Джудит услышала, как шумят сотрудники, еще до того, как вошла в помещение. Мужчины толпились вокруг заваленных бумагами столов, изучали фотографии и тексты и обсуждали макет следующего выпуска журнала – 32 страницы статей, написанных для американских военных и англоговорящих европейцев. Они сняли пиджаки и ослабили галстуки. В воздухе клубился сигаретный дым, затуманивающий обложки и развороты, висевшие на стенах.

Той осенью Weekend, глянцевый потомок американской военной газеты Stars and Stripes, произвел сенсацию, напечатав статью «Жив ли Гитлер?» с фотографией фюрера на обложке[221]. Немецкие власти еще не сняли запрет на изображение Гитлера в местных публикациях, поэтому появление Weekend в немецких киосках – немцы впервые с Дня Победы увидели лицо Гитлера – вызвало ажиотаж. Тот выпуск раскупили за один день.[222]

Летом 1948 года штаб Weekend переехал из Франкфурта в Париж: после денежной реформы в Германии печать и дистрибуция стали гораздо более доступными во Франции. Когда Джудит пришла в офис на собеседование, в нем еще не разобрали горы коробок, возвышавшиеся вдоль стен, а с потолка свисали голые лампочки[223]. Взволнованная Джудит стояла у двери дома № 416 на улице Сент-Оноре, прижимая к груди номер «Силоса», литературного журнала Беннингтона, который она редактировала. Она никогда не работала в редакции серьезного журнала, однако была готова убедить редакторов в том, что сможет им пригодиться.[224]

Стерлинг Лорд поприветствовал Джудит и провел ее в небольшой кабинет, в котором представил редактору Ричарду Эвану Джонсу по прозвищу Дик. Это был статный, широкоплечий мужчина крепкого телосложения с темными волосами и пронзительным взглядом голубых глаз. Он пожал Джудит руку и предложил ей сесть.

Она протянула Дику «Силос» и принялась молча ждать, пока он листал страницы. Впоследствии она сказала мне, что с удивлением увидела, как внимательно он его читает. Она нервно смотрела на стену. За столом Дика были прикреплены кнопками фотографии двух девочек. Дик отвлекся, поднял взгляд, ухмыльнулся и спросил: «Вы ведь умеете печатать?» Джудит помешкала: на самом деле она не умела, во всяком случае не быстро и не качественно, и она не умела печатать под диктовку. Но ей очень нужна была работа. «Да, конечно», – с легкостью солгала она. Дик захлопнул журнал и велел ей для начала прийти в пятницу, на следующий день, в девять утра[225]. Он сказал, что работы у них хватает.

Когда на следующее утро Джудит прибыла в Weekend, его сотрудники уже склонились над своими столами, зажав в зубах сигареты и яростно барабаня по клавишам печатных машинок. Дик не спеша представил девушку серьезным молодым людям в офисе. Там собрались выдающиеся таланты: журналисты Энди Руни и брат Дика, Расс Джонс, а также фотографы Ганс Губман и Тони Ваккаро. Дик объяснил Джудит устройство журнала и многочисленные задания, которые ей предстояло выполнять. В нем была неподдельная теплота, которая вызывала в Джудит желание угождать ему. Она думала о нем тем вечером, гуляя с Пьером, и на следующий день за обедом с Полом, после того как провела утро в офисе: в Weekend все работали по субботам[226]. Воскресенье тянулось бесконечно долго – Джудит не терпелось снова быть рядом с Диком Джонсом.

В понедельник утром Дик установил у себя в кабинете небольшой стол для Джудит. Она совершала телефонные звонки и занималась корректурой рекламных постеров, пытаясь не показывать своих никудышных навыков печатания. «Я ждала, пока он уйдет, чтобы исправить ошибки и начать заново», – смеясь, рассказывала мне Джудит. В тот день Дик пригласил ее на обед[227].

В небольшом бистро в переулке он заказал вино. Они просмотрели меню, и Дик спросил у официанта о boudin blanc. Тот описал блюдо как колбаски, начиненные сливками и черными трюфелями, которые обычно готовят на Рождество. Дик заказал порцию на двоих. «, который интересуется едой! Да еще и находит всякие ресторанчики и задает вопросы на ломаном французском», – рассказывала мне Джудит. Она была впечатлена.[228] Мужчина

Дик оказался разговорчив. За обедом он рассказал Джудит о своем детстве в семье сотрудников газет из среднего класса в Миннесоте[229]. Оба его родителя работали. Его отец Льюис был замкнутым и серьезным. Его мать Элизабет в детстве переболела полиомиелитом, но не позволяла этому замедлять ее темп. Она была бесконечно трудолюбивой, как в редакции, так и дома. Газеты были для Джонсов не просто работой, но стилем жизни. Дик рос под беспрестанные требования графика еженедельных публикаций. Он гонялся за историями, продавал рекламу и занимался набором текстов. Он также доставлял газеты, даже в лютые зимние морозы Миннесоты. По вечерам каждый четверг Дик и его младшие братья и сестра работали допоздна, чтобы сдать в печать свежий выпуск.

