Джудит старалась поспевать за широко шагающим Кеном Маккормиком, который вел ее по лабиринту офисных коридоров. Он выглядел эффектно, хоть и немного неординарно в свободных коричневых брюках, яркой рубашке и пиджаке в клетку[81]. Джудит подумала, что за последние несколько лет он сильно постарел: за время службы в воздушных войсках на его лице появились морщины и углубилась складка на лбу. Но Маккормик оставался дружелюбным и непринужденно болтал с Джудит, называя ее то «крошкой», то «милашкой», как и всех женщин в офисе[82].

Маккормик привел Джудит в небольшой кабинет, в котором было два стола, один телефон и ее коллега Бетти Арнофф. Главный редактор представил девушек друг другу, похлопал Джудит по плечу и оставил их наедине. Вокруг гудел издательский процесс. На дворе был 1947 год, и Джудит вернулась в «Даблдей».

Но прежде ей пришлось помотаться. Не имея ни мужа, ни работы, ни денег, выпустившись из колледжа, она была вынуждена вернуться к родителям. Чтобы сбежать из-под контроля матери, ей нужна была работа. Но для женщин число возможностей, возросшее за годы войны, снова уменьшилось. «Мальчики» возвращались из-за границы, и американских женщин отправляли обратно по домам. Мужчины зарабатывали больше, чем когда-либо раньше. В конце войны, в сентябре 1945 года, средний доход по США составлял 1400 долларов в год, а к 1952 году эта сумма выросла до 2300 долларов[83]. Однако для женщин наступил застой: к 1947 году число работающих женщин вернулось к довоенному показателю[84]. Многим желающим нередко отказывали в работе, и Джудит испытала это на собственном опыте[85].

Спустя несколько месяцев после выпускного она написала Рётке. Они до сих пор состояли в отношениях, которые теперь осложнялись расстоянием. Ситуация усугубилась, когда у поэта произошел второй нервный срыв. В начале весеннего семестра 1946 года Рётке заперся у себя дома в приступе мании, заявив, что выйдет, только если его друг, поэт Стэнли Куниц, заменит его в Беннингтоне[86]. Куниц, который только что вернулся со службы, никогда в жизни не преподавал. Тем не менее его тут же наняли в Беннингтон, а Рётке отправился домой в Сагино, штат Мичиган, чтобы отдыхать.

«Дорогой Тед, – писала ему туда Джудит в апреле 1946 года, – я всю зиму ищу работу только потому, что, уверяю тебя, постоянно пустые карманы очень удручают и привязывают к famille»[87]. Она обратилась во все места, которые пришли ей в голову, кроме газет. Немного поработав в New York Post, Джудит решила, что больше ни за что не вернется в газетную редакцию. «Нас всех звали мальчиками. Нам буквально говорили: “Эй, мальчик, отнеси это…” Но все мальчики были девочками!» – рассказывала мне Джудит. Она писала в издательства и журналы по всему городу, но никто не предлагал ей работу. Она «пыталась продать себя» Барбаре Лоуренс, редактору Harper’s Junior Bazaar, предлагая идеи для статей, но тщетно. Ее вызвали на собеседование в The New Yorker, на котором Уильям Шон, на тот момент являвшийся помощником редактора, был к ней «слишком добр, и мне пришлось выбить [из него] признание в том, что мне в самом деле нечем будет заниматься до осени, – опечаленно писала Джудит Рётке. – Но, возможно, меня все отправляют восвояси по доброте душевной. Ведь всегда есть ужасный шанс того, что в последний момент меня наймут и я стану девушкой, зарабатывающей 30 долларов в неделю, привязанной к Нью-Йорку и какому-нибудь противному офисному столу»[88].[89]

Наконец осенью 1946 года ей предложили должность ассистентки в отделе продвижения издательства «Эдвард Пэйсон Даттон» (E. P. Dutton). В «Даблдее» Джудит стажировалась в редакторском отделе и работала непосредственно с рукописями писателей. В продвижении задачи были другими. Редакторы помогают авторам и их книгам зародиться, а сотрудники отдела продвижения – появиться на свет. Джудит создавала короткие, привлекающие внимание описания книг для каталогов и торговых материалов, чтобы убедить книготорговцев заказывать и продавать книги «Даттона». Она также писала тексты для рекламных кампаний и обложек, которые должны были поощрять потребителей (то есть читателей) покупать их. За время, проведенное в «Даттоне», Джудит поняла, что у книги не просто так появляется читательская база – ее создает издатель.

