Джудит лежала на диване и пыталась не клевать носом. На дворе была ночь воскресенья. Редактор взглянула на кипу рукописей на журнальном столике, а затем на часы: было уже за полночь – позже, чем она надеялась. Но у нее еще осталось много дел. Она обещала просмотреть сочинение Криса по истории и вдруг вспомнила, что до конца учебной недели так и не позвонила учительнице Одри. К понедельнику ей нужно было ответить нескольким авторам и написать пару писем Бланш. Она сделала глубокий вдох и снова принялась за работу. Ей предстоял короткий сон, а вечер и так был трудным.

Одри легла спать вскоре после ужина, а Крис, который на тот момент уже учился в старших классах, пошел в кино с друзьями. Джудит с Диком расположились на диване, чтобы прочесть его рукопись. Он часто просил жену читать его работы, но последующие разговоры давались им тяжело. Когда Крис вернулся в десять часов, то увидел, что они заняты и у Дика напряженное лицо, поэтому он быстро пожелал им спокойной ночи и отправился в свою комнату. Как только Джудит и Дик услышали звук закрывшейся двери, то продолжили работать.

Так уж у них было заведено: Джудит обращала внимание на слабые места в прозе мужа, а тот начинал обороняться и повышать голос. Дик был подвержен мрачным настроениям и гневу, которые усугублял алкоголь[486]. Джудит вела себя уважительно и пыталась успокоить его. Крис все слышал сквозь стену. «Дик плохо реагировал на критику, – рассказывала мне Джудит. – А мне было неловко исполнять две роли [редактора и жены], поэтому я закрывала рот. Я бы предпочла более конструктивный диалог, но у всех свои заморочки». В итоге Дик терял терпение и уходил спать. С тех пор как к Джонсам переехали дети, они редко ложились в одно и то же время[487]. Их брак трещал по швам.

Джудит не ожидала того, насколько ее будет выматывать семейная жизнь и постоянное жонглирование работой и материнством. Оказалось, что выполнять требования карьеры, а также уделять внимание и время Дику с детьми – это практически невозможная задача. «На женщину взваливали столько всего», – заметила Джудит. Не имея образцов для подражания, она действовала по наитию. «Я об этом не задумывалась, – призналась она мне. – Это все казалось мне естественным. Я знала, что если у тебя хорошая работа, то нужно упорно трудиться. С другой стороны, я думала: “Такова жизнь. Я ведь этого хотела”». Но Дика, который не был воодушевлен появлением в доме двух подростков, раздражала эта перемена в их с Джудит семейной жизни. «Думаю, он чувствовал себя покинутым, как будто у меня не было на него времени, – сказала мне Джудит. – Это были непростые годы».

Работа стала для Джудит убежищем. «Это был мой маленький кокон, мой потайной люк. Мой мир, в котором жизнь продолжалась», – объяснила она мне. Она была намерена воспользоваться прогрессом, которого добилась в «Кнопфе», сделать все возможное во благо Криса и Одри и сохранить свой брак. Все это требовало от нее жертв. Поэтому Джудит почти каждую ночь засиживалась допоздна и работала, пока ее семья спала.

За несколько лет, последовавших за самоубийством Сильвии Плат, ее литературное наследие значительно выросло. Разбирая вещи жены, Тед Хьюз обнаружил тайник со стихами, которые она написала после их расставания. Он сразу понял, что они гениальны, и позволил себе отредактировать и опубликовать их. Спустя всего несколько месяцев после гибели Плат ее прежде никому не известные стихотворения стали появляться в видных литературных журналах в Великобритании и за границей[488]. В Штатах ее работы публиковали The New Yorker и The Atlantic, а также The New York Review of Books, который начал свою работу 1 февраля 1963 года, всего за полторы недели до смерти Плат.[489]

