Дело Салтанат стало самым громким в истории Казахстана. Оно словно вскрыло многолетние раны. Многие выражали соболезнования и говорили слова поддержки, многие женщины рассказывали свои трагичные истории. Нам начали присылать истории девушек, которые не могут уйти от абьюзеров, потому что им просто некуда уходить.

Я никогда не сталкивался с таким потоком: с трагедии прошла неделя, а на меня все лились и лились истории, слова, людская боль. Мое горе тоже хотело найти верную форму, желание помогать, желание справедливости не давало мне сидеть спокойно.

В самом начале мне написала женщина; сказала, что стала жертвой бытового насилия. Она писала нам из Темиртау. Ее проблема резала сердце, и мне хотелось ей помочь во что бы то ни стало. Я начал искать знакомых и друзей в Темиртау. Там у меня практически никого нет, я был абсолютно растерян. Но действовать было нужно обязательно. Женщине угрожали, взламывали ее квартиру. Она съехала на съемное жилье, боялась ходить на работу и водить ребенка в садик.

Пока решался вопрос с жильем, мы наняли ей охрану и платили специальным людям по сто долларов в день, чтобы они провожали и встречали ее с работы. Но содержать охрану постоянно накладно и неудобно человеку, самому оказавшемуся в такой ситуации. И мы начали искать новые решения. Я подумал: поскольку есть люди, которым нужна помощь, и есть много тех, кто хочет помочь нашей семье, то нужно соединить два кусочка пазла.

Тогда я создал две анкеты: одну для волонтеров, вторую – для пострадавших от домашнего насилия. В итоге была собрана группа поддержки для пострадавших, в которую обязательно входили психолог и юрист. Это положило начало моей волонтерской деятельности.

Первые пятьдесят кейсов я старался вести сам – приходилось разрываться между чатами в мессенджерах, пытаясь как-то решать эти вопросы. Но в какой-то момент я перестал справляться, количество волонтеров и пострадавших росло уже в геометрической прогрессии.

Эта работа помогала мне справиться с эмоциями – так я хоть кому-то мог дать шанс на лучший исход. Это были изматывающие дни, но они помогали мне не сойти с ума в ожидании суда.

Я начал привлекать людей из ближайшего окружения, объяснял им принцип работы с двумя базами, учил собирать группы, координировать, объяснял, с чего начать. Пару групп я еще вел с ними, а дальше они уже работали самостоятельно. Очень много близких открылись мне с другой, невероятной стороны, и я до сих пор благодарен им за решимость и отзывчивость.

Мы выступали больше как поддержка, никогда не принимая решений за пострадавших, – это путь каждого взрослого человека. У нас не было цели навязывать решения: никогда не знаешь, что довело человека до тех или иных обстоятельств. Мы показывали и рассказывали, что можно сделать и как получить помощь. Мы не давали и не даем денег, помогаем только продуктами, подгузниками, проживанием, билетами, трудоустройством.

Сейчас в нашей волонтерской сети больше трех тысяч человек, и она постоянно растет. У нас более 2000 кейсов, то есть две тысячи человек, которым нам удалось помочь за год. Во многих наших делах я участвую лично, особенно если приходит кейс в части тяжелого или особо тяжкого преступления, в частности веду и дело, охватившее весь Казахстан, – убийство 16-летнего Шерзата [10].

Каждый из волонтеров помогает пострадавшим от бытового насилия. Женщины начали говорить, и иногда масштабы бытового насилия похожи на лавину – не выбраться, слышны только крики и мольбы. Нырять туда страшно, но страшнее понимать, что будет, если мы не протянем руку.

Я хотел сделать сеть децентрализованной, чтобы она функционировала независимо от меня, так у каждого координатора появлялись одинаковые права и возможности. Волонтерская работа ограничена в плане ресурсов – тут требуются быстрые решения, дорогие адвокаты, и не каждый адвокат берется за такую работу. А собирать с кого-то деньги мы не хотим. Наша помощь дороже любых денег.

* * *

15 апреля 2024 года в Казахстане был принят закон по ужесточению наказания за бытовое насилие, в разработке и продвижении которого приняло участие огромное количество людей. Это была победа – не только для всех, кто пострадал от насилия, но и тех, кто вырос в семье, где отцы избивали матерей, где творилось беззаконие. Я видел, как люди плакали от радости, писали посты.

Но и эта победа далась нелегко. В ноябре была организована петиция, собравшая 150 тысяч подписей – легитимных, проверяемых, верифицируемых. В итоге президент петицию поддержал, собрал рабочую группу и дал поручение по продвижению закона по этапам. Но на определенной стадии закон застрял – ему приписывались ювенальные нормы, которых в нем не было, и этим пугали людей. Определенная группа людей начала выпускать заявления, что детей начнут забирать из семей, а в Казахстане, с его культом детей, это звучало как самый страшный аргумент. Поэтому в какой-то момент мы поняли, что закон нужно продвигать. Он был нужен каждому человеку – и мужчинам, и женщинам, и детям.

Мы решили дать этому закону имя Салтанат – это вызывало общественный резонанс, каждому становились понятны его цели и задачи. Нам было важно, чтобы люди внимательно ознакомились с законом, поняли его и в случае согласия со всеми нормами подготовили официальное письмо в сенат.