Одним из новых младших редакторов в период работы в издательстве Джудит был Гор Видал. Он был на полтора года младше ее и только что вернулся из армии. Работая там, он получил доступ к литературному сообществу и возможность содержать себя финансово, хоть и не очень хорошо, пока пытался писать. 35 долларов в неделю, которые платили Видалу[90], не дотягивали до среднестатистического заработка по стране – 3000 долларов в год[91]. Этого было мало и уж точно не хватало на жизнь, но Видал говорил, что эта работа «пускала на вечеринки»[92]. Книгоиздание было мужской индустрией: «Нам платили гроши!» – говорила мне Джудит, – и лишь привилегированные могли в ней работать.

Джудит Видал сразу понравился. Она восхищалась его остроумием и внешностью: волосами песочного цвета, стройной фигурой и задумчивыми глазами в золотистую крапинку[93]. Она беспрестанно с ним флиртовала. «Иногда мы ужинали вместе, – рассказывала мне Джудит. – И я не понимала, почему он никогда не клал мне руку на плечо или что-нибудь в этом роде. А потом однажды он пришел в офис и сказал: “Я влюбился”, а я спросила: “Ой, и кто она?”» Джудит знала, что у Видала было много интрижек, но она была не в курсе, что он спал как с женщинами, так и с мужчинами[94]. Она не была знакома с квир-культурой и пока не понимала того, чего не видела. Джудит смеялась, вспоминая свою юную наивность. «Это было мое знакомство с совершенно другим миром», – сказала она мне.

Свой первый роман «Вилливо» (Williwaw) Видал опубликовал в «Даттоне» в 1946 году в возрасте 21 года. Когда осенью того же года в издательство пришла Джудит, оно готовило к публикации второй его роман «В желтом лесу» (In a Yellow Wood). Джудит поручили написать саммари, которое размещается на внутренних клапанах обложек книг в твердых переплетах и должно заинтересовать читателя. Видал познакомил девушку со своими друзьями, молодыми и гламурными представителями богемы. Джудит открыла для себя другой Нью-Йорк. «Он мне очень помог, – рассказала она мне. – И мы стали хорошими друзьями».

Джудит не задержалась в «Даттоне» надолго. «От меня ждали, что я буду записывать протокол совещаний, но я так и не научилась стенографии, – объяснила она мне. – Я просто не справлялась с этой задачей». Но дело было не в отсутствии мотивации. Скорее наоборот. «Я не хотела обучаться стенографии», – призналась Джудит. Отказываясь получать секретарские навыки, она отвергала единственную легкодоступную для женщин роль в издательском деле. «Поэтому меня скромно попросили уволиться», – сказала она. Джудит снова оказалась без работы и вернулась к своему бывшему начальнику Кену Маккормику. На этот раз у нее под мышкой был экземпляр «Вилливо», а в резюме – знакомства со звездами литературной тусовки вроде Видала, Рётке и ее наставника в Беннингтоне, Кеннета Бёрка. Она также упомянула имя Джона Вомака Вандеркука (Джека, как она его называла), репортера, радиоведущего и восходящей звезды NBC, а с 1938 года – мужа ее кузины Джейн Г. Т. Перри, с которой Джудит росла в доме № 139 на 66-й Восточной улице. Впечатлившись ее очевидной компетентностью и растущей сетью знакомств, Маккормик предложил Джудит работу.[95]

С тех пор как Джудит впервые работала в «Даблдее», компания выросла. К 1947 году она насчитывала почти 5000 сотрудников и являлась крупнейшим издательством в США[96]. Однако штату не хватало разнообразия: в нем было всего два темнокожих работника и почти не было евреев и женщин[97]. По воспоминаниям Джудит, они с Бетти Арнофф были двумя из трех женщин, не занимавших секретарских должностей в огромном издательстве[98]. Третья, Клара Клауссон, работала над кулинарными книгами. На тот момент Джудит об этом жанре почти ничего не знала. Разумеется, двух молодых девушек-редакторов в море мужчин «Даблдея» посадили вместе, и это оказался амбициозный и весьма необычный союз.