The New York Review of Books основала группа из четырех человек: младший редактор Harper’s Magazine Роберт Силверс, писательница Элизабет Хардвик, Артур Уитни Элсворт и Барбара Эпштейн (в девичестве Циммерман), которая выступила редактором «Дневника Анны Франк». (К тому времени Циммерман вышла замуж за Джейсона Эпштейна из «Рэндом Хауса» (Random House). Они познакомились в «Даблдее» и поженились в 1953 году, когда Эпштейн основал «Энкор Букс». Именно он разработал идею The New York Review of Books вместе с женой, Элизабет Хардвик и ее мужем, поэтом Робертом Лоуэллом.) Выпуск The New York Review of Books планировался как разовая акция, но тираж в 100 000 экземпляров быстро разошелся[490]. Журнал тут же стал обязательным к прочтению для литераторов, и они требовали продолжения. Теду Хьюзу это было только на руку. Он хотел нажиться на творчестве Плат, а журналу был нужен «литературно-интеллектуальный» материал[491].[492]

Джудит с жадностью и уколом сожаления прочла новые стихотворения Плат и была тронута их силой и стилем. В марте 1964 года она написала самому Теду Хьюзу: «Как вы наверняка знаете, я была редактором вашей жены в “Кнопфе” и давно с энтузиазмом отношусь к ее творчеству»[493]. Джудит обращалась к Хьюзу как ко вдовцу Плат, ведь судьба их брака еще не была широко известна. «Меня особенно впечатлили стихотворения, которые она написала после публикации “Колосса”. Я очень рада была услышать от “Хайнеманна”, что вы собираете посмертный сборник ее поэзии. Я хотела написать вам лично, чтобы сказать, что я изо всех сил поддерживаю эту идею и буду очень благодарна увидеть ее воплощение». Джудит надеялась, что этот осторожный стратегический ход позволит последним стихотворениям Плат попасть в «Кнопф».

Хьюз не ответил на письмо Джудит, но ее было не так-то просто сбить с пути. В августе она написала снова: «“Фейбер и Фейбер” (Faber and Faber) сообщили нам, что получили от вас рукопись со стихотворениями вашей жены, Сильвии Плат, и уже работают над книгой. Вы не могли бы сейчас же прислать нам копию рукописи по авиапочте?»[494] И снова Джудит ожидало молчание, поэтому она нашла лазейку и написала непосредственно в «Фейбер», попросив сотрудников прислать ей экземпляр предстоящего сборника Плат под названием «Ариэль» (Ariel), что они незамедлительно и сделали.[495]

В «Ариэль» обнажались мысли Плат о смерти, мести, ярости и ее непоколебимом убеждении в своей творческой силе. «Снова встаю из пепла / И глотаю, как воздух, мужиков – / Я, отчаянная, я рыжая!» – писала Плат в «Леди Лазарь» (Lady Lazarus), которая стала самым знаменитым ее стихотворением. «Колосс» демонстрировал владение Плат структурой и знание поэтической традиции, а в «Ариэль» она нарушала правила. И форма, и содержание подчеркивали конфликт между ожиданиями, возлагаемыми на женщин, и их настоящими амбициями и желаниями. Поэзия Плат глубоко отозвалась у Джудит, и каждое стихотворение было для нее словно ударом под дых. Прочитав «Ариэль», Джудит еще раз написала Хьюзу: «Дорогой мистер Хьюз, я была вполне уверена, что нас заинтересует сборник стихотворений вашей жены, но я оказалась не готова к впечатлению, которое он на меня произвел. Это действительно выдающаяся книга, и, разумеется, нам не терпится ее издать»[496]. До сих пор не получив ни слова от Хьюза, Джудит сделала ему предложение по поводу публикации «Ариэль».[497]

Это привлекло его внимание. Спустя несколько дней он ответил и перечислил требования, которые должен был выполнить «Кнопф», если хотел выпустить «Ариэль». Хьюз попросил аванс больше 200 долларов, которые ему предложила Джудит, и 15 % роялти, как и в «Фейбере»[498]. Несмотря на то что после похорон Плат Тед Хьюз публично заявил, что «все ненавидели» его жену[499], в письме Джудит он предъявил права на ее «выдающийся талант» и мрачно напомнил редактору, что эта книга станет «последней и главной работой» его супруги[500]. «Кнопф» предполагал, что «без проблем» получит сборник, но Хьюз не собирался сдаваться без боя[501].