Дик поведал Джудит, что, когда в 1929 году произошел биржевой крах, он потерял свои скудные сбережения, а с ними – и надежду на учебу в колледже. Поэтому он занялся тем, что знал лучше всего. «Он был прирожденным журналистом и обожал задавать вопросы», – говорила мне Джудит. Но для Дика пытливость была не только профессиональным навыком. Джудит быстро осознала, что, лишившись с трудом заработанных денег, он «был намерен выучиться самостоятельно». Дик учился на практике и стремился трудиться в два раза больше, чтобы проявить себя. Джудит его открытость, любознательность и практический подход к работе казались необычайно искренними и очаровательными. «Я и без того не любила, когда кто-то заострял внимание на социальном классе, – призналась она мне. – А он так никогда не делал».

Дик рассказал Джудит о том, как они с братьями служили в армии во время войны. Самолет его брата Мака сбили в ходе битвы, и он погиб. Дик также рассказал о своей жене Барбаре и их дочерях Памеле и Бронвин. Пока семья жила в Германии, Барбара закрутила роман с коллегой мужа, Джоном Шарником. Она бросила Дика и увезла девочек обратно в Штаты. Джудит поняла, что на фотографиях в кабинете были дочери Дика и Барбары. По его лицу она видела, что их отсутствие причиняет ему боль. Пока они разговаривали и ели, в мире не было никого, кроме них. Вскоре Джудит влюбилась.

Отношения Дика и Джудит развивались быстро. Она поняла, что с Пьером «их разделяла целая пропасть». Его внимание никогда не было посвящено ей одной. «У него всегда было по три женщины на примете, – сказала она мне. – Иногда он звонил им, когда я находилась у него в квартире». Джудит была необходима преданность. «Я хотела найти хорошего мужчину, которого бы я по-настоящему любила и уважала». Все это она нашла в Дике.

Как она писала Саре Мур, он был «любопытным человеком. У него такой большой врожденный интеллект, превосходно ясный и живой ум. <…> Что я ценю в нем превыше всего, так это теплоту, человечность и заботливость»[230]. Еще она видела, что ему не хватает уверенности в себе и что он «тоже иногда страдает от ощущения провала – отчасти из-за своего первого брака, отчасти из-за нехватки легкости в общении с дерзкими и успешными людьми». Эти качества немного расстраивали ее, но в основном вызывали в ней нежность и симпатию. «Я просто хотела провести свою жизнь с этим человеком! Я очень быстро это ощутила», – призналась мне Джудит, все еще сияя при этих словах спустя много лет.

Вскоре Джудит и Дик были постоянно вместе, как на работе, так и вне ее. Но они больше не разделяли один кабинет. Почти сразу после того, как Джудит начала работать в Weekend, у журнала возникли финансовые трудности. Дик и Стерлинг были хорошими редакторами, но не дальновидными бизнесменами, и траты на выпуск еженедельного журнала вкупе с продажей рекламы оказались для них непосильными. К концу 1948 года Weekend не мог платить типографии. В середине февраля 1949 года Джудит напечатала официальное на вид письмо, якобы от «начальника штата», которое освобождало Ричарда Джонса и Стерлинга Лорда от их обязанностей «в силу приостановления деятельности журнала»[231]. Вся команда Weekend осталась без работы.

Дик и Джудит восприняли внезапную безработицу как шанс вывести свои отношения на новый уровень. В феврале 1949 года Джудит переехала к Дику и Стерлингу в дом № 80 на улице Лористон[232]. Помимо нее, в квартиру недавно заселился брат Дика и репортер Weekend Расс Джонс и их общий друг Макс. Это решение было как романтичным, так и практичным: аренда, разделенная на пятерых, стала очень дешевой, а ни у кого из них не было лишних денег.