Джудит и Бетти работали бок о бок в своем крошечном кабинете. Их задача заключалась в том, чтобы уменьшить объем работы более опытных редакторов, прочитав присланные в «Даблдей» рукописи. Они неделями читали их, а затем решали, есть ли у книги потенциал или от нее стоит отказаться. «Это был размеренный процесс, – поведала мне Бетти. – Не то что бешеный темп нынешнего книгоиздания»[99]. Все это время Джудит сохраняла «личную дистанцию»: она всегда ждала, пока Бетти выйдет из кабинета, прежде чем кому-либо звонить, что лишь усиливало ее «загадочную ауру». «У меня всегда было ощущение, – призналась мне Бетти, – что все, что она мне про себя рассказывала, проходило какую-то цензуру. Информация никогда не была сырой и всегда выглядела отредактированной». Джудит казалась Бетти непохожей на их сверстников, особенно манерой речи. «Она использовала слова прямиком из романов Бронте или Остин, – говорила Бетти. – Она казалась почти чопорной». Тем не менее девушки вскоре подружились и придумали совместный ежедневный ритуал.

Они приходили в офис примерно в девять утра и тут же спускались на завтрак в один из ресторанов на первом этаже здания. Потом снова поднимались, немного читали, делали пару телефонных звонков и уходили на обед. На 40-х Западных улицах появились французские рестораны. Именно в них Джудит впервые попробовала ремулад с сельдереем и деревенский паштет[100][101]. Иногда более опытные редакторы приглашали ее на деловые обеды с литературными агентами, которые надеялись продать им книги. «Они выпивали по два-три мартини, – вспоминала Джудит, – и курили на протяжении всего обеда». В этой индустрии не было ожесточенной конкуренции и упорного труда. «Работы было мало, – рассказывала Бетти. – Мы просто много общались»[102]. Каждый день девушки уходили домой в пять часов, а затем начинались вечеринки.

Джудит проверила в зеркале помаду и поправила выбившуюся из волос шпильку. В отражении она увидела официанта, несущего поднос с коктейлями «Манхэттен». Она обернулась и взяла бокал у проходящего мимо парня. Повернувшись обратно, она надкусила одну из вишен в коктейле. Окна в комнате были открыты и впускали горячий ночной воздух. Смех и звон бокалов на вечеринке разносились над Центральным парком.

На дворе был июнь 1947 года, и родители Бетти уехали из города на лето[103]. Они оставили ей побольше денег на случай, если ей что-нибудь понадобится, пока их не будет, и Бетти сразу поняла, что с ними делать. Она выбрала дату и попросила Джудит и остальных недавних выпускников колледжей, которых они встретили в издательствах, пригласить всех своих важных знакомых к ней на вечеринку. Бетти, Джудит и их друзья были молоды, голодны и в ожидании новых возможностей хотели закрепиться в мире книг[104].

Война закончилась 2 сентября 1945 года, и книгоиздание расцвело. За границей многие солдаты приобрели привычку к чтению, поглощая дешевые издания бестселлеров в бумажных обложках, которые распространял Военный книжный совет (ВКС) (Council on Books in Wartime, CBW)[105]. В 1943 году ВКС в массовом порядке начал печатать «Издания вооруженных сил»[106]. К концу войны и функционирования совета ВКС выпустил почти 123 миллиона книг[107]. В военное время ВКС помогал издателям и журналам держаться на плаву, а также демократизировал чтение[108].

Закон о льготах для солдат (G.I. Bill) 1944 года, самый амбициозный образовательный эксперимент в истории[109], отправил огромное количество американских ветеранов в вузы – 2 232 000 человек[110]. Высшее образование означало более высокую зарплату, а с увеличением среднего класса возросли и траты граждан. С ростом процента грамотности и свободного времени американцы начали покупать больше книг[111]. Началась золотая эпоха американского капитализма и книгоиздания[112]. «Печатное слово было королем, – написал Эл Силверман, много лет занимавший пост председателя клуба “Книга месяца” (Book of the Month) и впоследствии редактировавший работы Томаса Корагессана Бойла, Уильяма Кеннеди и Сола Беллоу в издательстве “Викинг” (Viking), – а литература находилась в центре американской культуры»[113].[114]

В начале вечера Джудит, Бетти и их друзья нервно жались к бару, слишком быстро пили коктейли и сомневались, что кто-либо вообще придет. Но к тому времени, как летнее солнце растаяло на Вест-Сайде, квартира Арнофф была под завязку забита писателями, их друзьями, агентами, редакторами и молодыми людьми, которые стремились присоединиться к их числу.

