Я хотел, чтобы люди узнали, какой Салта была на самом деле. Она была обычным человеком, не ангелом, но и не той взбалмошной капризной принцессой, которой ее пытались изобразить. Я не мог подвести ее и родителей. Но потом понял, что этой цели недостаточно. Нам были нужны справедливый суд и победа.
Отбор присяжных проходил в закрытом формате. Это напоминало лотерею – присяжных больше ста человек, и у каждого есть свой номер. Задавались вопросы, люди поднимали номерок и отвечали, после чего уже судья давала им отвод.
Выбор проходил методом исключения. Кто-то отсеялся по религиозным соображениям, кто-то – по состоянию здоровья. Как-то раз судья спросила, есть ли в зале люди, которые знают друг друга или встречались раньше; двое из присутствующих посещали один тренажерный зал. Случалось, что люди вместе работали. Во всех таких моментах людей исключали.
Сторона защиты исключила людей из города Кокшетау и области, потому что моя мама родом оттуда. Они решили, что это может сыграть негативную роль. Мы раньше нигде не сообщали, откуда мама родом, но защита, конечно, позаботилась навести справки.
Были исключены разведенные мужчины. В ответах людей заключалась их жизненная позиция, их взгляды. У меня на пяти страницах были записаны номера присяжных, а напротив – их высказывания.
В итоге среди отобранных оказались самые обыкновенные люди, все семейные. Шесть женщин и шесть мужчин. Я до сих пор считаю, что удалось отобрать именно тех, кто сможет непредвзято смотреть на материалы дела и в соответствии с этим принимать решение. Имена присяжных нам были неизвестны, фотографировать их тоже было запрещено. Мы просто видели их лица. Но одной телерадиокомпании все-таки удалось сделать фото, которые сразу же разошлись в Сети. Возможно, это было сделано с целью позже вычислить этих людей и связаться с ними. Не могу утверждать, получилось ли это, но, когда все вышли на оглашение приговора, многие из присяжных были недовольны результатом. Они считали, что Бишимбаеву дали слишком мало.
На заседаниях бывали моменты, когда адвокаты Бишимбаева, Хусаинова или Рамазанова, подходили к присяжным, и те демонстративно отворачивались. Никто даже не скрывал неприязни.
Мне было по-человечески жаль присяжных – они вместе с нами просматривали фото и видео с телефона Куандыка. Спокойно смотреть почти никто не смог, некоторым становилось плохо. Когда мы получили доступ к видеозаписям в телефоне Бишимбаева, судья неоднократно рекомендовала нам не просматривать их. Я тоже не знал, что там увижу, не ожидал, через что нашей семье придется пройти.
Перед этим я и так в течение шести месяцев досконально изучал все, что могло пролить еще какой-то свет на произошедшее в ночь с 8 на 9 ноября, – записи с видеокамер, все виды экспертиз, все записанные показания. Изучал судмедэкспертизу, которая является основной в этом деле. Но, даже потратив огромное количество времени на изучение всех материалов дела, понял, что никогда не узнаю, что на самом деле произошло в ресторане BAU, потому что в моем распоряжении были только фрагменты этой истории.
Я оказался перед выбором: либо так и не узнать, что произошло, либо узнать. Выбрал узнать. Сейчас понимаю, что, возможно, зря – как бы я ни пытался, все еще не могу забыть ни единого кадра. После бессонной ночи я поехал в суд, а затем сразу домой, чтобы провести сессию с психологом. В противном случае не знаю, что бы со мной было.
На одном из видео Салтанат после долгих истязаний говорит Бишимбаеву: «Ты за это сядешь, не меньше чем на десять лет». Конечно, он боялся снова оказаться в тюрьме. По-видимому, он решил, что лучшим решением будет убить Салтанат и скрыть это убийство.
У Салтанат был ноутбук, который бесследно исчез. На нем были установлены специальные программы для расчета астрологических прогнозов. Там же были записи консультаций и все ее фотографии. Вполне возможно, что там было еще что-то важное, что могло быть приобщено к делу и повлиять на его ход, но найти ноутбук так и не удалось. Обыск никаких результатов не дал.