Всю зиму и весну 1965 года Джудит и Хьюз обменивались письмами. Британское издание «Ариэль» вышло в марте, и Джудит с нетерпением ждала общественной реакции. «Колосс» и «Под стеклянным колпаком» получили посредственные отзывы, но «Ариэль» покорила критиков. «Произошло что-то удивительное», – объявил Роберт Лоуэлл[502]. За десять месяцев книга продалась тиражом 15 000 экземпляров – беспрецедентный успех для сборника стихотворений. Однако «Ариэль» была не просто книгой. Она была культурным событием.

Шумиха за границей лишь усилила желание Джудит приобрести «Ариэль». Но те, кто контролировал бюджет «Кнопфа», не были готовы значительно повысить гонорар Хьюза. Джудит была ограничена в своих возможностях. Ей разрешили увеличить аванс на 300 долларов и слегка прибавить процент роялти. Но Хьюз отказался идти на компромисс и в середине марта 1965 года перестал отвечать на ее письма.

Джудит, которая оптимистично придержала место для «Ариэль» в графике новинок «Кнопфа» осени 1965 года, начала волноваться и отчаиваться. Наконец в октябре Хьюз написал ей, что «Харпер и Роу» (Harper & Row) сделал ему более выгодное предложение и что если «Кнопф» не согласится на те же условия, то он выберет другое издательство. Упавшая духом Джудит в тот же день написала ему, что получила письмо и что не сможет добиться повышения роялти: она настаивала на том, что его запросы слишком высоки. «В таком случае публикация поэзии станет непозволительно дорогой. Так что ничего не поделаешь. Мне очень жаль. С уважением, (миссис) Джудит Б. Джонс»[503]. Только Джудит начала выстраивать свою личность и добиваться самостоятельности на работе, как опять села на мель. То, что она не смогла принять важное решение по поводу книги, в которую так верила, заставило ее почувствовать себя бессильной и поверженной. Ее поводок в «Кнопфе» начал казаться ей удушающе коротким.[504]

Спустя всего неделю после того, как Джудит получила финальный удар из-за «Ариэль», «Кнопф» опубликовал дебют Энн Тайлер. Орвилл Прескотт, главный книжный рецензент The New York Times, назвал «Если утро когда-нибудь наступит» «гениальным первым романом», а Тайлер «исключительно талантливой» романисткой, которая, казалось, «с рождения» умела писать[505]. «Ее прозе свойственны мастерские штрихи, чуткое восприятие и феноменальное внимание к ритму и совершенно неважным деталям разговорной речи. Ее персонажи триумфально живы». Роман был «настолько зрелым, настолько ненавязчиво мудрым и блестяще забавным», что, по словам самого критика, он был поражен, когда узнал, что автору всего 22 года. Впоследствии Джудит сказала, что рецензия Прескотта «отправила книгу [Энн] в мир. <…> У его рецензий было большое влияние, и он явно считал Энн Тайлер настоящим новым писателем. Тогда тихому роману было легче произвести небольшой фурор»[506]. Джудит была на седьмом небе от счастья.

Тайлер писала со скоростью света. Не успел ее первый роман оказаться на полках магазинов, как Джудит уже получила рукопись второго. Она «сделала несколько предложений», но вскоре научилась использовать с Тайлер мягкий подход и в основном предоставлять ее самой себе, когда та работала. «Мне кажется, она так глубоко погружается в мир, который создает, – сказала мне Джудит, – что когда она заканчивает и выходит из комнаты, оставляя роман позади, то ей трудно в него вернуться». Когда же редактор все-таки вносила какие-либо замечания, «хоть [Энн] и пыталась их применить», рассказывала мне Джудит, «ей далеко не всегда удавалось успешно претворять в жизнь чужие идеи». Когда Джудит предложила Тайлер подумать о том, чтобы избавиться от последней главы недавно присланного романа, писательница настолько разнервничалась, что снова начала курить. «Дорогая Энн, мне ужасно жаль, что мое предложение <…> повергло вас в такое состояние», – писала Джудит, стараясь успокоить встревоженную Тайлер[507]. Редактор взяла свои слова обратно и повторила свою главную мысль: «Я всегда считала, что в конечном итоге только вы можете решать, что сработает, а что нет». В конце концов писательница решила оставить ту главу в книге.