Джудит пригласила Вандеркуков и Гора Видала, которые привели своих известных друзей. Ее кавалером стал Рётке, который был в городе проездом. Бетти была потрясена тем, какие звезды окружали ее коллегу и подругу. «Джудит знала столько авторов. Любое общение с ровесниками было для нее второстепенным», – сказала мне Бетти[115]. Проведя год в «Даблдее», она только начала строить отношения с авторами, которыми восхищалась. Но во время гулянок она видела, что Джудит в этом плане вырвалась уже очень далеко вперед. На подобных вечеринках Бетти начала знакомиться с иной стороной Джудит. «Пара коктейлей, и она становилась совершенно другим человеком, – рассказывала мне Бетти. – Гораздо более свободной. И менее скованной»[116]. Бетти начала понимать, что строгий офисный образ Джудит был намеренной и продуманной подачей себя для окружающих. «Я и не подозревала, какой увлекательной была ее жизнь», – вспоминала Бетти.

Но Джудит она таковой не казалась. Как только она вернулась к родителям после выпускного, дом № 139 на 66-й Восточной улице стал магнитом для потенциальных ухажеров, которых Филлис приглашала на коктейли или ужин, с нетерпением ожидая, когда ее дочь наконец найдет себе мужа и остепенится. «Я должна была найти хорошего мужчину, который бы желательно работал на Уолл-стрит и много получал, – пояснила мне Джудит. – Я должна была быть образованной и общительной. Возможно, вступить в клуб. Попасть в светский журнал. Она была настолько ужасным снобом. – В ее голосе звучала насмешка. – Такой я должна была быть. Но хотела я быть свободной». Поэтому весной 1947 года, когда Сара Мур сообщила Джудит, что ее родители на все лето уехали на Лонг-Айленд, и пригласила ее пожить в квартире на Риверсайд-драйв, пока их нет, Джудит сразу согласилась. Ей нужно было передохнуть и все осмыслить: прошедший год вышел очень сумбурным.

Гуляя с коллегами и кузиной Джейн, Джудит знакомилась с множеством мужчин. В «Даблдее» «никого не было. Все либо были женаты, либо хотели быстрой интрижки». Она ходила на свидания, но никто не приковывал ее внимания. «Американские мужчины были скучными», – призналась мне Джудит. Рётке оставался единственным, кто заставлял сердце Джудит трепетать, но она не была уверена, что у их отношений есть какое-либо будущее.

Весной 1946 года, успокоившись после маниакального эпизода, Рётке начал искать новую преподавательскую должность. Он хотел жить в Нью-Йорке, но там ему ничего не предлагали. Вместо этого его наняли в Университет штата Пенсильвания (Penn State), располагавшийся 250 милями западнее. Ему было скучно и одиноко, и он требовал от Джудит внимания. «Что ж, я на месте, и здесь ужасно уныло, – писал он ей в письме в феврале 1947 года. – Было бы так здорово, как ты выражаешься, услышать “Привет”, произнесенное твоим низким голосом по телефону. С любовью, Т.»[117]. У Джудит болела душа из-за разделявшего их расстояния и мрачного настроения Рётке, но, когда поэт приехал в Нью-Йорк, она оставила все сомнения в стороне. Они попивали коктейли, ходили по джазовым клубам с друзьями, а потом переплетались на простынях в отельном номере Рётке, пока она не была вынуждена уходить домой. Даже когда они были вместе, Джудит всегда ожидала расставания. От этого она чувствовала себя уязвимой и неуверенной в себе. На выходных после вечеринки у Бетти она написала: «Пожалуйста, прости мне мои трудные моменты. Я хочу, чтобы ты запомнил лучшую версию меня. Ты мне слишком нравишься – в конце концов, ты сам в этом виноват. С большой любовью, Джуди»[118].

