Ранним летним вечером Джудит и Сара открыли окна такси, отъезжая от Северного вокзала (Gare du Nord) на улицы Парижа. Девушки с широко раскрытыми глазами смотрели на проносившиеся мимо сады, фонтан в саду Пале-Рояля (Jardin du Palais Royal) и обширный, усеянный статуями сад Тюильри (Jardin des Tuileries). На улицах Лез Аль (Les Halles) валялись капустные листья и луковая шелуха, забытые кем-то ящики и корзины. Утром на многовековом рынке снова должна была подняться суматоха, но пока вокруг стояла тишина. Такси миновало вычурный фасад музея Лувра (Musée du Louvre), пересекло Сену по узкому мосту и подъехало к отелю во дворце Орсэ[159][160] (Hôtel Palais d’Orsay), две часовые башни которого выходили на реку.

Джудит заплатила водителю, по-туристически неловко произнеся «Мерси!». Внутри над окруженной колоннами внушительной лестницей висели люстры, освещавшие мраморные стены. В вестибюле гудели носильщики и швейцары, смеявшиеся и флиртовавшие друг с другом мужчины в галстуках и женщины в шелках с бокалами в руках. Джудит будто пронзили стрелой. На дворе стояло 16 июня 1948 года, и в Париже была полночь.

Париж освободили в августе 1944 года, однако даже после этого его жителям приходилось туго: освобождение положило конец нацистской оккупации, но не вернуло французам отопление, мясо на столах или прежний вес[161]. «Парижане, которые надеялись наполниться не только свободой, до сих пор недоедают», – сообщала из Франции американская писательница Дженет Флэннер[162]. После окончания войны система продовольственных карточек действовала еще много лет. Город был разрушен бомбардировками, и его инфраструктура пребывала в руинах.

Парижу довоенных лет не суждено было вернуться. Однако после стольких напряженных лет в воздухе ощущалось облегчение, а среди молодежи – безудержный гедонизм. Алкоголь лился рекой, и французские женщины ездили на велосипедах в лоскутных юбках, которые были настолько короткими из-за нехватки тканей, что «щедро открывали розовые бедра»[163]. В феврале 1947 года Кристиан Диор представил на улицах города свой «новый облик» (New Look): наряды с затянутой талией и подчеркнутыми изгибами из десятков метров лучших тканей. Многие смотрели на это в ужасе: после долгих лет экономии высокая мода казалась насмешкой над патриотической бережливостью, а также чем-то антифеминистским. «Мода – это ширма, которую наивным женщинам навязывают деспоты, – сострила одна писательница левого берега Парижа. – Я предпочитаю простые голубые джинсы!»[164] На рынке на улице Лепик истерзанные войной женщины сорвали платье с одной из моделей Диора в знак протеста. Но Джудит французская женственность, какое бы сопротивление она ни вызывала, казалась освежающе открытой, дерзкой и свободной. «Я чрезвычайно восхищалась французами, – призналась мне она. – И я обожала их женщин».[165]

В мае 1948 года впервые с начала войны собор Парижской Богоматери, Сент-Шапель и площадь Согласия снова озарились светом, вернув городу его привычное сияние. Тем летом, когда в Париж приехали Джудит и Сара, в нем побывало больше американских туристов, чем в любом другом году с 1929-го, – всего около 100 000 человек[166]. С собой они привезли мощь американского доллара и склонность к тратам, которые были столь же важны для французской экономики, как стройматериалы для плана Маршалла. «Нас приняли с распростертыми объятиями», – рассказывала мне Джудит. В Париже настал период надежды. Системы снабжения работали медленно, однако новые идеи свободно перетекали из истока в Сен-Жермен-де-Пре[167][168] на север[169].

Проведя первую ночь в люксовом отеле во дворце Орсэ, Джудит и Сара переехали в более скромный «Монталембер» (Hôtel Montalembert) на левом берегу и поспешили найти места за столиками кафе на бульваре Сен-Жермен[170]. «Кафе де Флор» (Café de Flore) и «Два маго» (Les Deux Magots) кишели писателями с ручками наготове. Молодая Симона де Бовуар годами по утрам работала на втором этаже «Кафе де Флор»[171]. В 1941 году она привела туда своего возлюбленного Жана-Поля Сартра, после того как его выпустили из немецкого лагеря для военнопленных. Эти двое стали завсегдатаями кафе, а первый этаж занимали Морис Мерло-Понти[172][173] и Камю. Неподалеку располагались издательства «Галлимар» (Gallimard) и «Сёй» (Seuil). Сен-Жермен был эпицентром послевоенного литературного сообщества Парижа, и Джудит хотела познакомиться с ним лично.

