

На ковре лежал ключик. Слишком маленький для ключа от двери, он подходил разве что для шкатулки с драгоценностями или для небольших часов.

– Что это? – пропыхтел Логан, потрясенный несоответствием своей ярости такой пустячной вещице.

– Ключ, – ответила Гвиннет.

– Сам вижу. Но ключ к чему?

– Не скажу, – ответила она.

Логан нагнулся, поднял ключик с земли и вытаращился на него, вертя в своей массивной ладони. О намерении подраться со мной, как, впрочем, и о моем присутствии, он, похоже, забыл. Его воспаленный разум оказался теперь целиком поглощен находкой.

– Не дразни меня, Гвинни, – произнес он почти умоляющим тоном. – Я в таком состоянии, что большинству своих слов отчета не отдаю, но прощаю тебя. Ты четыре месяца с кем-то встречалась, кто бы он ни был. Мне это известно, но готов забыть, если вернешься ко мне и станешь разумно себя вести, и у нас все наладится. Просто скажи мне, кто он? Кто там, внутри? – Он указал на дверь кабинета.

– Там никого нет. – Гвиннет открыла дверь кабинета и, протянув руку, включила свет. – Посмотри, дорогой, и сам убедишься.

Пробормотав что-то (готов присягнуть, извинительное), Логан прошел мимо посторонившейся Гвиннет внутрь. Она явно испытывала какие-то опасения – это угадывалось по вновь раскрасневшемуся лицу.

– Послушай-ка, дорогой, – запахнув поплотней пеньюар и положив руку на плечо мужа, произнесла она вкрадчивым голосом. – Можно я кое-что скажу тебе, прежде чем ты посмотришь? Ты не виноват. Ты плохо спишь по ночам…

Лучше было бы ей этого не говорить. Его вновь охватила злоба.

– Знаю, – грозно ответил он. – Ты дала мне сегодня двойную дозу снотворного.

Она стоически прикрыла глаза:

– Если тебе угодно, то так и считай, дорогой. Но пожалуйста, прежде чем тебе вздумается разносить дом и пугать людей этим отвратительным револьвером, послушай, что на самом деле произошло. Ты иногда бываешь ужасно глупым мальчиком. – Она открыла глаза. – Тебе ведь известно, что я никогда не встречала прежде мистера Моррисона.

(Он это знал. Каким образом, сказать не могу.)

– А произошло, значит, следующее! – воскликнула она, потрясая рукой. – Меня разбудил звук снизу. Громкий звук. Я побежала узнать, что случилось. То есть, видишь ли, у меня, наверное, не хватило бы смелости спуститься одной до первого этажа, но на лестнице неожиданно оказался мистер Моррисон. Встревоженный тем же самым звуком, он предложил мне спуститься с ним и проверить. Мы вместе как следует здесь все осмотрели, но откуда возник этот звук – не поняли. И я до сих пор не могу понять. Вот тебе вся правда.

Я невольно восхитился ею. Гвиннет Логан изложила свою многосоставную ложь с искренним взглядом до максимума широко раскрытых голубых глаз, ни на йоту притом не утратив своей укоризненной привлекательности.

– А вот про ключ я тебе не расскажу, – решительно тряхнула она головой. – Пусть это будет твоим наказанием. Но, дорогой, неужели ты ревнуешь к ключу? Чем он тебя тревожит, особенно после того, как про все остальное я рассказала тебе совершенную правду. – Взгляд ее голубых глаз переместился на меня. – Так ведь, мистер Моррисон?

(Ну и что остается делать, когда женщина вас поставила в подобное положение?)

– Именно так, – соврал я и немедленно пожалел об этом.

Инстинктивное опасение, что наш разговор слышим не только мы трое, заставило меня посмотреть на дверь, ведущую в холл. Я и раньше время от времени бдительно на нее поглядывал и все-таки упустил момент, когда она бесшумно приотворилась. Не более чем на фут, но зазор желтел включенным теперь в холле светом, а на косяке лежала правая рука, и не трудно было понять, что левая придерживает дверь.

Эта правая рука была мне знакома до формы пальцев и блеска розовых ногтей. Она принадлежала Тэсс, и я представил себе выражение ее лица не хуже, чем если бы видел перед собой.

Пальцы на косяке шевельнулись, сильней обхватили его, а затем исчезли. Дверь с мягким щелчком плотно закрылась. Чета Логанов, поглощенная собственными проблемами, вообще ничего не заметила.

– А теперь проверяй, совершила ли я что-то предосудительное, – сказала Гвиннет, посторонившись. – В кабинете никого нет.

Так и было.

Логан зашел, проверил. Убедился, что окна надежно заперты изнутри. Теперь его продолжал будоражить лишь ключ неизвестно к чему. Меня он тоже весьма озадачивал, но Логана гораздо сильнее. Ведь если ложь и недомолвки Гвиннет объяснялись всего-навсего романтизмом натуры, о коем как будто свидетельствовало задумчивое выражение ее глаз, то за ключиком этим определенно скрывалась тайна. Подходящий к нему замок в кабинете отсутствовал. И никто, даже призрачный, там не прятался.

Свет с потолка падал на коврики, застилавшие пол, на кирпичную кладку над каминной полкой, поблескивающие старинные пистолеты, письменный стол, пишущую машинку, стулья, книжные полки, радиограммофон, триптих и благородную модель корабля.

Логан все еще пребывал в полубезумии. От нас он старательно отворачивался. Фланелевый халат сидел косо на его плечах, кожаные шлепанцы поскрипывали. Он прошелся от письменного стола к камину. Гвиннет похлопала его ободряюще по плечу. На собственные ее плечи роскошным руном ниспадали каштановые волосы. Этим вечером Логан точно принял двойную порцию снотворного. Колени у него вдруг подогнулись, и, рухнув в кресло, он закрыл руками глаза.

Трагедия произошла на следующее утро сразу после завтрака.