Есть мнение, что пожизненное Бишимбаев не получил именно потому, что кто-то из присяжных проголосовал против. Но я уверен, что они были единодушны.
Конечно, открытый суд стал прецедентом. Если бы процесс проходил в закрытом формате, без присяжных и трансляции, не было бы такого широкого общественного резонанса на международном уровне. И Бишимбаев однозначно получил бы меньший срок. И может быть, даже был бы оправдан.
Мы с адвокатами много говорили об открытых судебных разбирательствах. Они считали, что такие суды нужны, но с оговоркой: например, есть категория дел более объемных, чем наше. Дело Салтанат насчитывает 16 томов, но бывают дела, доходящие до 700 томов. Одно дело, когда открытость процесса влияет прежде всего на сам суд. Если множество людей наблюдают за процессом, ни один судья не пойдет на то, чтобы при очевидности вины вынести оправдательный приговор. С этой точки зрения открытые разбирательства имеют смысл. По многим делам могли бы быть вынесены иные, справедливые, вердикты. Но существует также и риск – например, в случае с объемными делами, когда очень много свидетелей. Прежде чем явиться на допрос, свидетель вполне может просмотреть записи с судебных разбирательств, чтобы узнать, какие доказательства давались до него. И может подстроиться под ситуацию либо будет знать все, что происходило, и давать те показания, которые выгодны или не выгодны подсудимому или ему самому. Поэтому, если допускать открытые суды, в случае объемных дел допрос свидетелей должен вестись в закрытом формате. А так открытые суды очень полезны. Человек может включить телевизор, найти судебное разбирательство, которое ему интересно, даже просто в познавательных целях. И кроме того, конечно, это один из механизмов борьбы с коррупцией в судах.
В нашем законодательстве прописано, что за преступление, подобное тому, которое совершил Бишимбаев, предусматривается срок вплоть до пожизненного заключения. Но в силу гуманности казахстанского суда эту норму стараются по возможности не применять. Во всемирной Декларации прав человека право на жизнь занимает первое место, но, к сожалению, в нашем обществе до сих пор отсутствует понимание абсолютной ценности человеческой жизни. Если в нашем случае (а это убийство с особой жестокостью) максимум, чего мы смогли добиться для Бишимбаева, – это 24 года, то что говорить о других.
Потерять близкого человека – невосполнимая утрата. Но кроме этого, родные и близкие проходят через настоящий ад, через изнуряющие суды, которые длятся месяцами, через потоки грязи и лжи, и в результате наказание для преступника составляет от семи до десяти лет – это с учетом того, что лет через шесть он может выйти по УДО, а то и вообще быть помилованным. В Казахстане люди – словно расходный материал.
Наша семья подала иск на возмещение морального ущерба, но сам акт ощущается неправильным. Что вообще может компенсировать то, что мы пережили? Есть определенная сумма, которую мы потратили на адвокатов, – это отдельный вопрос, который решается. Но как можно оценить слезы матери? Здоровье? Бессонные ночи? Всю эту информационную чушь и поливание Салтанат грязью? Моей сестренки больше нет, и я не понимаю, о какой моральной компенсации можно говорить.
Мы попросили всех, у кого есть хотя бы малейшая информация о произошедшем в ресторане BAU в ночь с 8 на 9 ноября, связаться с нами. Люди писали и звонили, сообщали новые факты, каждого мы просили дать показания в полиции.
Однажды мне написали анонимно – какая-то женщина попросила о встрече. Мы встретились в «Английском квартале» в Астане. На женщине были темные очки и шарф. Своего настоящего имени она не назвала. Незнакомка сказала, что сочувствует нам, по ее намекам я понял, что раньше она могла работать с кем-то из моих родителей. Она рассказала много интересного, но я отнесся к этому скептически – информации в те дни приходило много. Однако позже все, что она рассказала, подтверждалось данными из открытых источников, например факты о продаже недвижимости. От нее я узнал подробности о ребенке, которого, предположительно, Бишимбаев сбил на пешеходном переходе – с отсылками к именам, фамилиям, датам рождения. Об этой истории я рассказал маме. Во время одного из судебных заседаний моя мама закричала Бишимбаеву: «Ты думаешь, я не знаю, что ты сбил ребенка на переходе?» Мы передали все данные по этому эпизоду следствию, но они не смогли получить подтверждающих документов.