Вооружившись рекомендательными письмами Кёстлера, она сначала попыталась связаться с Сартром, но тот не ответил. Камю, по словам Джудит, «не было в городе». Но она не унывала: отыскав Стюарта Гилберта, британского ученого, который первым перевел «Постороннего» (L’Étranger) Камю на английский, она сходила с ним пообедать. Вскоре ее график был забит встречами с писателями, пусть в основном и американскими, а не французскими. После войны в город вернулись американские творческие деятели, которые покинули его во время оккупации. Джудит пила коктейли с Робертом Лоури, ветераном и литературным вундеркиндом родом из Цинциннати, и Джеком Вандеркуком, бывшим мужем ее кузины Джейн, который заехал в Париж в ходе репортерского задания. Тем летом там также гостили Кен Маккормик и Гор Видал. Последний прибыл в Европу, чтобы сбежать от скандала, вызванного публикацией его нового романа «Город и столп» (The City and the Pillar), в котором он признался, что он гей[174]. Сначала он отправился в Рим, где, как он слышал, мужчины могли флиртовать друг с другом более открыто[175]. Там он подружился с Теннесси Уильямсом. К июлю 1948 года они обосновались в Париже.[176]

Джудит столкнулась с Видалом на улице, и вскоре он познакомил ее с Уильямсом, чей «Трамвай “Желание”» она так обожала[177]. Драматург был социальным магнитом, который тем летом притягивал не только Видала, но и писателя Кристофера Ишервуда, а также композитора и писателя Пола Боулза[178]. Британский издатель Видала, Джон Леманн, пересек Ла-Манш, чтобы познакомиться с новыми американскими авторами, что в тот момент было легче сделать в Париже, чем в Нью-Йорке. Проездом там же оказался Трумен Капоте, щеголявший кольцом с аметистом, которое, по его словам, ему подарил Андре Жид, французский писатель и обладатель Нобелевской премии 1947 года[179]. Капоте и Уильямс обедали в «Двух маго» с их общим другом Джонни Николсоном и познакомили того с Видалом[180]. Неудивительно, что нью-йоркское литературное сообщество казалось таким скучным, думала Джудит, – все интересные люди находились во Франции. Эти мужчины развлекали, кормили, поили Джудит и заводили ей новые знакомства. Но наибольшее влияние на нее оказала молодая француженка.[181]

С помощью письма Кёстлера Джудит связалась с Мальро. Но французский писатель, борец за свободу и бывший министр информации, был занят работой над «Голосами тишины» (Les Voix du silence), трехтомным сборником эссе на тему искусства, и поэтому передал Джудит своей пресс-секретарше Брижитт Фриан, которая как раз собиралась на ужин с друзьями и пригласила девушку с собой[182].[183]

Фриан была активным членом французского Сопротивления. Ее схватило гестапо, и, когда она пыталась бежать, в нее стреляли; во Френе, второй по размеру во Франции тюрьме, ее пытали, а затем послали на север, в Равенсбрюк, единственный немецкий концентрационный лагерь, предназначенный исключительно для женщин. После освобождения она вернулась в Париж и начала работать с Мальро. Фриан по-прежнему регулярно встречалась со своими единомышленниками. «Каждую пятницу они собирались в баре, – рассказывала мне Джудит, – чтобы обмениваться воспоминаниями и историями».

В тот вечер Фриан познакомила с ними Джудит. Один из них привлек особое внимание девушки[184]. Его звали Пьер Сериа. С помощью своего ломаного французского Джудит немного с ним поболтала. Она похвалила вкусную еду, а он рассказал о компании кинохроники Gaumont Actualités, где он работал, с тех пор как закончилась война. Джудит сразу поняла, что эти люди отличаются от тех, с кем она была знакома у себя на родине. Фриан, Сериа и их друзья ясно смотрели на мир. Их идеалы остались неизменными, но война лишила их всяческой наивности. Они любопытствовали. Читали. Спорили. Их жажда идей казалась неутолимой. Они выглядели такими. Она знала, что не зря приехала в Париж. «Что ж, – сказала она мне спустя несколько десятилетий, – мой мир расширился!»[185] живыми