Джудит понимала, что ее родители посчитают такое положение вещей непристойным. «Я знаю, что вам тяжело принять мысль о том, что мужчины и женщины живут под одной крышей, – писала она домой, – но с точки зрения финансов я просто не смогу жить одна»[233]. Мужчины также наняли кухарку. «А это означает, – добавила Джудит, предвкушая страхи Филлис, – что я для мальчиков готовить не буду». Джудит как нельзя кстати забыла упомянуть, что влюблена в одного из своих новых соседей и что он старше ее на девять лет, отец двух дочерей и до сих пор женат. Не раскрывая причины, она все же показывала свое приподнятое настроение. «Весна в Париже невероятно прекрасна», – писала Джудит. Она привязалась к Дику, а он не собирался покидать Францию. Но если Джудит хотела остаться в Париже, ей нужно было найти постоянную работу.

Низкие лучи послеполуденного солнца пробивались сквозь обнаженные ветви деревьев Булонского леса и освинцованные окна дома № 35 на улице де ля Фэзандри, заливая атласные обои золотом. Джудит сидела за массивным и изящным, но старым столом. Ее утренние задачи, как обычно, были простыми: разобраться с графиком босса, помочь ему спланировать вечеринки и так далее. Он ушел на совещания на весь день. Оставшись одна, Джудит долго обедала, а затем попивала «Дюбонне», сидя у камина. В тот зимний день было холодно. Это было в начале 1950 года.[234]

В марте 1949 года Кен Маккормик написал Джудит, что «Даблдей» собирается открыть офис в Европе и что Париж кажется ему подходящим местом[235]. Главный редактор внимательно наблюдал за тем, как аппетиты американских читателей перекочевали через Атлантический океан, и желал закрепиться на континенте. Он написал Джудит, что тем летом вернется во Францию и хотел бы увидеться с ней и узнать ее мнение.

1 июля Маккормик пригласил Джудит на ужин. К тому моменту уже было официально объявлено, что издательство открывает филиал в Париже. Маккормик рассказал Джудит, что назначил редактором и главным скаутом Фрэнсиса К. Прайса. Они подписали договор на аренду большой квартиры в XVI арондисмане[236][237], которая должна была стать штабом компании и одновременно служебным жильем Прайса. Ему выделили сумму на оплату прислуги и жалованье секретарши. Учитывая опыт Джудит в «Даблдее» и ее связи в Париже, Маккормик решил, что она будет идеальной кандидатурой для второй позиции. В конце октября, обустроившись, Прайс пригласил ее на встречу. Ему была нужна правая рука, а Джудит – работа. Они идеально подходили друг другу, и Прайс сразу же нанял ее.

«У меня простые, незатейливые (в основном секретарские) обязанности», – писала Джудит Саре Мур[238]. Прайс, по ее словам, был «высокомерным сукиным сыном», но у нее получалось с ним ладить. Терпеть Прайса взамен на стабильный заработок казалось нетрудным. К тому же у этой работы были и другие преимущества. Джудит четко осознавала, как ей повезло иметь доступ к различным ресурсам и литературному миру. «С небольшими нечестными усилиями», как выразилась сама Джудит, она использовала офис «Даблдея», чтобы создать свое литературное агентство – «Джудит Бейли и партнеры» (Judith Bailey and Associates).

По утрам она выполняла свои обязанности для «Даблдея», а днем занималась своими делами. Она пользовалась офисным телефоном и печатной машинкой и вела переписку с помощью чернил и бумаги издательства. «Эта затея с агентством, которую я только начала претворять в жизнь, – писала Джудит Фиби Пирс, редактору недолговечного литературного журнала Flair, в том месяце, когда начала работать в «Даблдее», – это на самом деле попытка разведать, чем здесь занимаются американские писатели, и, если я найду хорошие тексты, попытаться продать их как здесь, так и на рынке США». Джон Гантер подарил Джудит права на «Внутри США» (Inside U.S.A.): в 1947 году книга стала бестселлером в Штатах. Джудит пыталась найти для нее издателя во Франции, а также продать одно из стихотворений Рётке Пирс во Flair. Пока их с поэтом разделял континент и Атлантический океан, Джудит казалось, что она сможет придерживаться четких границ между их профессиональными и личными отношениями.[239]

Хотя «Даблдей» открыл филиал в Париже всего несколько месяцев назад, в издательство быстро стал поступать поток заявок. Однажды, направляясь на совещания, Прайс вывалил на стол Джудит кипу книг и рукописей и попросил написать для каждой письмо с отказом. Это был самотек – тексты, которые в надежде на публикацию по собственной инициативе присылали агенты и иностранные издатели. Прайс решил, что стопка на столе Джудит не годится для «Даблдея», и она принялась составлять вежливые отказы.