В начале процесса у меня была мысль, что в нашем деле все настолько прозрачно, что мне даже адвокат не потребуется. Сейчас понимаю, что это было наивно. Теперь я знаю, что адвокат необходим всегда.
Номер Жанны Уразбаховой мне дала подруга. Я связался с ней, и с первых консультаций между нами установились доверительные отношения. Жанна находилась в Алматы, но, поскольку суд проходил в Астане, она посоветовала нанять и местных адвокатов.
Самую первую стратегию мы строили с Жанной – нас в команде тогда было только двое. Когда начали выходить первые статьи, очерняющие Салтанат, мы поняли, что честной борьбы можно даже не ожидать. Перед нами стояла задача подготовить целый список опровержений и обоснований, чтобы иметь возможность моментально реагировать на любую грязь, которую уже готовы были разносить разные медиа. У нас ушло очень много времени, мы тратили каждую свободную минуту затишья, чтобы проработать все возможные сценарии. Поэтому когда выходила очередная новость, мы были готовы разъяснять. И в рамках суда – опровергать. Как показало время, стервятники не брезговали ничем, поэтому нужно было быть готовым ко всему, даже к самым низким инфоповодам. Эта работа сыграла значимую роль в восприятии процесса.
У нас была общая и судебная, и публичная стратегия – нужно было донести до общественности, какой на самом деле человек Бишимбаев, и донести это не голословно или эмоционально, а через обоснованные вещи. Поэтому мы постоянно давали интервью, отвечали на все вопросы – в суде и журналистам. Мы разложили все имеющиеся факты и продумали, в какой последовательности и как будем их публиковать.
Но эмоции были тоже, их не спрятать. Находясь у подиума и увидев ненавистную рожу Куандыка, я назвал его жирным кабаном. Это меньшее, что я мог сказать. Ни для кого не стало секретом, что я послал его мать с ее благодарностью за то, что Салтанат была членом ее семьи. Такого поведения, конечно, никто не планировал и не прописывал. Это были мои искренние порывы, и, наверное, это и подкупило тех, кто сопереживал нам. Нашей единственной силой была публичная поддержка со стороны казахстанцев. Больше у нас не было ничего. Было ясно, что мы обязаны быть открытыми, выступать, разговаривать, отвечать на вопросы. Так и сделали – тем более что скрывать было нечего. Нам нужно было убедить жюри присяжных – конечное решение принимали они. Поэтому все наши доводы были обращены к ним. Учитывали их возраст, пол, личные особенности, чтобы говорить на понятном им языке. Нужно было показать им всю картину, поэтому они увидели все эти ужасающие фото и видео, все доказательства. Я понимаю, что для них это тоже было морально тяжело, но другого выбора не было. Это было нашей обязанностью – чтобы они могли противопоставить все эти ужасы сладкой натренированной ереси Бишимбаева. Они не должны были забывать, что он убийца.
Мы обратились за консультацией к Игорю Вранчеву. Поначалу он не слишком заинтересовался нашим делом, хотя тоже был шокирован, как и все казахстанцы. Я позвонил ему, мы встретились, поговорили, и в конце встречи он сказал, что возьмется. У него было две дочери – на тот момент одной было 23, а второй только исполнился год. Возможно, тоже сыграли отцовские чувства. Игорь говорил, что не предполагал, что это дело окажется настолько резонансным, хотя громкие дела у него были и до этого.