Рукописи Тайлер не требовали большого редакторского вмешательства. «Она критично редактировала себя сама по мере написания», – рассказала мне Джудит. От редактора ей были нужны вера и понимание – более тихая, но не менее важная поддержка. Джудит осознала это методом проб и ошибок, наблюдая за расположением и привычками Тайлер. «Самое важное качество для редактора, для чуткого редактора – это дипломатичность, – объясняла мне Джудит. – Нужно адаптировать свой стиль под каждую конкретную ситуацию. Думаю, у женщин к этому талант. <…> Думаю, женщины привносят в свой труд женственные качества – способность убеждать и побеждать, иногда с помощью хитрости». Одному коллеге-мужчине в «Кнопфе» «я однажды сказала, что, по-моему, из женщин получаются такие хорошие редакторы, потому что мы лучше умеем заботиться, – рассказала мне Джудит. – Я попала в точку! <…> Я поняла – и это пришло ко мне постепенно, – что в нас что-то есть. В нашем деле были определенные женщины, которые мне не нравились, потому что они вели себя агрессивно, грубо, пользовались сленгом и чертыхались. <…> Я считаю, так нельзя, по крайней мере в книгоиздании. Нам нужен женский инстинкт». Джудит понимала, что ее точка зрения провокационна. «Я знаю, что в наши дни это непопулярное мнение», – сказала она мне.

Однако Джудит была готова на все, чтобы заботиться о писательской карьере Энн Тайлер, и считала, что ее самопровозглашенные женские навыки помогали ей понять, какой именно она должна быть. Чуткий индивидуальный подход Джудит сработал. По ее словам, с самого начала они с Тайлер стали выстраивать чрезвычайно «хорошие отношения между писателем и редактором, основанные на доверии, уважении и инстинктивном знании друг друга»[508]. И, хотя они проработали вместе всего пару лет, Тайлер уже была совершенно предана Джудит как редактору и «Кнопфу» как издательству.

Ее второй роман «Дерево жестяных банок» (The Tin Can Tree) вышел спустя год после дебюта. «Редки те писатели, которые способны быстро создать историю с мгновенно запоминающимися персонажами и перспективой развития. Еще более редки художники письменного слова, которые контролируют свой материал так незаметно и искусно, что их присутствие едва ощутимо, – ворковал рецензент The New York Times. – Обычно писательским ремеслом в совершенстве овладевают к среднему возрасту <…> когда приходит полное понимание того, как устроен мир»[509]. Тайлер опережала события, «выбрав материал, достаточно поверхностный, чтобы его можно было полностью контролировать, и выжала из него больше эмоциональной мощи, чем можно было подозревать».

Джудит отправила экземпляр «Дерева» Джону Апдайку. С 1963 года она работала с ним более открыто, общалась с ним по поводу работы и постепенно становилась его полноценным редактором. Джудит нравилось сводить своих авторов: она часто посылала их книги друг другу. Апдайк воодушевленно ответил Джудит, что, как писательница, Энн Тайлер «не просто хороша, а чертовски хороша»[510]. Рейнольдс Прайс признал в еще юной Тайлер талант, который появляется лишь раз в поколение. Джудит и сама увидела его, когда впервые прочла прозу писательницы. А теперь влиятельные люди литературного мира выражали словами то, что Джудит почувствовала с самого начала, – Энн Тайлер была литературным вундеркиндом.