Вздохнув, она начала бесцельно листать кипу бумаг. Увидев книгу с фотографией юной девочки на обложке, она остановилась. Джудит поразила ее внешность: внушительный нос, копна темных волнистых волос и густые брови. Взгляд девочки был устремлен вверх, будто она что-то искала. Это был сигнальный экземпляр книги, которая должна была выйти на французском в конце весны в парижском издательстве «Кальман-Леви» (Calmann-Lévy)[240]. В «Даблдей» его прислали для потенциального перевода и публикации на английском. Джудит была заинтригована. Прайс должен был вернуться еще нескоро. Она знала, что времени у нее достаточно, поэтому взяла книгу, села в кресло у камина, поджала под себя ноги и принялась читать.

В книге от первого лица рассказывалось о жизни еврейской девочки, рожденной в Германии и выросшей в Нидерландах. В 1942 году, когда ей было 13 лет, она с родными и еще одной семьей переехала в потайные комнаты, располагавшиеся над офисом ее отца в Амстердаме. Там они прожили два года, скрываясь от нацистов. На тринадцатый день рождения, 12 июня 1942 года, девочка получила записную книжку в тканевой обложке в красно-белую клетку и начала вести в ней дневник. За стенами дома шла война, но в убежище разворачивалась будничная драма и протекала юность девочки. В дневнике она обращалась к Китти, своей вымышленной читательнице и подруге, и рассказывала ей о каждодневных происшествиях в их семье: о поступках своих родных, как нежных, так и жестоких, и о событиях ее взросления. Записи были одновременно проницательными и серьезными, озорными и своенравными.

28 марта 1944 года девочка слушала выступление Геррита Болькештейна, нидерландского министра образования, наук и искусств, по «Радио Орэндж» (Radio Orange), базирующейся в Лондоне вещательной службы нидерландского правительства в эмиграции. Болькештейн заявил, что после окончания войны правительство планирует собрать, отредактировать и опубликовать «все исторические материалы, связанные с этими годами». Если еврейский народ не расскажет историю войны сам, то кто-нибудь сделает это за него. «Историю нельзя писать, основываясь лишь на официальных записях и архивах. Чтобы наши потомки полностью осознали, что мы как народ вынесли и пережили за эти годы, мы должны собрать огромное количество материалов, описывающих повседневную жизнь. Только так мы отразим нашу борьбу за свободу в полном объеме»[241]. Он призвал всех слушателей внести свой вклад. Девочка перечитала свой дневник, теперь представляя, что однажды его могут опубликовать[242]. Как было бы забавно, писала она, если спустя много лет «мы, евреи, расскажем, как мы здесь жили, что ели и о чем разговаривали»[243].

В августе 1944 года девочку и ее семью нашли. Ее мать погибла в Освенциме в январе 1945 года, а девочка и ее сестра, которых перевели в Берген-Бельзен, умерли от тифа в марте, незадолго до освобождения лагеря. Выжил лишь их отец. Во время Холокоста были убиты шесть миллионов людей. Одной из них была Анна Франк, девочка на обложке книги и ее автор.

На тот момент Джудит знала очень мало о масштабе зверств, которые вытерпели евреи во время войны. Но доверительный и ясный тон Франк сделал чудовищность Холокоста более ужасающей и реальной. Ее книга имела историческую важность, и Джудит сразу же это поняла. Но ее захватил именно уникальный голос Анны. Джудит решила, что Прайс сошел с ума, раз отказался публиковать эту книгу.

Весь тот день Джудит провела, погрузившись в мир Франк. Услышав вечером поворот ключа в дверном замке, она подскочила с кресла ошарашенная и с затекшими ногами. Не выпуская книгу Франк из рук, она сказала Прайсу, что он должен отправить ее в штаб «Даблдея» в Нью-Йорке.

«Мы обязаны выпустить эту книгу», – сказала она.

Прайс, удивленный, что Джудит до сих пор на работе, пораженно спросил: «Эту книжку, написанную ребенком?»

Джудит не отступала и умоляла его передумать. Впоследствии она объяснила мне: «Фрэнку Прайсу нравились мои идеи, но он не давал мне слишком много свободы. Он попросил меня написать письмо с отказом, но я не смогла. Ему была нужна девочка на побегушках, а я оказалась слишком независимой». Прайс был раздражен и позабавлен. Он согласился рассмотреть дневник Анны Франк еще раз, перечитал его свежим взглядом и решил отправить его коллегам в «Даблдее» в Нью-Йорке. В сопутствующем письме он даже не упомянул Джудит.