Рётке оставался непредсказуемым и нередко отменял планы в последний момент. Джудит находила эти эмоциональные качели утомляющими и унизительными. Она разозлилась и обиделась, когда в начале июля поэт не пришел на их встречу в Нью-Йорке. Он забрасывал ее письмами из Саратога-Спрингс, куда только что приехал в резиденцию в Яддо с июля по август. Но несколько недель Джудит совсем ему не отвечала. «Дражайший Тед, – написала она наконец, – думаю, твое молчание – ответ на мое. Ладно, но не забывай, дорогой, что я всегда потакала тебе в моменты рассеянности и в целом хаотичного состояния твоего разума»[119]. Несмотря на растущее недоверие к Рётке, она не смогла окончательно проститься с ним или завершить отношения на сдержанной ноте. «Я слишком сильно по тебе скучаю. Спокойной ночи, родной. Пожалуйста, попытайся думать по-доброму о своей “самой белокурой малышке”», – писала она.[120]

Это письмо взбудоражило Рётке, и он умолял Джудит приехать к нему[121]. Она не ответила. В середине августа поэт снова написал ей в приступе тревоги. «Дорогая кошечка, я подождал, и никакого звонка. (Почему-то мне кажется, что тебе плевать, общаемся мы или нет. Возможно, это детская обида или неоднозначный страх, но не безразличие. Главный вопрос – ты приедешь? Но если ты злишься, тогда все понятно)»[122]. У него была важная новость: той осенью он должен был начать преподавать в Вашингтонском университете в Сиэтле. «Я в странном настроении – радостном, оживленном и, возможно, шаловливом. Но я слишком много пью, как раньше, будто мне плевать. Возможно, я бы тебе таким понравился, возможно, нет. В любом случае тебе не было бы скучно. <…> По возвращении я надеялся на нежную весточку, хоть и не заслужил ее. Я думаю о тебе с любовью и пылом. Спокойной ночи, любимая»[123]. В тот же день Рётке написал еще одно письмо, в котором говорил: «Я правда очень по тебе скучаю. И меня немного раздражает, что ты, кажется, не скучаешь по мне»[124]. Спустя два дня он взволнованно писал: «Дорогая, это моя последняя отчаянная попытка». Он назвал несколько вариантов того, как им пересечься. «Хоть как-нибудь? Пожалуйста, подумай»[125]. Джудит было ясно, что Рётке снова нестабилен. Она не знала, как поступить, и поэтому продолжила хранить молчание и соблюдать осторожную дистанцию.

В конце месяца Джудит сидела на краю кровати своей кузины Джейн. Внизу, в Вашингтон-Сквер-парке, радостно визжа, прыгали через скакалку дети. Девушки находились в небольшой квартирке Джейн, в которую она только что переехала[126]. Наконец устав от вызванных алкоголем приступов ярости мужа, Джейн ушла от него. Эту квартиру она временно снимала в субаренду, пока приходила в себя и думала, как подать документы на развод[127]. Но в тот день разбита была не Джейн, а ее кузина.

Пока Джудит утирала слезы, Джейн пыталась убедить ее завершить отношения с Рётке. «Как бы ужасно это ни звучало, – писала вскоре после этого Джейн кузине, повторяя свою мысль, – я правда считаю, что резкое расставание – это, скорее всего, лучший выход»[128]. Джейн мягко положила руку Джудит на плечо. От перевозбуждения и эмоционального истощения та разрыдалась.

То, что Рётке согласился на работу в Сиэтле, дало Джудит понять, что их романтическим отношениям наконец суждено завершиться. Но она не могла придумать, как порвать с ним окончательно. В марте Рётке ушел из «Кнопфа» и продал свой второй сборник стихотворений «Даблдею»[129]. Эту перемену во многом мотивировало присутствие в компании Джудит. Связи в таком влиятельном издательстве, как «Даблдей», были большим преимуществом. Маккормик знал о тесных отношениях Джудит и Рётке и поручил заниматься поэтом именно ей. Как раз когда она была почти готова расстаться с ним, у них появились совместные профессиональные обязательства.

