Считалось, что расстояние от Китакаты до деревни Хибара составляет шесть ри[96]. Если выйти из Китакаты в восемь утра, то, даже не особенно спеша, доберёшься до Хибары часам к двум или трём пополудни. Самый трудный участок – за деревней Осио, через перевал с тем же названием, где нужно карабкаться сперва вверх, а потом вниз по каменистой тропе среди скал; впрочем, по ней каждый день проходят вьючные лошади, так что для крепкого, сильного мужчины преодолеть её – дело пустяковое. Вся тамошняя дорога была частью тракта, который соединял Вакамацу с Ёнэдзавой, проходя через Китакату и Хибару. В наши дни, после появления железных дорог, его совсем забросили, но в середине эпохи Мэйдзи, а если быть точным – 13 июля 1888 года, когда мы вышли из Китакаты, на тракте было оживлённо. В окрестностях Хибары обитало много резчиков по дереву, так что поток вьючных лошадей, перевозивших в Вакамацу деревянные заготовки для лакированной посуды, никогда не иссякал.
Мы отправлялись в экспедицию с настроением самым беззаботным, будто на отдых. Я служил тогда в податной инспекции; при этих словах вам, возможно, представляется мелкий чинуша, который безжалостно выколачивает из народа деньги. На самом же деле теперь меня, верно, назвали бы землеустроителем.
В те времена взиманием налогов ведали уездные управы, и они раз в два года измеряли площадь полей в приписанных к ним поселениях, чтобы рассчитать сумму начисляемого налога. Именно это – землеустройство, или, проще говоря, замеры полей, – и входило в мои обязанности в Китакате… впрочем, города Китаката тогда не существовало, а территория, где он находится, занимали села Одацуки и Коараи, между которыми протекала река Тацуки; уездная управа, где я служил, располагалась в Одацуки. Целью экспедиции, о которой пойдёт рассказ, было определить площадь возделываемых земель в нескольких небольших деревнях, разбросанных у подножия горы Бандай с северной стороны.
Со мной отправились двое сослуживцев – Томэкити и Киндзи. Томэкити был старше меня – возрастом уже под пятьдесят, седоватый, щуплый; на него всегда можно было положиться. Тощие ноги, торчавшие из-под подоткнутого подола юкаты, на первый взгляд казались немощными, но на самом деле способны были шагать по горам и долам без устали, так что никому не удавалось за ним угнаться. Киндзи же был молчаливым, мрачноватым парнем лет тридцати. Он тоже ходил в юкате с подоткнутым подолом и плетеных соломенных сандалиях. Я единственный выглядел как настоящий землемер – в узких тёмно-синих рабочих штанах, куртке и с запасной парой соломенных сандалий на поясе.
Хотя я в свои двадцать восемь был из них самым молодым, у меня имелись и знания, и определённый опыт, так как ещё в двадцать лет я работал землемером в Йокогаме у иностранцев. Именно поэтому в управе меня, несмотря на возраст, поставили начальником. Томэкити, разумеется, в геодезии смыслил мало – он сперва пришёл в управу как подённый рабочий, но со временем, помогая в землемерных работах, стал постоянным членом бригады и сам себя уже воспринимал таким образом. Киндзи был новичком, нанятым в Китакате на должность писца специально для этой экспедиции. Почерк у него и правда был красивый.
Наша командировка должна была продлиться дней десять, и, планируя её, мы себя не обидели, отведя достаточно времени на отдых. В первый день требовалось добраться из Китакаты в Хибару; путь был нам хорошо знаком. Сочтя, что, если прибудем на место назначения и не примемся за работу сразу, жители деревни посмотрят на нас косо, мы не торопились, останавливаясь по пути в придорожных чайных, и даже вздремнули в тени деревьев, добравшись до перевала. Наш писарь Киндзи, который за месяц до этого женился, начинал клевать носом всякий раз, как присаживался, и Томэкити постоянно его поддразнивал.