К нам за это время обратилось очень много юристов, которые были готовы взяться за наше дело; с каждым мы встретились лично. Дамир Ишмаметов давно знаком с нашей семьей, всегда помогал в рабочих вопросах, и он единственный из адвокатов знал Салтанат лично, знал, каким человеком она была.
Алию Омарову мы пригласили на этапе предварительных слушаний. В итоге с нами работали четыре адвоката, и это было лучшим решением, потому что не все могли присутствовать на всех заседаниях. Кроме того, четыре адвоката – это четыре точки зрения, четыре ума, которые работают над документами и материалами. Если один что-то упустит – другой обратит на это внимание. Один силен в экспертизах, другой в допросной практике. Они очень хорошо дополняли друг друга – нам удалось собрать команду, у которой личностные качества не мешают общему делу, и каждый делал свою работу хорошо. В ходе работы, конечно, возникали спорные ситуации, но конфликтными их назвать сложно: они касались моей личной позиции по делу – например, когда я возражал против публикации тех или иных материалов. Меня беспокоило только то, что любые обнародованные материалы станут известны моим родителям, которые всех подробностей не знали. Но и здесь мы находили решение, потому что какие-то моменты необходимо было осветить – например, видео из ресторана BAU, где Бишимбаев избивает Салту.
Если говорить о защитниках подсудимого, негативное отношение они обеспечили себе сами. Поведением, выступлениями, вопросами, которые они себе позволяли. На какое отношение может надеяться адвокат, который в суде задает мне вопрос, спал ли я со своей сестрой? Адвокат защиты Назкен Хуйсаинова показалась мне преданной фанаткой Бишимбаева. Повышала голос на присяжных, буквально набросилась на свидетельницу-гадалку. От ее высокого и противного голоса болела голова. Судья неоднократно просила ее сбавить тон, не оказывать давления, не нападать, но все было бесполезно. Возможно, для ее клиента она была идеальным выбором, потому что, несмотря ни на что, боролась за него так, будто он был невиновен.
Адвокат Игорь Вранчев сразу заявил, что никак не комментирует в соцсетях дела, за которые берется, и не обсуждает дела своих коллег. И действительно – он взывал к общественности только в случаях очевидных нарушений прав своих подзащитных. Давать интервью он тоже не собирался.
В первый день главного судебного разбирательства он даже не знал, что процесс идет в прямом эфире на весь Казахстан. Его телефон был в режиме «не беспокоить», и когда он взял его, то обнаружил бесконечный поток сообщений от друзей и родственников. Его жена писала, что теперь он прославился на всю страну.
Мне Игорь сказал, что не читал и не смотрел интервью с участниками процесса до непосредственных прений. Он оградил себя и от всего того, что публиковал я или наши оппоненты. Удивительно для его профессии, но Игорь оказался чувствительным человеком, который все принимал близко к сердцу и не хотел лишний раз подвергать себя стрессу. Я до сих пор ему благодарен за профессионализм и отношение – даже когда зашла речь о гонораре, Игорь отказался, сказал, что готов представлять нашу сторону безвозмездно. Для меня это стало неожиданностью, но он объяснил, что в подобной ситуации говорить о какой-то оплате некорректно. В моменты, когда теряешь надежду, такие люди ее возвращают, а позже я узнал, что многие казахстанские адвокаты отказываются от оплаты в подобных делах.
Для Бишимбаева Игорь не видел даже малейшего шанса на оправдательный приговор. Сам бы он тоже дал ему пожизненное. Как-то у Игоря спросили, согласился бы он защищать Бишимбаева. Он ответил так: «Определенно нет. К Бишимбаеву у меня сформировалось негативное отношение. Особенно после того, как он вместо того, чтобы раскаиваться и виниться, начал поливать грязью убитую и ее близких. Эти бесконечные попытки самого себя обелить и вытащить вызывали только отвращение. Ты уже попал, единственный выход здесь – покаяться. Понимая, что тебе не будет прощения от близких и родственников Салтанат, хотя бы попытаться донести до них свое раскаяние. Если бы Бишимбаев избрал позицию глубокого раскаяния и рассказывал бы все, что он рассказывал, без этих очерняющих моментов и мерзкого вранья о том, что Салтанат его доставала, а ограничился бы признанием того, что это его проблемы и его бзик, он, безусловно, вызвал бы сострадание у кого-нибудь из присяжных, но мы все равно исходили бы из того, что есть. Но борьба была бы сложнее».