У книги Анны Франк уже была своя история, до того как ее нашла Джудит. После того как Франков поймали, Мип Гиз и Беп Фоскёйл, женщины, которые помогали им скрываться, нашли дневник Анны и сохранили его. Когда Мип Гиз услышала, что Анна умерла, она отдала его Отто Франку. «Вот наследие вашей дочери Анны».

Отто был поражен. «Анна, которая предстала передо мной, сильно отличалась от дочери, которую я потерял. Я и не подозревал о глубине ее мыслей и чувств», – признался он[244]. Он начал рассматривать варианты публикации дневника. Его было непросто продать: по окончании войны издатели считали, что никто не захочет вспоминать о ней. Но, как оказалось, они ошибались. Отто нашел издателя, и в 1947 году дневник Анны Франк напечатали в Голландии. Первый тираж был скромным – чуть более 3000 экземпляров. К тому моменту, как в начале 1950 года книга попала к Джудит, ее перевели на французский и немецкий, и уже к концу года она была издана в этих странах.

Убедила «Даблдей» купить права на дневник Анны Франк статья американского писателя Мейера Левина, которая вышла почти одновременно с прибытием в Нью-Йорк письма Прайса, поощряющего публикацию книги. Тогда Левин жил на Лазурном Берегу Франции. Его жена Терешка Торрес услышала слухи о дневнике и купила ему экземпляр французского издания летом 1950 года. В ответ Мейер написал статью в журнал Congress Weekly об «отношении американских издателей к книгам о евреях»[245]. В ней он назвал язык Франк «изящным», «чистым и откровенным» и привел убедительные доводы для публикации книги в США.[246]

В начале марта 1951 года после длинных переговоров «Даблдей» согласился на условия Отто и гарантировал ему защиту прав на драматизацию дневника. Отец Анны настаивал на этом пункте и потому упустил шанс заключить контракт с другими американскими издательствами. Фрэнк Прайс и Отто Франк подписали договор о публикации дневника в апреле 1951 года.

В нью-йоркском офисе «Даблдея» дневник отдали Барбаре Циммерман, молодой еврейской женщине и одной из наименее опытных редакторов издательства[247]. Автором введения значилась Элеонора Рузвельт. В нем было написано: «Автор – юная девочка (молодежь ведь не боится говорить правду), и это один из самых мудрых и трогательных комментариев на тему войны и ее влияния на людей, которые я когда-либо читала». Имя первой леди добавило книге популярности, но многие полагают, что на самом деле введение к «Дневнику» написала Барбара Циммерман[248].

12 июня 1952 года, в день рождения Анны, «Даблдей» опубликовал книгу под названием «Анна Франк. Дневник юной девочки» (Anne Frank: The Diary of a Young Girl). Первый тираж был скромным – всего 5000 экземпляров. 15 июня Мейер Левин написал на книгу отзыв в The New York Times. Он объявил Франк «прирожденной писательницей», а дневник – «классикой»[249]. Его отзыв принес изданию «Даблдея» мгновенный успех: спустя несколько дней книгу отправили на допечатку[250]. Дневник Анны Франк, впоследствии переведенный более чем на 70 языков, продается до сих пор. Всего было продано более 30 миллионов экземпляров, что сделало дневник «самой популярной светской книгой в истории», по версии The New York Times, и издательским феноменом[251]. Джудит оказалась права.

Широкий резонанс публикации «Дневника Анны Франк» доказал силу индивидуальных голосов на фоне крупных политических процессов и сыграл важнейшую роль в очеловечивании опыта Холокоста. «Даблдей» воспользовался проницательностью и дерзостью Джудит, но не поделился с ней плодами книги: и Джудит, и ее действия были стерты из истории публикации дневника и его успеха. До тех пор пока спустя много лет «Дневник» не адаптировали для театра и Джудит не восстановила справедливость, никто не признавал ключевую роль, которую она сыграла в его судьбе.

В тот период, когда она убедила Прайса пересмотреть его отказ от «Дневника», у Джудит были другие заботы. Больше всего ее занимали свои амбиции, а не «Даблдея»[252]. К концу 1950 года она набралась немного опыта, продав пару статей и рассказов Дика. Она также заключила сделку о совместной с Диком редактуре нового издания «Даблдея» «Как экономить в Париже» (How to Save Money in Paris) (хотя в итоге на книге было указано лишь его имя). Работа над этой книгой вдохновила их написать свою. Писал в основном Дик, а Джудит разбиралась с правами. Они назвали книгу «Как жить в Париже почти без денег» (How to Live in Paris on Practically Nothing), которую Джудит продала в США[253]. Она также приобрела и продала права на перевод «Живите молодо, живите долго» (Vivez Jeune, Vivez Longtemps) американского нутрициолога и сторонника здорового питания Гейлорда Хаузера. Вскоре книга Хаузера заполонила витрины парижских книжных. Джудит полагала, что она особенно понравилась француженкам, потому что те всегда стремились оставаться стройными.