Обосновавшись на Западном побережье страны, Рётке стал одержим публикацией своей книги. Он почти ежедневно писал Джудит с вопросами, напоминаниями и просьбами. Та начала сомневаться: возможно, летом она сделала неверный вывод о том, что их отношения обречены. Он все-таки в ней нуждался. Но вместо того, чтобы думать о ранимых чувствах Джудит и боли, которую он ей доставил, Рётке бесцеремонно требовал ее времени и труда[130]. «Я займусь текстом для твоей обложки на выходных, дорогой, – раздраженно отвечала ему Джудит. – Ты не надоедаешь мне, но текст нужно сдать только в середине декабря»[131]. Граница между их личными и деловыми отношениями очень сильно размылась, и расстановка сил поменялась. Сначала Рётке олицетворял литературный мир, в который так отчаянно хотела попасть Джудит, но теперь это у нее был доступ к издательскому истеблишменту и связи в Нью-Йорке, а поэт все сильнее отдалялся от гущи событий. Ему было некомфортно от того, что он сдает позиции. Джудит прогибалась под натиском его бахвальства и эго. «Прости меня, дорогой, – писала она, – ты наверняка расстроился, решив, что перегружаешь меня. Но я правда занимаюсь этим с удовольствием и хорошо справляюсь»[132]. В другом письме осенью ее слова звучали еще более жалостливо. «Люби меня, пожалуйста, и скучай по мне. Ты не представляешь, насколько сильно я в тебе нуждаюсь»[133]. Джудит возвращалась к старым привычкам и все больше стирала грань в их отношениях с Рётке.

В сентябре Джудит вернулась в дом № 139 на 66-й Восточной улице. Оказавшись в доме своего детства, она осознала, что зашла в тупик. Она надеялась, что работа в «Даблдее» вернет ее в «мир мыслей и людей», от которого она «после Беннингтона чувствовала себя полностью отрезанной», – писала она Рётке[134]. Но Джудит с разочарованием увидела, что Нью-Йорк «бывает чудовищно угрюмым», а атмосфера издательской среды «весьма нелитературной»[135]. После того как они с Бетти попали на редакторский питчинг, Джудит рассказала Рётке о «ярости» и «презрении, которые почувствовали сознательные сотрудники “Даблдея” по отношению к тем, кто всем заправляет»[136]. Она испытала облегчение из-за того, что не одна разочаровалась в порядках, заведенных в издательстве. «Мне было очень приятно, что все остальные тоже почувствовали злость и отвращение из-за этой системы, которые так часто ощущаю я», – писала она[137].

В условиях монотонности «Даблдея» Джудит начала сомневаться в себе. «Я знаю, что я ленивая, точнее, если быть откровенной, моя лень происходит из чувства поражения на старте и недостатка уверенности в себе, что еще хуже. Но вот что глупо – у меня много принципов», – писала она Рётке[138]. Джудит ощущала, как ее искренний энтузиазм начинает разъедать цинизм. Она знала, что его нужно загубить на корню, и начала думать о том, чтобы покинуть свою должность и вообще уехать из города. «Я пытаюсь придумать всевозможные альтернативы тому, чтобы провести зиму в “Даблдее”», – писала она Рётке[139]. Она доложила ему, что на зиму они с Сарой Мур собирались переехать в дом родителей Сары на Лонг-Айленде, чтобы она могла сама что-нибудь написать. «Как думаешь – это хорошая или совершенно безумная идея?» – спрашивала она. Рётке предложил ей попросить у Маккормика отпуск «или воспользоваться этой возможностью, чтобы повысить себе зарплату»[140]. Джудит наслаждалась его похвалой и одобрением. «Спасибо за твое мнение по поводу моей затеи с Лонг-Айлендом, – ответила она. – Ты хотя бы не полностью отмел весь этот план. Я правда считаю, что проведу это время с пользой, за учебой и чтением, однако не уверена, что из этого что-то выйдет в творческом плане. Но, к сожалению, я не могу позволить себе жить подобным образом долго и уж точно так не продвинусь в издательском мире. Что же до отпуска, боюсь, для такого я еще недостаточно важный сотрудник. Но я хотя бы обсужу с Кеном в целом свои перспективы на эту зиму»[141].