Джудит сделала глубокий вдох и выбежала под дождь[511]. У ближайшего к «Кнопфу» киоска она встала под козырьком и схватила новый выпуск журнала Life. На обложке президент Линдон Бэйнс Джонсон хлопал улыбавшегося американского солдата по плечу. Снимок был сделан в бухте Камрань во Вьетнаме. Джудит протянула продавцу 35 центов, спрятала журнал под пальто и побежала обратно ко входной двери офиса. В вестибюле она вытерла ноги о коврик, открыла содержание журнала и пролистала до 74-й страницы. Там она нашла разворот, на котором Джон Апдайк лежал с обнаженным торсом на пляже, а рядом была фотография, где он в рубашке стоял рядом со своей улыбающейся женой Мэри и их четырьмя детьми. Заголовок гласил: «У Джона Апдайка есть большой талант, обаяние и новая книга, но сможет ли хороший романист прийти к финишу первым?»[512] На дворе было 2 ноября 1966 года.

В августе «Кнопф» опубликовал сборник рассказов Апдайка, «Музыкальная школа» (The Music School). Писателю было 34 года, и эта книга стала для него десятой. Его роман «Кентавр» (The Centaur) 1963 года получил Национальную книжную премию, а «Музыкальная школа» заслужила высокую оценку Life, который назвал сборник «прекрасно написанной и изысканно художественной книгой»[513]. В статье в Life Джейн Хауард писала, что проза Апдайка «искрометна настолько, что, по мнению некоторых критиков, ослепляет». Казалось, Апдайку подвластны все жанры. Как сам писатель, так и его редактор наслаждались похвалами.

Джудит обожала работать с Джоном Апдайком. Ее привлекала чуткая интимность, с которой он описывал сцены семейной жизни, желаний, амбиций и разочарований, – то, что критики называли беспокойством и «неугомонной зрелостью»[514] жизни среднего класса в середине XX века. Джудит трогало то, как писатель запечатлевал одновременно и накал страстей, и красоту будней[515]. Она также получала удовольствие от его бесстрашного изображения секса, которое было настолько откровенным, что, по словам The New York Times, могло «шокировать ханжей». Прямолинейность Апдайка импонировала чувственной натуре Джудит, ее озорной жилке и нежеланию осторожничать. Апдайк был рад высокой степени вовлеченности своего редактора: чем больше она с ним работала, тем для него было лучше. Поэтому он отнимал у Джудит довольно много времени.

В 1963 году, когда «Кнопф» готовил к публикации второй сборник стихотворений Апдайка, «Телефонные столбы» (Telephone Poles), тот забрасывал Джудит подробностями и давал ей понять свои предпочтения. «Джон знал все, чего хотел, – рассказывала мне Джудит. – Он выбирал цвета обложек. Он разбирался в качестве бумаги и размерах шрифтов. Он хотел проводить рукой по странице и чувствовать буквы». Работа Джудит с Апдайком отнюдь не ограничивалась словами на бумаге: она стала его главной фанаткой, но также и его камертоном. «Он всегда хотел услышать мое мнение по поводу любой мелочи и только тогда принимал решение», – сказала мне Джудит. Однажды, когда она пыталась устроить ему интервью в Vogue, Апдайк заартачился. Стал бы доверять такому модному глянцевому журналу, как Vogue, Генри Бек? – жаловался писатель[516]. (Бек – персонаж Апдайка, впервые появившийся в рассказе «Болгарская поэтесса» (The Bulgarian Poetess), изначально вышедшем в The New Yorker в марте 1965 года, а в следующем году включенном в сборник «Музыкальная школа».) Но Апдайк давно научился доверять суждениям Джудит и зачастую соглашался с ними. Нехотя он позволил ей договориться об интервью.

Апдайк понимал, что его бесконечные просьбы могут испытывать терпение Джудит, но это не означало, что он снижал темп[517]. Он определялся с одной деталью книги, затем снова писал по второму и даже по третьему кругу с дополнительными замечаниями и исправленными идеями. Зачастую Апдайк писал или звонил своему редактору ежедневно, особенно когда его рукописи готовили к отправке в типографию[518]. Джудит рассказала мне, что это «немного раздражало» некоторых в «Кнопфе». Но она с готовностью его оправдывала. «Для него это важно!» – объясняла она. Апдайк стал приносить «Кнопфу» огромную прибыль, и, как напоминала Джудит своим нетерпеливым коллегам, «он уже покинул одно издательство, [ «Харпер»]», потому что там «пытались приказывать ему, что делать, и он был этим недоволен»[519]. Джудит знала, что другие издательства не упустят шанс переманить Апдайка к себе, если он хоть как-то выразит свое недовольство «Кнопфом».