К тому моменту, как Джудит работала на Прайса год, он начал обращать на нее больше внимания. Он увеличил ее рабочий день и поднял зарплату на 10 000 франков, или 25 долларов в месяц. (Джудит куда больше нуждалась в деньгах, чем казалось, ведь с января 1950 года у Дика не было стабильного заработка.) «Говорю же – просто Ф. нужна компания, и ему не нравилось, что я ношусь туда-сюда и соревнуюсь с ним, поэтому он хочет, чтобы я сидела тут целыми днями», – писала Джудит домой[254]. Если повышение должно было усмирить независимые устремления Джудит, то план Фрэнсиса не сработал – она стала лишь еще более смелой.

Прайс «часто уезжал», писала Джудит Саре Мур в апреле 1951 года, и она оставалась одна[255]. Она начала использовать офис «Даблдея» для проведения вечеринок для друзей и клиентов, с которыми она надеялась заключить контракт. «Я могу устроить очень изысканный ужин, на котором гостей будут обслуживать двое слуг, а я буду заказывать марочные вина и расставлять цветы (и за все платит “Даблдей”)», – хвасталась она. Родителям она писала: «Я играю в политику на два фронта (вы всегда утверждали, что я была маленьким дипломатом!)», демонстрируя свою хитрость и предприимчивость[256]. Джудит с удовольствием использовала рабочую систему в своих целях, но еще большее удовлетворение приносили ей домашние приключения. «Должна признаться, – писала она Саре Мур в апреле 1951 года, – я лучше провожу время на своей крошечной кухне, и мы научились вполне неплохо готовить французские блюда. У нас ужасно приятная жизнь»[257].

В шестом часу Джудит вышла из автобуса, приехавшего из Парижа, и пошла в гору. Идти предстояло всего десять минут, но подъем был крутым. Она прошла квартал недавно построенных квартирных домов. Один из них так сильно напоминал тюрьму и выглядел таким огромным и излишне практичным, что был лишен каких-либо отличительных характеристик. Джудит он показался унылым. Но ее настроение упало ненадолго. Спустя несколько минут она увидела Дика, который, как и каждый день с начала весны, ждал ее в их любимом кафе. Дик встал, чтобы поцеловать ее, затем отодвинул для нее стул и заказал им по пиву. Они сидели на теплом солнце, и Джудит была рада находиться дома со своим возлюбленным в Сен-Клу.[258]

Весной 1949 года, вскоре после закрытия Weekend, компания в квартире на улице Лористон распалась. Стерлинг женился на своей девушке Доди, Расс отправился в вольное плавание, работать репортером, а Джудит и Дик принялись искать новое жилье. Они нашли дешевую комнату на бульваре Перейре, которую сдавала гречанка мадам Дамианос, чтобы сводить концы с концами[259]. Джудит и Дик ей понравились, и она разрешила им готовить на ее кухне. Удобства были минимальные: две конфорки и никакой духовки. У них также не было холодильника, но под окном располагалась garde-manger – металлический ящик, в котором еда оставалась холодной, если на улице было не слишком жарко. Дик и Джудит научились французскому образу жизни и стали по два раза в день, а то и чаще ходить на рынок в «la charcuterie, la boucherie или la poissonnière, épicerie, не говоря уже о la fromagerie и le marchand du vin», – писала впоследствии Джудит[260].[261]

К весне 1950 года после многих лет дефицита французские рынки вновь были переполнены товарами. Любую колбасу, трюфели, птицу, рыбу, салат и лук, которые бы пожелал парижанин, он мог найти на прилавках и витринах на улице дю Фобур-Сен-Дени. Однажды утром, стоя в очереди в boulangerie, Джудит услышала крики «Hourra! Hourra![262][263]» окружавших ее покупателей, которые передавали из рук в руки багет. Джудит в недоумении повернулась к стоявшей рядом женщине. «Мука белая! Она чистая!» – пояснила ей та с облегчением. Урожай пшеницы 1948 года выдался удачным, и наконец снова появилась белая мука, пропавшая на годы войны[264]. «Ну и ну, – подумала Джудит, – так радоваться хлебу насущному!»