Впервые за долгие месяцы Рётке стабильно переписывался с Джудит. Он был внимателен и почти тепло поддерживал ее[142]. Джудит с гордостью писала, что прислушалась к его совету и выбила небольшую прибавку к жалованью, сказав, что планирует уйти из издательства. «Родной, я получила повышение – теперь я зарабатываю 40 долларов в неделю, что уже лучше и предполагает более разнообразную и интересную работу. Так что мое небольшое проявление напорестости оказалось успешным»[143]. «Я рад, что тебя повысили, – писал в ответ Рётке. – Теперь я хочу, чтобы ты всегда была “напорестой” (!), но через “и”»[144].

«Дражайший Тед, – писала Джудит спустя пару недель, – последние несколько дней я нахожусь в совершенно лихорадочном состоянии. Возможно, напористость – это и хорошо, но теперь я за нее расплачиваюсь, потому что Кен внезапно свалил на меня такую гору работы, что я буквально в ней погрязла. В прошлую пятницу я встречалась с врачами (авторами отвратительной книжки о детях, которую я редактирую), плюс Кен отдал мне свежий кирпич Вики Баум размером с “Войну и мир”, который он очень просил меня урезать. Вчера мы закончили не особенно рано, а я еще даже не притрагивалась к Вики. Я вспомнила старые добрые времена Беннингтона, когда заваривала себе турку горького кофе и усаживалась заниматься всю ночь напролет». Затем ее тон стал меланхоличным. «Осень – особенно печальное время года. В первом холодном воздухе есть некая срочность, которая так резко вызывает воспоминания. И еще кое-что. Я все не могу спросить у тебя, опасаясь, что ты передумаешь исполнять свое обещание. Ты ведь приедешь на Рождество?» Джудит нужно было на что-то надеяться. Несмотря на всю переменчивость Рётке, он по-прежнему казался Джудит единственным ярким пятном посреди окружающей ее серости. «Я постоянно благодарю бога за тебя, но не могу быть вдали от тебя, родной», – писала она ему[145].

В ноябре Рётке ответил, что он действительно приедет на Восточное побережье на Рождество, «хоть и ненадолго»[146]. Джудит раскошелилась на билеты на «Трамвай “Желание”» (A Streetcar Named Desire) на Бродвее, в котором Стэнли играл Марлон Брандо, а Бланш – Джессика Тэнди. Джудит представила поэта своей семье как мужчину, в которого она влюблена. На протяжении нескольких дней в воздухе царила атмосфера рождественского чуда. Но потом Рётке, как всегда, уехал, и Джудит расклеилась. «Родной, – писала она, – я уже второй вечер пытаюсь связаться с тобой. Я дожидаюсь, пока родственники разойдутся по своим комнатам, отношу телефон на кухню и сижу на холодном кухонном полу, слушая непрерывный гул на твоем конце провода, потому что никто не берет трубку. Господи, как бы я хотела, чтобы Сиэтл взлетел на воздух, чтобы тебе не нужно было туда возвращаться»[147]. Рётке не ответил. Когда он наконец объявился, то снова проигнорировал ее мольбы и лишь попросил о помощи с продвижением книги: «Слушай, возможно, я успею вернуться к выходу книги. Есть какая-нибудь возможность сократить траты за счет публичных чтений?»[148] На этот раз Джудит не пошла на попятную и ответила резкой ремаркой: «В самом деле, Тед… Приди в себя»[149].

На дворе стоял апрель 1948 года. Зима была длинной и мрачной, и Джудит пребывала в подавленном состоянии. «Здесь уныло. Я чувствую себя обманутой. Я слишком много работаю на этих ублюдков в “Даблдее”, здесь холодно, метель, и я скучаю по тебе, – писала она Рётке. – Я ужасно провела выходные на Лонг-Айленде с очень дальними кузинами, которые удачно вышли замуж, – доложила она. – Увидев, насколько невежественными и чудовищно скучными могут быть молодые воспитанные люди, я пришла в ярость. Почему все такие невыразимо нудные?»[150] Но наконец наступила весна и зацвела форзиция. «Теплеет, и мы с Монти по утрам совершаем приятную прогулку на работу. Я беру обед из дома (для экономии) и в солнечные дни ем размокший сэндвич с пивом, купленным в зоопарке, – писала Джудит Рётке. – Думаю, Бёрк уже вернулся. Должен был к концу марта. Надо и ему написать. С большой любовью, Дж.»[151].