Тем головокружительным летом писатели и любовники были повсюду. Дневные часы Джудит проводила в компании литераторов, а по вечерам и выходным встречалась с Пьером Сериа. На первом свидании он заехал за ней на «Симке» (Simca) quatre-chevaux, «Бар Джимми» (Jimmy’s Bar) в Сен-Жермене. Клубы левого берега Парижа привлекали лучших исполнителей румбы, бибопа и джаза[186]. Майлз Дэвис, Чарли Паркер и Дюк Эллингтон играли в них перед толпами «безродной и слегка политизированной молодежи»[187]. Джудит и Пьер танцевали, пока у них не подкосились ноги. Спустя несколько дней Джудит и Сара поехали на поезде в Нормандию, чтобы посмотреть Мон-Сен-Мишель[188][189] с корзинкой, полной хлеба, сыра, фруктов и вина, и отвез ее за город, в Версальский дворец (Château de Versailles)[190]. Вечером он повел ее ужинать на Монмартр, а затем в подпольный cave à musique, где Джудит впервые попробовала sole meunière[191][192]. На следующий день Сара вернулась в Париж, а Джудит встретилась в долине Луары с Пьером, который настаивал на том, чтобы она увидела замок Шенонсо (Château de Chenonceau). Он отвел ее пообедать в небольшом auberge[193][194][195]. Спустя несколько дней Пьер приготовил для нее это блюдо в своей квартире. Для Джудит не готовил еще ни один мужчина. Более того, она не знала ни одного мужчину, который бы в принципе готовил дома.

Парижская кухня Пьера была крошечной, едва вмещала двух человек и оказалась гораздо проще, чем кухня родителей Джудит в Нью-Йорке. Но Пьер превосходно готовил – он был спонтанным, уверенным в себе и ловким, – и Джудит многому научилась, просто наблюдая за ним и задавая вопросы. Пьер показал ей, как нагревать сливочное масло до нужной температуры, наполняя воздух его ореховым ароматом, как чистить нежную рыбу и делать из нее филе и как в самом конце выдавливать на нее citron. (Пьер не знал ни слова по-английски, а Джудит, хоть и изучала французский в старшей школе и относительно легко на нем читала, большей части разговорного языка обучилась на cuisine[196][197].) Их приемы пищи были долгими и чувственными. Они всегда пили вино. Джудит поняла, что еда может быть очень соблазнительной и лучшей формой прелюдии.

Джудит ощущала, что границы ее жизни раздвигаются. «Париж такой чудесный город, – писала она домой. – По вечерам мы сидим в кафе, едим в небольших и всегда хороших ресторанчиках, а потом иногда танцуем. Ни у кого нет больших денег. Никто много не пьет, кроме вина. Это первое место (не пугайтесь), в котором я бы правда хотела задержаться и работать»[198]. Джудит не провела в Городе огней и двух месяцев, но уже чувствовала, как сильно изменилась. В Париже все казалось возможным и новым. По мере приближения даты отъезда в Нью-Йорк у нее возникло желание остаться.

Однажды теплым августовским днем Джудит бродила по саду Тюильри[199]. Из-за солнца и выпитого за обедом вина ее клонило в сон. Она нашла свободную скамейку, повесила сумочку на спинку и положила на колени книгу. Она немного почитала, время от времени поднимая взгляд, чтобы полюбоваться окружением. Прежде чем покинуть Тюильри, Джудит вскинула лицо к солнцу и закрыла глаза под теплыми лучами, пробуждаясь от дремы. Затем она встала, сунула книгу под мышку и ушла. Только пройдя несколько кварталов, она вспомнила, что оставила на скамейке сумочку. Джудит поспешила вернуться, но к тому моменту сумочка со всем ее содержимым – дорожными чеками, паспортом и обратным билетом – исчезла. «Во мне что-то переломилось, – призналась мне Джудит. – Я увидела мир по-другому».

Три недели спустя Джудит сидела в обшарпанном вестибюле отеля «Лено» (Hôtel Lenox) в доме № 9 на улице Университе, где она жила, с тех пор как Сара уплыла в Нью-Йорк. После того как она потеряла сумочку, родители отправили ей денег на то время, пока она не получит новый паспорт. «Дражайшие мои, – начиналось письмо Джудит домой, – уверена, вы уже догадывались о том, какой вопрос давно меня занимает – стоит ли мне остаться здесь на весь год?»[200] Медленная работа посольства дала ей время на раздумья. Что, если потеря паспорта и обратного билета были не случайностью, но зна́ком? «Возможно, это дело рук провидения, – писала Джудит, – и мне было суждено остаться».