Благодаря нашим адвокатам мой взгляд заострился и моя человеческая наивность была искоренена. Например, многих возмутило, почему не опросили всех свидетелей. Было много вопросов по поводу деталей – нашатырного спирта, чистой обуви Бишимбаева, окровавленной рубашки. Момент со свидетелями адвокаты объяснили тем, что показаний набралось достаточно. Часто в ходе судебных разбирательств опрашивается огромное количество людей, которые не могут сообщить ничего существенного.
По поводу нашатырного спирта удалось выяснить, что эта идея принадлежала Бишимбаеву, хотя на суде он приписал это Байжанову. Более того, адвокаты неоднократно указывали на то, что нашатырный спирт – отличное средство для удаления пятен. Байжанов утверждал, что рядом с диваном, на котором сидела Салтанат, он видел большое кровавое пятно. Но оно исчезло, его не было в протоколе осмотра места происшествия. Возможно, удалены были и еще какие-то следы. Не догадался он лишь убрать отпечатки с фужеров и бутылок. Следов, что Салта пила в тот вечер, не выявилось. Бишимбаев пил сам – на бутылках и посуде нашли его отпечатки.
Также, по версии Игоря, нашатырь могли использовать, чтобы быстро протрезветь. Спирт разводится в определенном количестве воды, и сильно пьяный человек, чтобы прийти в себя и начать нормально соображать, должен принять внутрь эту смесь. В свое время это было одно из самых простых и доступных средств у работников правоохранительных органов, которым после бурной ночи предстояло выйти на работу. Возможно, к нему прибегнул и Бишимбаев, чтобы собраться с мыслями и прийти в себя.
Что касается рубашки, то она являлась вещдоком того, что Салтанат была избита, и того, как именно. Нашатырем пятна крови с нее было не стереть, поэтому от рубашки избавились.
Насчет обуви Бишимбаева, на которой не осталось никаких следов, у нас было несколько версий. Одна из них та, что эти следы были удалены с помощью нашатыря. Сторона защиты подсудимого не раз замечала, что следов нашатырного спирта на обуви обнаружено не было, но дело в том, что на наличие следов нашатыря ее никто и не проверял – ее проверяли лишь на наличие следов крови. Кровь обнаружена не была, хотя не исключено, что это другая обувь. Из слов самого Бишимбаева следует, что у него в машине был целый гардероб. На видео зафиксировано, как Бишимбаев бьет Салту ногой. Установлено, что ей в общей сложности было нанесено 14 ударов твердым тупым предметом. Это могли быть как кулак, так и нога.
Мы считали, что Байжанов и Бишимбаев были в сговоре, но в то же время адвокаты не сомневались, что если бы Байжанов знал, чем все закончится, постарался бы не выйти на работу или как-то избежать своего появления.
В своем последнем слове Бишимбаев цитировал Mein Kampf [11] Гитлера. Эта книга во многих странах, в том числе в Казахстане, запрещена. Ее нельзя ни покупать, ни продавать, ни цитировать. Но судья не обратила на это внимания, как и многие другие. Но эта мелкая деталь многое говорит о Куандыке, о его складе ума, об отношении к жизни. Что он не живет обычной человеческой моралью, что он психопат и садист.
Байжанов был зависим от Бишимбаева – он сам говорил, что Куандык – его старший брат и перечить или не помогать ему он не мог. Мы предполагали, что они собирались вывезти и спрятать тело, но план сорвался именно из-за того, что Байжанов в последний момент струсил. Если бы Байжанов в ту ночь не позвонил в «Скорую», Куандык мог бы сходить в баню и потом уже разобраться с телом. Его алиби выглядело бы так: «Мы напились, поссорились, подрались, а потом Салтанат куда-то уехала. Вызвала такси или даже ушла пешком, потому что была пьяна. А я, расстроившись, что жена ушла, вызвал проститутку и поехал в баню». И ему бы поверили. Драку видели маляры. Но и все были в курсе, что драки для их пары уже стали нормой. Перемещения по карте тоже могли бы подтвердить факт, что Салта куда-то уехала.