Для них с Диком готовка дома стала общим приключением, но также способом экономить. Не будучи нигде официально устроенным, он мало зарабатывал, и, пока Джудит не подняли зарплату спустя год работы в «Даблдее», им едва хватало на жизнь. Они привыкли проявлять скромное любопытство в магазинах[265]. У мясника Джудит узнала, как готовить антрекот, в poissonnière получила совет, как обжаривать дораду. На кухне они с Диком применяли экономию и изобретательность, учась готовить потроха и другие дешевые куски мяса. Из костей и трав они готовили суп. Чаще всего по вечерам они ужинали вместе, сидя на краю кровати. Это была пора юности. Для Джудит она навсегда осталась золотой.

Дик и Джудит были довольны своей жизнью, но хотели найти отдельную квартиру, в которой могли бы принимать гостей. В конце осени 1950 года Джудит решила, что занимает надежное положение в «Даблдее», и они начали искать жилье. Квартиры непосредственно в Париже были немногочисленными и к тому же возмутительно дорогими, поэтому Дик и Джудит расширили область поиска. Они услышали про квартиру на другом берегу Сены в Сен-Клу, пригороде на холме со старинной архитектурой и большим величественным парком. Квартира в доме № 7 на улице Александра Кутюро была полностью обставлена, а кухня – хорошо оборудована. За 30 долларов в месяц в аренду были включены постельное белье и горячая вода. Но лучше всего оказалась огромная крыша на седьмом этаже, с которой открывался панорамный вид на Париж. «Там можно ставить шезлонги, – с восхищением писала Джудит домой. – Я представляю, как сушу там волосы на солнце или подаю “Томов Коллинзов” гостям за ужином. Не правда ли, безумие?»[266][267]

В предыдущей квартире Джудит и Дик едва помещались на крошечной кухне. Но в Сен-Клу они готовили плечом к плечу, хоть и в очень разных стилях. Дик экспериментировал, и, готовя с ним, Джудит тоже стала более отважной. «Думаю, зачастую мужчины меньше тревожатся, – сказала она мне. – Они не так переживают из-за того, что могут допустить ошибку. Мне это нравится». Джудит имела склонность уговаривать и исправлять, но вскоре поняла, что Дика это раздражает. «Тогда делай сама!» – говорил он, если она вмешивалась. «Я прикусывала язык, когда он швырял что-нибудь на раскаленную сковородку, из-под которой вырывались языки пламени! Я очень сознательно пыталась не командовать им», – рассказала мне Джудит. Она научилась тонко намекать так, чтобы Дик подумал, будто идея принадлежит ему. Это был искусный дипломатический трюк, который на долгие годы вперед определил ее подход к семейной жизни и работе.

На Рождество 1950 года Джудит и Дик пригласили своих самых близких друзей, семью Рот, чтобы обмыть новую квартиру. Джудит познакомилась с Беттиной весной 1949 года между закрытием Weekend и устройством в «Даблдей», пока работала на «одного потрясающего американца» по фамилии Роджерс, «хитреца, который успевал везде и всюду»[268]. Как-то вечером, когда Джудит с Диком жили в общей квартире, она пригласила Беттину и ее мужа Жака, переживших Холокост, на ужин. Пары сразу поладили.

Для рождественского ужина Джудит и Дик решили приготовить гуся[269]. Не имея много денег, они пошли на рынок под открытым небом и сбили цену на птицу, которую затем привезли домой на метро и автобусе. Однако когда они начали ее ощипывать, то с удивлением обнаружили, насколько неохотно поддаются перья. Джудит вспомнила свой удручающий опыт в Беннингтоне, где она ощипывала кур, но на этот раз она была полна энтузиазма. Они с Диком наполнили ванну кипятком из чайников и ошпаривали птицу до тех пор, пока та не потеряла все оперение. Наконец они отправили гуся жариться в духовку вместе с каштанами, дешевыми, как капуста. Ужин удался на славу. После того как пары завершили свой пир, осталось еще довольно много гусиного жира и мяса, из которых на следующий день Джудит и Дик сделали кассуле.

Джудит наслаждалась домашней жизнью с Диком. К началу 1951 года, казалось, и на работе все налаживалось. Но обстановка в Париже накалялась. Сталин жаждал власти, а Германия оставалась оспариваемой территорией. С тех пор как в мае 1949 года ее разделили пополам – на демократическую Западную Германию и подвластную СССР Восточную Германию, – Франция, западная соседка государства, ощущала на себе давление.