Джудит поспевала за Пьером, который широкими шагами ходил между рыночных палаток. Он заехал за ней в шесть утра: им нужно было попасть на рынок, до того как все лучшие продукты раскупят. Джудит завороженно наблюдала за тем, как Пьер нажимает пальцем на бок рыбы. Он объяснил, что если бок расправится, то ça va bien, а если на нем останется вмятина, то рыба несвежая. Пьер выбрал несколько фунтов rascasse, grondin, dorade, turbot и merlan, – усмехнулся Пьер, – это только для супа». Затем они купили еще не освежеванных кроликов, висящих на крюках, и зелень – чабер, лук-шалот, фенхель и лук-порей, которые до сих пор были для Джудит в новинку. Они готовились к дебютному ужину организованного экспромтом клуба, в котором Джудит должна была выполнять роль су-шефа. Его запланировали спонтанно, под действием необузданной вседозволенности и фантазии, которые вызывал в молодежи послевоенный Париж. Но Джудит все еще точно не знала, что войдет в меню.[201][202], и каждую рыбину аккуратно упаковали в газеты. «Основным блюдом на ужин будет рыба?» – спросила Джудит. «Non, non, non[203]

Все началось ранее тем летом, когда Джудит столкнулась со своим знакомым из Нью-Йорка, Полом Чэпином, в офисе «Американ Экспресс» (American Express) на улице Скриб, популярном месте встречи среди молодых американцев за границей. Джудит и Пол познакомились в предыдущем году, когда тот стажировался в «Даблдее» во время каникул в Бард-колледже (Bard College). Он, как и Джудит, приехал в Париж отдыхать и решил остаться и отучиться третий курс в Сорбонне. Он пригласил ее на обед, а затем, не насытившись Джудит, на ужин в квартиру своей тети, где он жил.[204]

Тетей Пола была Маргерит Каэтани (в девичестве Чэпин), княгиня Бассиано и герцогиня Сермонеты[205]. Она родилась в обеспеченной семье из Коннектикута и в юном возрасте потеряла сначала мать, а затем и отца. В молодости она приехала в Париж изучать оперу и вышла замуж за итальянского аристократа. Каэтани купили роскошную квартиру в доме № 4 на улице дю Сирк и часто принимали у себя художников и писателей. Однако княгиня была не только покровительницей искусств, но и издательницей. В 1948 году она основала авангардный литературный журнал «Темные мастерские» (Botteghe oscure), в котором публиковались работы таких авторов, как Эдвард Эстлинг Каммингс, Марианна Мур, Мальро и Сартр. К тому моменту, как в их квартире обосновался Пол, Каэтани переехали в замок князя в его родной Италии. Их парижская квартира пустовала, не считая одной комнаты, которую княгиня сдавала ведущему затворнический образ жизни художнику-модернисту Бальтюсу.[206]

На хорошо оборудованной французской кухне Каэтани Пол приготовил для Джудит спагетти. Ей это показалось милым, но дилетантским и несуразным жестом. На стропилах сверкало столько изумительных медных кухонных принадлежностей, а он всего лишь сварил ей макароны. Ни этот ужин, ни сам Пол не могли сравниться с Пьером и его cuisine française. Однако Джудит стала часто ужинать у Пола, который приглашал к себе разные компании. Иногда она применяла полученные от Пьера знания на практике и сама готовила.[207]

Джудит нравилось общаться с Полом, но он не интересовал ее в романтическом плане так, как она его. Однако после того, как она потеряла сумочку, Пол сделал ей предложение, от которого она не смогла отказаться, – переехать к нему и не платить аренду.

Прежде чем принять решение, Джудит написала домой по поводу «мальчика из Барда» и его идеи о сожительстве[208]. В доме № 4 на улице дю Сирк часто собиралась отличная компания друзей, объясняла Джудит, и «обычно меня приглашают в качестве повара. Вчера, например, я приготовила вполне утонченный ужин». «Но самое главное – это то, что я здесь потрясающе счастлива, – продолжала она. – Почему-то меня ничто не тянет в Нью-Йорк. [Там] так суматошно и очень легко потеряться. Здесь же все гораздо проще, люди меньше стесняются, и можно выстроить себя как личность. И я правда обожаю французов – они умеют так прекрасно жить». Она написала, что начала искать работу и «если ничего не выйдет», то, возможно, откроет там «небольшой ресторанчик».