Если бы Байжанов на суде сделал чистосердечное признание и рассказал бы все как есть, вопрос стоял бы о том, чтобы назначить ему наказание ниже низшего предела. То есть можно было говорить о значительном смягчении наказания. Он бы отсидел день за полтора. Но версия событий, которую продвигал в суде Байжанов, принадлежала Бишимбаеву. Было понятно, что все было оговорено заранее. Весь смысл показаний Байжанова сводился к тому, что Салтанат была жива и умерла прямо перед приездом «Скорой». Эта версия могла помочь Бишимбаеву быть осужденным не по 99-й статье, а по 106‐й («Причинение тяжкого вреда здоровью»), которая предусматривает максимальный срок лишения свободы восемь лет [12].
Выступление Бишимбаева в суде могло бы и тронуть кого-то, кто был совсем не знаком с делом. Бишимбаев клялся в любви, говорил, как он ухаживал за Салтой, как надеялся на лучшее. Пытался внушить присяжным, что убийства не было, а было причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшего смерть.
Но почему тогда он не сказал, что напился, поругался с женой, избил ее и в итоге она скончалась? Что мешало ему чистосердечно признаться в этом? Каяться, плакать и просить прощения? Это было бы больше похоже на любовь. Но нет, Куандык говорил о себе как о жертве, рассказывал, что Салтанат терроризировала его, была неадекватной. Что он всем сердцем переживал и хотел ее успокоить. От стресса выходил покурить, просил огня у маляров, а потом возвращался и снова пытался ее вразумить. Но вся страна знает, что он возвращался, чтобы избивать ее дальше. И его жалкие невразумительные комментарии, как она сама падала и ударялась обо все, – верх цинизма. В своем рассказе Куандык опорочил всех, до кого дотянулся.
Но в нашем случае эксперты выяснили, что отек мозга произошел из-за многочисленных сильных ударов по голове. Если бы маляры, которые в ту ночь работали в BAU, задались вопросом, не нужна ли молодой женщине помощь, позвонили в полицию, Салту можно было бы спасти. Но за равнодушие не посадишь.
Моя сестра умирала долго. Рядом были люди – не только Байжанов, но и маляры, администратор, охрана. Никто не вмешался, хотя все понимали, что происходит. Это отдельная проблема – насколько для жителей Казахстана нормально, что рядом избивают человека.
История Бишимбаева была собрана наспех. Видео с его телефона доказывали, что Салтанат не была той психически неуравновешенной алкоголичкой, какой он ее пытался изобразить. Его рассказ о причине конфликта опровергла в суде подруга Салты Аида Ахмедина.
Бишимбаев умен, образован и владеет словом. Он был политиком и знал, как управлять людьми. И в суде было видно, как он умеет воздействовать на аудиторию, придавать голосу определенную интонацию, а лицу – выражение.
Когда мы познакомились с Бишимбаевым, он производил впечатление умного, образованного и современного человека. Мне даже показалось, что между нами много общего, потому что, например, мы с Салтой были в Америке и Куандык тоже там был. Складывалось впечатление, что в том, что касается главных ценностей, мы придерживаемся схожих взглядов. Бишимбаев часто говорил Салте: «Твоя задача ходить по магазинам и быть красивой». Ничто не предвещало трагедии.
Байжанов тоже не был так прост. Он не в первый раз участвовал в нелегальных схемах родственника. Его имя фигурировало в деле о хищении. У каждого из них своя актерская роль, но в части защиты и стратегии они, конечно, выбрали худшую игру. Но люди, несколько стран, видели нас, видели реакцию семьи. Хуже всего, конечно, пришлось родителям – несколько раз им вызывали «Скорую» прямо во время заседания.