Нам удалось собрать более шести с половиной тысяч писем – в сенате столько не получают за год. Благодаря этому закон начал продвигаться, и 11 апреля, в день рождения Бишимбаева, сенат принял закон Салтанат в двух чтениях, а 15 апреля президент поставил свою подпись. И этот день был настоящим праздником, огромным шагом вперед для всей страны. Женщины даже дарили друг другу цветы, поздравляли коллег, подруг и родных. У людей появилась надежда, что государство слышит нас и принимает нашу позицию как общества. Появилась надежда на лучшее будущее.

За все это время, с того самого ноябрьского дня, многие писали мне, что Салта им снилась. Я понимал, что для многих Салта стала не просто женщиной с непростой судьбой, а образом, почти мученицей. И люди рассказывали, как Салтанат успокаивала их во сне, когда им было плохо. Но для меня-то она была сестрой, я все еще горевал и даже обижался – почему она снится всем, кроме меня? Мне хотелось увидеть ее хотя бы один раз, пусть даже во сне. И это случилось. Сон был очень ярким и длинным, я искал сестру среди меняющихся картинок, но все-таки нашел. Мы были в какой-то полупустой комнате, она пыталась мне что-то сказать, но я никак не мог ее расслышать. Она улыбнулась, и нарисовала в воздухе две единицы. Я проснулся.

Первое предварительное слушание по закону Салтанат было назначено на 11 марта. Его рассмотрели и приняли. Это была стопроцентная победа. Я скептик, но этот маленький привет от сестры растрогал меня до слез.

Недавно в Казахстане убили четырехлетнего мальчика, это стало большой народной болью. Раньше за это давали до двадцати лет, но благодаря закону Салтанат этот срок увеличился до пожизненного. Одним из аргументов против принятия этого закона были возражения вроде: «Вы что, половину Казахстана собираетесь пересажать?»

Стоит отметить, что сейчас ситуация все-таки сдвинулась с мертвой точки: на вызов по бытовому насилию органы реагируют так же, как на изнасилование или убийство. Установка поменялась: теперь домашний насильник – это хоть и кухонный, но боец. Поэтому хочется верить, что не только у простых граждан Казахстана, но и у представителей правоохранительных органов в сознании происходят изменения.

Наше дело отзывается в каждой второй девушке, которая сталкивалась со сталкингом, насилием и домогательствами. Наверное, поэтому наша волонтерская сеть так активно набирает обороты. У всех нас один противник – обнаглевшее зло.

Мне пишут и россияне, и украинцы, и представители других стран, этот вопрос вне политики, вне религии. Вопрос насилия – это вопрос зла в его чистом виде, поэтому эта проблема близка каждому. И очень важно, что сейчас многие, в том числе международные СМИ, подключаются к этому вопросу, – они хотят таких же изменений. Мы уже видим, что в Якутии есть попытки инициировать изменения в законе о бытовом насилии. И абьюз, и сталкинг, и харассмент – проблемы, не имеющие гендерной принадлежности, просто среди мужчин жертв меньше.

Как сказала одна знакомая журналистка, имя Бишимбаева может стать нарицательным. Я задумался над этим: «бишимбаевщина» – это вседозволенность, обусловленная властью, отсутствием ответственности и безнаказанностью. Но проблема шире, чем кажется. Абьюзеры наблюдают абьюзивное поведение на примере своих семей и копируют его. И если человек видит, что папа бьет маму, значит, так можно поступать. Ответственность за то, что видит ребенок, равным образом лежит на обоих родителях. Большинство абьюзеров – это глубоко неуверенные в себе мужчины, которые стараются это компенсировать. И в глубине души эти люди несчастны и очень напуганы. Поэтому проблема требует масштабного изучения.

Создать фонд было самым логичным шагом – решить раз и навсегда проблему бытового насилия в Казахстане невозможно. Для этого нужны соответствующие структуры. Нашей волонтерской сети пока не хватает оперативности, волонтеры работают по заявкам: в приоритете тяжелые уголовные преступления, убийства, изнасилования, любые другие формы насилия, в том числе против детей. Очень важно быстро понять, как и что нужно сделать, потому что первые двое суток – критически решающие для дальнейшего суда. Нужно действовать молниеносно, и мы, к сожалению, не всегда успеваем. Мы работаем без финансирования, поэтому делаем то, что в наших силах. Есть кейсы, по которым мы отказываем: например, если две сестры поругались или муж должен жене денег и она обращается за помощью к нам. Наш приоритет – кейсы, связанные с насилием.

Еще один важный вывод, который я сделал: большинство абьюзеров обладают очень сильными навыками манипулирования и умеют сказать то, что зацепит женщину и не даст ей уйти. Когда они хотят сделать больно, пусть даже словом, они скажут то, что тебя ранит больнее всего, а для этого нужно хорошо разбираться в слабостях человека. Эмпатия – прекрасное свойство, потому что позволяет сострадать человеку, сопереживать, помогать проходить сложные жизненные ситуации, но у нее есть и обратная сторона, которую и используют абьюзеры для манипуляций.

Каждое дело – это семья. Я не хочу, чтобы кто-то еще судился на всю страну, чтобы страдал от несправедливости и всевластия. Не хочу, чтобы матери рыдали, а отцы прятали слезы.