В конце 1950 года родители Джудит писали, что боятся, что СССР в любой момент может объявить войну Западной Европе. Филлис и Монти беспокойно настаивали на том, чтобы дочь вернулась домой в Нью-Йорк. Накануне Рождества Джудит ответила: «Я была бы готова подумать об этом, если бы меня сейчас ничего здесь не удерживало. Однако на следующие несколько месяцев на мои плечи ляжет ответственность за весь офис “Даблдея” в Париже. Пока я буду работать на издательство, оно в некотором смысле будет нести ответственность за меня. Если мне понадобится срочно уехать отсюда, я совершенно не сомневаюсь, что его связи принесут результаты»[270]. Джудит умоляла родителей поддержать ее решение остаться. «Возможно, окажется, что боги настроены против нас, но хотя бы вы будьте на нашей стороне», – писала она.

Однако на самом деле Дик и Джудит уже решили вернуться в Штаты. Дик скучал по дочерям: он и так упустил слишком много и хотел стать частью их жизни. Более того, в ответ на пропаганду США (финансовое вмешательство, замаскированное под помощь), направленную на внедрение капиталистического проекта страны в послевоенной Франции, росли антиамериканские настроения. Джудит рассказывала мне, что когда она прибыла в Париж в 1948 году, то увидела на улице Сен-Клод плакат с надписью «Американцы, добро пожаловать». Но к весне 1951 года на нем уже было написано: «Американцы, уезжайте домой». Все указывало на то, что пора было возвращаться. Перед ними стояло лишь одно препятствие: Джудит, наплевавшая в Париже на многие условности, отказывалась ехать в Штаты с Диком не расписавшись. Прежде чем они могли связать себя узами брака, Дику нужно было развестись.

Его жена Барбара согласилась, и в начале 1950 года они подали документы на развод. Но в Париже процесс двигался мучительно долго. Родители Джудит предложили деньги и помощь, чтобы его облегчить. К тому моменту они уже всё знали о Дике (хоть и не подозревали о том, что пара живет в одной квартире и спит в одной постели). В июне 1949 года Филлис отправилась в Париж со своей золовкой, чтобы проверить, как поживает ее дочь. Джудит познакомила их с Диком в ресторане, и вечером он отправил в отель Филлис букет цветов с запиской, в которой говорилось: «От мужчины, который женится на вашей дочери». Дик Филлис не понравился. «Думаю, он был для нее слегка экстравагантным», – рассказала мне Джудит. Однако, несмотря на неодобрение, в критической ситуации для Филлис главным была безопасность дочери. Бейли хотели, чтобы Джудит улетела сразу домой, а Дик – на Виргинские острова, где он мог быстрее и менее заметно подать документы на развод, как кузина Джудит, Джейн. Но Джудит переживала, что если они примут помощь Монти и Филлис, то Дик будет чувствовать себя в долгу перед ее родителями[271]. Она считала, что это было бы ужасным началом новой главы их совместной жизни.

Наконец в середине июля им сообщили, что развод одобрен и бумаги будут подписаны осенью. Официальные документы прибыли 8 октября, но пара по-прежнему не могла пожениться: по законодательству Франции между разводом и следующим бракосочетанием должно было пройти минимум девять месяцев, чтобы сохранить репутацию женщины и потенциального ребенка. Потому Дик и Джудит уехали в Вену.

Свидетелями были брат Дика, Расс, и его сестра Гвен, оба работавшие журналистами в австрийской столице. Расписались молодожены 22 октября 1951 года. Джудит выглядела сногсшибательно грациозной в сделанной на заказ имитации Диора – черном бархатном платье с узкой талией и глубоким декольте. На ней также были длинные черные перчатки, стильная черная шляпка, черные туфли и черная накидка на плечах. Длинные волосы она заколола в пучок. Образ дополняли нитка жемчуга и хрупкая белая орхидея на груди. Дик надел костюм, галстук и тренч.

В поезде на обратном пути во Францию Джудит делилась с домашними счастливой новостью: «Дражайшие мои, пишу по пути обратно в Париж. Сегодня утром у нас была крайне прелестная скромная свадебная церемония, полностью проведенная на немецком. Дж. Б. (теперь Дж. Б. Дж.) <…> Мы уже отметили бутылкой шампанского. Жалко, что вы не смогли быть с нами. Нам не терпится с вами увидеться. С любовью от нас обоих, Джудит»[272]. Три дня спустя Дик улетел из Парижа на рейсе «Эйр Франс» (Air France). В Штатах его ждали родители, которые приехали встречать его из Миннесоты в Бостон. Вместе они навестили дочерей и бывшую жену Дика в Кембридже. Чуть позже Джудит последовала за ним по морю на пароходе «Мавритания» (Mauretania). Она понятия не имела, что ее ждет, поскольку не была в Штатах более трех лет, однако с полученным в Париже опытом она была готова столкнуться с неизвестностью.