Джудит действительно написала Кеннету Бёрку, а он в ответ пригласил ее на литературную вечеринку. Она с радостью согласилась. Однажды теплым вечером Джудит пришла с ним в бар, ощущая новую легкость в ногах. Бёрк заказал себе виски и спросил, что пьет она. «Шампанское», – ответила Джудит. Она ликовала и была слишком взбудоражена, чтобы спать[152]. Она не рассказала ему новость до тех пор, пока они не встретились лично, поскольку не хотела портить сюрприз. Джудит хотела видеть лицо Бёрка, когда скажет ему, что поедет на лето в Европу.

Джудит все осточертело. Ей наскучило выполнять в «Даблдее» приказы других людей вместо того, чтобы самой подписывать контракты с авторами (или «приобретать» их). Ей надоело быть девушкой Рётке на полставки. Их отношения длились достаточно долго, чтобы она раз и навсегда поняла, что он обращал на нее внимание только тогда, когда это было ему выгодно. «Я очень устала находиться в унылом и меланхоличном расположении духа. Пора что-то с этим делать», – писала она Рётке, озвучивая свое недовольство[153]. От этого признания Джудит почувствовала одновременно облегчение и растерянность. Заявив о своих намерениях, она должна была определиться с тем, что ей делать дальше. Только весной 1948 года она поняла, каким будет ее следующий шаг.

К тому моменту, когда в конце 1947 года были подписаны бумаги о разводе кузины Джудит, Джейн, та была снова обручена, на этот раз с Джоном Гантером, зарубежным корреспондентом NBC[154]. Он работал с ее первым мужем Джеком Вандеркуком на радио, где и познакомился с Джейн. Пара планировала обручиться в Чикаго в марте 1948 года и пригласила Джудит в качестве единственной гостьи[155]. Потом они собирались уплыть в Европу. Им предстоял рабочий медовый месяц: Гантеру нужно было вернуться в строй.

Джудит увидела в этом шанс тоже отправиться в Европу. Несомненно, ее родители не станут возражать, если на континенте с ней будут Джейн и Джон. Не успев растерять запал, Джудит попросила в «Даблдее» отпуск. Маккормик отпустил ее на два месяца без сохранения жалованья. Только после этого она написала Рётке: «Мне это пойдет на пользу. Я побуду одна, ненадолго вырвусь из этого ужасного тупикового состояния и самое главное – немного повидаю мир»[156]. Джудит убедила отца дать ей денег взаймы и подала документы на свой первый загранпаспорт. Она также уговорила присоединиться к ней Сару Мур. Они купили билеты на пароход «Вулкания» (Vulcania), который должен был переправить их через Атлантический океан. Дорога занимала десять дней в одну сторону, а между вояжами они планировали в течение нескольких недель исследовать континент.

К апрелю Джудит переполняло предвкушение, и Кеннет Бёрк понимал почему: война наконец закончилась, и бурная культурная жизнь в Европе возобновилась. Пока они обсуждали все, что Джудит надеялась там увидеть, Бёрк заметил в другом конце бара знакомого и жестом подозвал его к себе. Это оказался Артур Кёстлер, венгерский писатель, прославившийся романом «Слепящая тьма» (Darkness at Noon) 1940 года. Джудит Кёстлеру сразу понравилась. (Ему нравились многие женщины, хотели они того или нет. Впоследствии его обвиняли в нескольких случаях сексуального принуждения и изнасилованиях)[157]. Джудит рассказала ему, что в июне уплывает в Европу. Ей хотелось посмотреть все: Флоренцию и Рим, Лондон и Париж. Кёстлер в свое время жил в Париже и дал ей несколько советов. Он назвал ей свои любимые бистро и пел дифирамбы ночной жизни города, его еде и вину. «И не бойтесь ходить в рестораны одна, – вспоминала его слова Джудит. – К вам будут очень хорошо относиться. Но нужно вести себя расслабленно». Кёстлер сказал ей, что у него там остались друзья, которые покажут ей город. Он предложил написать для нее рекомендательные письма Андре Мальро, Альберу Камю и Жану-Полю Сартру. «Всем трем! – сказала мне Джудит. – Как тут можно было устоять?» У Джудит было ощущение, что наконец-то и на ее улице наступит праздник.[158]