Она понимала, что преданность Апдайка их издательству во многом зависит от нее, поэтому терпеливо выслушивала его и изо всех сил старалась выполнять все его требования. «Это не значит, что я раболепствовала», – сказала мне Джудит. Обычно ей удавалось переубедить писателя или заставить его лишний раз обдумать что-то, если она считала это необходимым. Например, осенью 1966 года он прислал «Музыкальную школу», и Джудит показалось, что некоторые части сборника стоит доработать, прежде чем отправлять его в печать. «Мы с радостью получили “Музыкальную школу”, – начинала Джудит полстраницы похвал. – Единственный рассказ, который меня напрягает – и я прочла его еще раз, – осторожно заметила она, – это “Харв сейчас пашет” (Harv is Plowing Now) <…> По-моему, “Музыкальная школа”, в которой ты использовал ту же ассоциативную технику, требует от читателя определенного полета фантазии, но мне кажется, что ты облегчил его для нас. А вот с Харвом и Уром у меня ничего не получилось». Обычно, когда Джудит предлагала подобную резкую критику, у нее получалось переубедить Апдайка. «Ему бы не понравилось, если бы я сказала: “Ты должен”, – поняла Джудит еще на раннем этапе. – Он бы этого не потерпел. Поэтому я отлично ему подходила», – сказала она мне.

Когда они привыкли друг к другу и у Джудит появилась уверенность в том, что Апдайк останется в «Кнопфе», она начала отвечать на его просьбы с небольшими подколами. Одно из писем она начала так: «Что же до обложки, из-за которой ты вздыхаешь (и уже наверняка задыхаешься)»[520], а дальше детально ответила на вопросы Апдайка. «Это не означает, что ты не имеешь права выть по поводу чего угодно», – писала Джудит в завершение письма. К тому моменту она подписывала все послания Апдайку: «С любовью, Джудит». «Мы стали очень хорошими друзьями», – сказала она мне.

Хотя они размывали границы между личным и профессиональным, Джудит старалась никогда не позволять дружелюбию мешать работе. Вместо этого она хитро использовала их отношения, чтобы облегчить писательский процесс. «Дорогой Джон, думаю, было бы здорово, если бы ты занес ее сам», – писала Джудит Апдайку, когда тот сказал, что подготовил для нее новую рукопись[521]. Она добавила: «Возможно, я смогу добавить “личный штрих”, угостив тебя обедом или напоив чаем (теперь я варю его в офисе)». Всем в «Кнопфе» было очевидно, что между Джудит и Апдайком летают искры. Кэти Зукерман, которая впоследствии стала ассистенткой Джудит, вспоминала день, когда Апдайк пришел в офис и Джудит послала ее что-то для него принести[522]. Когда Зукерман вернулась, Джудит «наклонилась к нему, чтобы отдать ту вещь, и так кокетливо согнула ногу в колене, – вспоминала ассистентка. – Я подумала, что она влюблена». Зукерман знала, что Джудит «безумно любит Дика», но видела, что она тем не менее открыто добивается внимания Апдайка. «Думаю, она любила иногда пошалить, – сказала Зукерман. – И немного пофлиртовать».