Летняя жара ещё только вступала в свои права, так что, шагая пешком, я быстро покрывался испариной, но на привале сухой ветер холодил кожу. Недаром это время года считалось в тамошних краях самым приятным. В тот год сезон дождей затянулся – вплоть до начала июля ясных дней почти не было. Погода стояла переменчивая, и крестьяне боялись за урожай, но как раз ко времени нашей экспедиции наконец установились солнечные дни, и после долгих недель пасмурной хмури воздух казался особенно свежим, а яркая зелень в долинах и на склонах и высокое, без единого облачка синее небо радовали взгляд, заставляя с удовольствием предвкушать наше путешествие.
До деревни Хибара мы добрались около четырёх часов дня. По пути было одно происшествие – впрочем, едва ли заслуживающее такого названия. Мы спустились с перевала Осио и шагали по дороге вдоль обрывистого берега реки Хибара, когда столкнулись с одетой как паломница женщиной, шедшей навстречу. Она, ничего не говоря, вдруг преградила нам путь и так замерла, что-то бормоча себе под нос. Разобрать её слов мы не могли, но, подходя ближе, прислушались.
– Обратно идите, обратно, туда нельзя… – вполголоса повторяла она.
Уже немолодая, по виду лет сорока, она, как полагается паломнице, была в сером хлопковом одеянии, с такими же серыми нарукавниками и обмотками на ногах, в соломенных сандалиях с гамашами и с колокольчиком в руках. Смуглое, усеянное возрастными пятнами лицо казалось упрямым и недобрым, а взгляд, которым она нас сверлила, был необыкновенно пристальным.
Мы с Киндзи обошли её, не удостоив вниманием, но Томэкити сделать этого не удалось – куда он ни поворачивал, она вставала у него на пути; только после двух или трёх попыток он кое-как проскользнул сбоку и нагнал нас, ворча что-то про сумасшедших, от которых нигде нет покою.
Тем не менее, он, казалось, никак не мог выбросить женщину из головы: мы уже отошли довольно далеко, а Томэкити всё оборачивался назад, приговаривая, что она продолжает на него пялиться и это, мол, плохая примета.
Несмотря на происшествие, однако, в первый день нашей экспедиции мы были в прекрасном расположении духа – хотя бы потому, что на время избавились от скучных обязанностей в управе. Несколько раз мы ощущали подземные толчки – один раз, когда мы были на мосту, и я увидел, как он, дрогнув, слегка сдвинулся в сторону. Мост этот был капитальным – не подвесным.
– Трясет, – заметил Томэкити.
Я и сам почувствовал, что тряхнуло довольно сильно. К землетрясениям мы за последний месяц привыкли: даже в Китакате они случались по разу или два в день, так что мы уже перестали обращать на них внимание.
Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: сумасшедшая обратилась к нам не случайно. Не отмахнись мы от неё, поверни обратно – ужасная трагедия обошла бы нас стороной и каждый, верно, смог бы и дальше жить отмеренную ему жизнь. Но увы, человек – существо ограниченное, и оттого не способен заглянуть даже на мгновение вперед. Мы зашагали дальше, не осознавая, что идём навстречу собственной гибели и с каждым шагом приближаемся к вратам ада.
Как я упоминал ранее, деревня Хибара возникла вокруг почтовой станции на тракте Ёнэдзава и насчитывала тогда пятьдесят с лишним домов. Прежде её называли Хиноки-Яти, что значит «долина кипарисов»; они в изобилии росли в окрестностях – деревня стояла в распадке в окружении кипарисового леса. Если говорить о географическом положении, то это было отдалённое поселение на склоне горы Такасонэ, к западу от горы Адзума и к северу от горы Бандай. Ровных участков там мало и возделывать землю почти невозможно, так что край это в самом буквальном смысле суровый и бесплодный. Местные жители в основном зарабатывали на жизнь тем, что вытачивали болванки для лаковых изделий, заготавливали лыко да перегоняли вьючных лошадей.
В деревне Хибара имелось три постоялых двора. Если идти из Китакаты прямо на северо-восток, то, преодолев хребет, по которому проходила граница уезда, через три ри можно было достичь Цунаги в провинции Удзэн, а ещё через три ри – города Ёнэдзава; так что Хибара, несмотря на малый размер и удалённость, не была полностью чужда цивилизации и просвещению. За несколько лет до нашей экспедиции её по пути в Ёнэдзаву и Ямагату посетила группа борцов сумо во главе со знаменитым Одатэ; когда человек из деревенской управы отвёл нас на ночлег и мы принялись снимать соломенные сандалии у входа, то заметили большую вывеску с надписью «Добро пожаловать, борец Одатэ», по-видимому, оставшуюся с тех времен.