«Личность», «ресторанчик», «повар»! Филлис пришла в ужас. Они с Монти отправили Джудит телеграмму, в которой просили дочь немедленно вернуться. Она ответила, но адресовала письмо только Монти, надеясь на его сочувствие. «Я закинула столько удочек, что просто не могу потерпеть неудачу. Я не умру от голода, поскольку всегда могу подать документы в посольство – в этом меня убедили, – писала она. – Возможно, я рискую и окажусь не в таком приятном положении, как в “Даблдее”, но рисковать необходимо, ведь у этого столько преимуществ. В любом случае я отважная девушка. Не волнуйся. Очень тебя люблю»[209]. В субботу, 2 октября, Джудит собрала вещи и перевезла их с левого берега Сены на правый, в дом № 4 на улице дю Сирк.

Джудит с легкостью привыкла к новому месту и взялась за поиски работы. С августа она выполняла разные поручения для Людвига Бемельманса, автора и иллюстратора «Мадлен» (Madeline), а также по нескольку дней помогала разным писателям и издателям[210]. Платили немного, но Джудит считала, что подобные связи очень помогут ее «престижу». Она даже позвонила в офис журнала Vogue, надеясь, что сможет попробовать себя в качестве модели. Ей не нужно было зарабатывать много, ведь с жильем она уже разобралась.

Идея основать «Кружок на улице дю Сирк» (Cercle Rue du Cirque) зародилась в шутку[211]. Джудит и Пол считали, что не используют весь потенциал квартиры Каэтани. В ней было «столько комнат, такая большая кухня, гостиная с такими высокими потолками и изящным дизайном, что нам было жалко не закатывать в ней настоящие вечеринки», – впоследствии писала Джудит. Они с Полом подумали, что смогут заработать себе на пропитание, кормя других людей – превратив квартиру в нечто вроде гибрида между рестораном и салоном. Подобная деятельность на дому была запрещена, но ни Джудит, ни Пола не смущали юридические ограничения. У них уже было помещение и достаточно денег, чтобы покрыть траты на еду. Им нужен был лишь повар, и Джудит прекрасно знала, кого попросить. Поэтому утром в среду, 6 октября, она спорила с Пьером, который выбрал бутылку дорогого бургундского вина, но не для того, чтобы его пить, а чтобы мариновать в нем мясо на ужин. Джудит надеялась, что мартини будут хорошо продаваться. Им с Полом пришлось бы поднять цену на напитки, если они хотели выйти в ноль.

Вернувшись в квартиру, Пьер дал Джудит и Полу инструкции, какие продукты почистить и нарезать, и ушел на работу. Пока гора овощей росла, Джудит все больше волновалась. Но Пьер, как и обещал, вернулся в обеденный перерыв, повязал фартук и принялся за работу. Он мастерски разделал кроликов и поставил на плиту огромный котел с водой и приправами, чтобы отварить рыбу. Когда та была готова, Пьер показал своим ученикам, как протереть ее через тканевое сито. Затем шеф-повар снова ушел, предоставив доделывать ужин своим подмастерьям.

Пол целый день расставлял в салоне столики и тренировался носить поднос, а Джудит держала фронт на кухне. У нее болели пальцы от того, что она резала по-французски стручковую фасоль, и ныли руки, по локоть облепленные рыбной мякотью. Джудит не ожидала такого объема работы, но ее подбадривали восторг от обучения и чувственность труда. Ее разрумянившиеся от усилий щеки были усеяны кусочками трав, и она веселилась на славу. Она не чувствовала того недовольства, которое испытывала, выращивая и перерабатывая продукты на ферме в Беннингтоне. На той парижской кухне она вся светилась.[212]

Пьер вернулся с работы, туго завязал на талии фартук и принялся доделывать блюда, ингредиенты для которых весь день готовили Джудит и Пол. Когда в семь часов позвонили в дверь, дом № 4 на улице дю Сирк был залит огнем свечей. Пол побежал встречать первых гостей: американскую певицу, которая выступала в отеле «Л’Эглон» (Hôtel L’Aiglon), и пятерых ее подруг, работавших над планом Маршалла. Вернувшиеся в Париж Джон и Джейн Гантер заняли столик у камина. Вскоре Джудит услышала звяканье бокалов с мартини и раскаты смеха. Прибыли еще гости, а затем еще.