Апдайк работал с Джудит с таким же удовольствием, что и она с ним, и давал ей об этом знать. После делового обеда с редактором The Atlantic, Питером Дэйвисоном, Апдайк описал Джудит его недовольство по поводу награды, вручаемой редакторам, которую тот считал бесполезной и глупой[523]. Однако у Дэйвисона было исключение – он сказал Апдайку, что, если бы так почтили Джудит Джонс, это было бы неплохо. Апдайк нежно написал Джудит, что у нее повсюду есть поклонники. Он подписал письмо: «С любовью, Джон». Это была не пустая похвала. Когда они с Джудит проработали вместе уже десять лет, Джон написал ей, что только что отредактировал завещание и сделал ее своим литературным душеприказчиком[524]. Он надеялся, что она будет польщена или хотя бы немного довольна. Несмотря на то что Джудит приняла эту новость хладнокровно, она была вне себя от радости – литературный взлет Апдайка был для нее большим источником гордости. «По-моему, учитывая размер статьи, ты произвел вполне достойное впечатление, – написала она ему вскоре после появления выпуска Life в 1966 году в киосках. – Кажется, это важный сезон для “Кнопфа”»[525].

Это был действительно важный период для издательства, особенно для авторов Джудит, в год, который и без того оказался знаменательным. 22 мая 1966 года Джулия Чайлд стала первой, кто получил награду «Эмми» за индивидуальные достижения в образовательном телевидении от Национальной академии телевизионных искусств и наук (The National Academy of Television Arts and Sciences)[526]. Чайлд и «Французского шеф-повара» отметили наряду с такими суперзвездами телевидения, как Боб Хоуп, Дик Ван Дайк и Мэри Тайлер Мур. А затем в начале осени пришла новость из журнала Time – Чайлд выбрали в качестве лица его ноябрьской обложки. К тому моменту «Французский шеф-повар» стал доступен по всей стране: передачу показывали 104 канала по всем Соединенным Штатам, и имя Джулии Чайлд было уже почти у всех на устах. Но Time «катапультировал ее в совершенно другую стратосферу», – заявил ее продюсер на канале WGBH, Расс Мораш[527]. Журнал назвал Чайлд «Богоматерью половника», «самой влиятельной учительницей готовки в США» и лидером «культа от одного побережья до другого». 1966-й, по мнению Time, был «годом, когда, кажется, все готовят на кухне с Джулией»[528].

К тому времени старшим редакторам «Кнопфа» стало совершенно очевидно, что Джудит – ценный сотрудник издательства. Но Бланш Кнопф не дожила до того, чтобы увидеть, как нанятая ей молодая редактор полностью раскроет свой потенциал. 4 июня 1966 года, спустя два года борьбы с раком, Бланш Вулф Кнопф умерла[529]. The New York Times почтила ее память прежде всего в качестве жены «издателя» Альфреда Абрахама Кнопфа и только потом в качестве «самостоятельной участницы издательского процесса»[530]. «[Альфред] и Бланш как Юпитер и Юнона. Он велик, она второстепенна», – сказал Роберт Нэйтан, романист и друг Кнопфов [40]. Сексистское снисхождение на этом не закончилось. В некрологе упоминались красота и чувство стиля Бланш, а также обсуждался ее вес. Строки, восхвалявшие ее провидческую работу, встречаются лишь спустя несколько абзацев. «По большей части книгоиздание – мир мужчин. Однако в нем Бланш Вулф Кнопф была женственной фигурой, которая внушала уважение». Только к концу некролога его автор отметил непрестанную верность Бланш своему издательству. Даже когда она была очень больна и едва что-либо видела, «она регулярно посещала офис и работала столько, что вызывала ужас у коллег <…> отказываясь от лекарств из страха, что они притупят ее разум».

Смерть Бланш стала поворотным моментом для «Кнопфа»: издательство потеряло одну из своих путеводных звезд. Вскоре после ухода ее начальницы из жизни у Джудит прибавилось работы. Однако смерть Бланш принесла ей самостоятельность, которой она с таким нетерпением ждала. При Бланш Джудит не могла вырваться из статуса пешки[531]. Впервые за десять лет работы в «Кнопфе» она наконец встала на ноги. Уильям Максвелл как-то сказал ей, что самое главное – это терпение, которое является, возможно, «наиважнейшим требованием к редактору»[532]. Джудит осознала, что он был прав, и ее терпение как раз начало давать свои плоды. Она была готова разогнаться и, ощутив новообретенную независимость, без препятствий побежать.