Вообще, все семейство Бишимбаевых будто вышло из какого-то жуткого театра. Маски спали лишь со временем. Та же мать Бишимбаева, которая пела Салте дифирамбы, говоря, какая она замечательная, во время изъятия Салтиных вещей сунула нам кастрюлю с прокисшим бульоном, в котором Салта готовила Куандыку мясо накануне своей смерти. Это действие мать Бишимбаева сопроводила словами: «Посмотрите, какая она у вас хозяйка была!», – указывая на то, что перед смертью Салта не помыла кастрюлю. Подобное отвратительное поведение, как оказалось, было и раньше.
Причиной одной из первых ссор между Салтанат и мужем стало то, что его мать, которая жила на третьем этаже, часто заходила к ним в гости на пятый, потому что Салта приглашала ее на чай. Куандыка очень раздражало, что они общаются. После нашего конфликта с Бишимбаевым его мать, как выяснилось, обвинила во всем Салтанат и всегда пыталась найти причину сделать ее виноватой, а сына выставить неприкасаемым священным небожителем.
Что касается сестры Бишимбаева, то это отдельная история. Когда нам позвонил следователь и сказал, что нужно приехать за вещами Салты, она встала у двери, расставила руки и стала кричать, что не пустит нас, что мы никогда не докажем, что Бишимбаев убил Салту. Меня она обвиняла в том, что я наживаюсь на смерти сестры. Вся эта ее риторика продолжается по сей день, и мне искренне ее жаль. Я записал видео нашего разговора, этого она потом долго не могла мне забыть и в суде постоянно направляла на меня телефон, делая вид, что снимает.
Вернемся к суду и главному актеру жуткого театра. Наигранная наивность и простота сквозили во всех выступлениях Бишимбаева, в том числе в последнем слове. Он изображал себя эдаким неудачливым простачком. Вот он я, у всех на виду, верьте мне, с кем не случаются неудачи? Но его выдали его собственные признания и оговорки.
Когда начался допрос свидетелей и пригласили знакомую Куандыка Гульнару Насырбекову, я потерял нить повествования. Складывалось впечатление, что она несет какой-то бред. И позже, когда мы стали во всем разбираться, всплыли всевозможные нестыковки в ее ответах. Ходили слухи, что у Насырбековой и Бишимбаева были романтические отношения. У Куандыка точно не было репутации примерного семьянина, поэтому не удивлюсь, если так оно и было.
Общественность тоже волновало то, что Насырбекову должным образом не допросили. После ее выступления мы встретились на выходе из зала суда. Она заплакала, начала что-то объяснять и обняла меня. Это сбило с толку – агрессивно реагировать на женские слезы я не мог. Я знал, что ей все сошло с рук.
Позже адвокаты убедили меня, что лично для нас Насырбекова как свидетель особенного интереса не представляет. От нее лишь требовалось подтверждение, сколько времени она провела в ресторане, видела Байжанова или нет. Мы посчитали, что Бишимбаеву не имело смысла дополнительно вовлекать кого-то в свою игру. Так что Насырбекова вряд ли могла пролить какой-то дополнительный свет на происшедшее, хоть и создала вокруг себя шумиху.
Надо сказать, что до всего случившегося никто не знал, какой была моя сестра. Она, конечно, была известна как астролог в Астане, ее любили и уважали, но это был свой узкий круг. Сторона защиты, возможно, думала, что им получится сфабриковать образ Салты в свою пользу, но общественность собрала свое представление о ней – через фотографии, видео, голосовые сообщения. Я очень благодарен клиентам Салты, которые опубликовали записи с консультаций, доступ к которым нами был утерян. За время судебных разбирательств Салта стала всем родной. Люди плакали по ней. И благодаря этим материалам все попытки Бишимбаева очернить мою сестру потерпели крах.
В качестве свидетеля также была приглашена подруга Салты Аида Ахмедина. Ее выступление я хочу привести полностью и дословно.