Стрелки часов стремились к десяти, когда Пол наконец вынес подносы с супом. Пока Пьер заканчивал готовить кролика, Джудит выскользнула в коридор, заглянула в столовую и услышала восторженные похвалы их трапезе. Приободрившись, она вернулась на кухню и стала взбивать яичные желтки, марсалу и сахар для сабайона, а Пьер ушел в салон с коктейлем в руке.[213]

Спустя несколько часов Джудит наконец вышла встретить своих гостей, которые попивали вино и курили. Джон Гантер, задремавший, пока Джейн обсуждала с Пьером политику, открыл глаза и спросил у Джудит: «Когда ты откроешь свой ресторан в Нью-Йорке?»

Ночью Джудит и Пол рухнули на свои постели, махнув рукой на горы грязной посуды. На следующее утро они проснулись от телефонного звонка. «Наши новоиспеченные завсегдатаи, – писала впоследствии Джудит, – уже пытались забронировать столик на вечер».

Джудит распределила все столики и занялась своими делами. Но когда вечером она позвонила Пьеру, чтобы рассказать о том, как гости требовали их на бис, и обсудить потенциальное меню, он сказал, что уезжает из города по работе. Джудит это не смутило. «Tant pis, – сказала она впоследствии о том, как они с Полом лишились своего шеф-повара. – Значит, готовить предстояло мне».[214]

Певица из «Л’Эглона» вернулась, но на этот раз со свитой обожателей, для которых, как писала Джудит, «тысяча франков за ужин – это гроши»[215]. Женщины, работавшие над планом Маршалла, тоже пришли, как и шотландский кузен Пола. Джудит выбрала амбициозное меню: «На закуску лобстер, краб, белая рыба в густом теплом соусе с отварными яйцами и креветками в панцирях по каемке блюда. Затем курица в соусе из сливок, грибов и вина, вкусная стручковая фасоль, салат из сердцевин артишоков, а на десерт – замечательное открытие, которое мы с Полом сделали, когда у нас в кладовке ничего особо не было, – яблоки и раздавленный темный виноград, сваренные с сахаром, лимоном и ромом до образования пенки»[216]. Впоследствии она признала, что коктейльный час пришлось растянуть – на кухне она узнала, что продавец, у которого она заказала птицу, ослышался и прислал ей кур для варки, а не для жарки. Более жестким птицам пришлось на час дольше готовиться в сливках. После ужина Джудит подала глинтвейн, который приготовила с помощью раскаленной кочерги. Благодаря своим инстинктам, смелости и упорству Джудит удался тот ужин. На следующий день она написала домой, окрыленно посвящая родных во все подробности. «Я знаю, что вы отправили меня в дорогой колледж не для того, чтобы я стала поварихой. Но вы должны понимать – здесь, во Франции, готовка не считается чем-то унизительным. Здесь это искусство»[217].

Кружок в доме № 4 на улице дю Сирк просуществовал недолго: княгиня узнала о том, что происходит в ее квартире, и тут же выдворила оттуда Джудит, Бальтюса и даже своего племянника. 7 декабря Джудит нехотя вернулась в отель «Лено», решив найти работу и остаться в Париже. На следующий день после тщетных визитов к знакомым Гантера изможденная и поверженная Джудит вернулась в вестибюль отеля. У стойки администратора разговаривала по телефону какая-то женщина. «Алло? Это журнал Weekend?» – спрашивала она[218]. В конце списка, который Джон Гантер дал Джудит на прошлой неделе, было имя Дика Джонса из журнала Weekend, но ей не удалось разыскать его адрес или номер телефона. Услышав название журнала, она подошла поближе к женщине, которая говорила что-то об отделе оформления. Затем, как раз когда мадемуазель собиралась закончить разговор, Джудит сказала: «Pardonnez-moi» – и выхватила у нее трубку. Лишь позднее Джудит задумалась о своей наглости. «Я сама удивилась, но когда чего-то очень хочешь, то действуешь», – сказала она мне.[219]

На другом конце провода оказался Стерлинг Лорд, шеф-редактор Weekend. «У вас работает мистер Джонс?» – спросила Джудит. «Да, он наш редактор и издатель», – ответил Лорд. Джудит объяснила свою ситуацию, пытаясь не выказывать отчаяния. Лорд признался, что журналу не хватает рабочих рук: выпускать еженедельник – задача непростая[220]. Он решил, что парням не помешает помощь с секретарскими обязанностями и попросил Джудит прийти в офис на следующий же день.