Сами мы, однако, на следующий день собирались сойти с ёнэдзавского тракта и направиться перпендикулярно ему, строго на юг, чтобы, углубившись в густой лес, покрывающий северный склон горы Бандай, следовать вдоль реки Нагасэ. К деревне Хибара относились три крохотных поселения: Хосоно на расстоянии полутора ри, насчитывающее семь дворов, и Осава, ещё одним ри дальше, насчитывающее двадцать, и Акимото. Деревушка Осава располагалась у самого подножия горы Бандай – расстояние оттуда до горячих источников Наканою и Каминою на склоне составляло не более одного ри, включая подъём в гору. Далее, также в одном ри от Осавы, если идти вдоль склонов горы Бандай на северо-восток, находилось поселение Акимото с двенадцатью дворами.
Именно там – в Хосоно, Осаве и Акимото – и требовалось провести замеры полей. В Хибару, где стояла деревенская управа, мы могли попасть в любое время, так что её решили оставить на потом, а пока воспользоваться коротким промежутком между окончанием сезона дождей и наступлением летней жары и побывать в трёх крохотных деревушках, затерянных в лесной чаще.
В тот вечер мы побывали в деревенской управе в Хибаре, и было решено, что оттуда нам в помощь отправятся трое – Харутаро, Кумэ и Синсю. Имя «Синсю» показалось нам странным, но раз уж все его так называли, мы тоже последовали общему примеру. Харутаро и Кумэ было за шестьдесят. Первый, добродушный человек с крупными ушами, которые, согласно поверью, сулят удачу, смахивал на отошедшего от дел зажиточного землевладельца. Второй, Кумэ, выглядел полной его противоположностью, с запавшими глазами и выступающими скулами на упрямом, желчном лице – казалось, шагнёшь не так, и не будет конца его ворчанию. Что до Синсю, тот был маленьким, ловким человечком неопределенного возраста – то ли тридцать, то ли сорок, – сноровистым в работе и с хорошо подвешенным языком; в управе он, кажется, один ухитрялся сделать всё.
Втроём они должны были сопроводить нас на место и посодействовать, чем нужно, во время землемерных работ. Эпоха Мэйдзи с её реформами началась лишь за двадцать лет до описываемых событий, и простой люд по-прежнему считал налоги чем-то вроде беспричинных поборов – именно поэтому даже того, чтобы обмерить наделы у каких-то сорока дворов, нужно было так много людей.
Рано утром четырнадцатого июля, то есть на следующий день, мы вшестером отправились в путь из деревни Хибара. Местные – Харутаро, Кумэ и Синсю – оделись так же, как Томэкити и Киндзи: подоткнутые полы юкаты, повязанный на голову платок, обмотки на ногах и соломенные сандалии. Мы уже выходили из гостиницы, когда случилось первое за день землетрясение – необычно сильное. Мы кинулись на улицу, а с нами высыпали и служанки.
За деревней мы перешли по мосту на левый берег реки Нагасэ; дальше дорога поворачивала на юг, к галечным пляжам, называемым «Каменные отмели». Не успели мы дойти до них, как снова тряхнуло – несильно, словно бы остаточный толчок недавнего землетрясения; мы на мгновение замерли, но ничего вслух не сказали. Между галькой и валунами в высохшем русле реки, по которому мы шагали, там и сям проросла трава; от камней под лучами утреннего солнца поднималось марево, напоминая, как жарко станет в разгар дня. Наблюдая за этой дрожащей дымкой и ощущая под ногами колебания, я вдруг остро почувствовал, что даже самой земле нельзя доверять, и мне на мгновение стало не по себе. Впрочем, уже в следующий момент я выбросил это из головы.
Стоило пройти каменные отмели, как гора Бандай с тремя вершинами – Обандай, то есть Большой Бандай, Кобандай, то есть Малый Бандай, и Акахани – предстала перед нами во всем своём великолепии. В ней чувствовалась суровая мощь; я и прежде много слышал о том, как живописна она с северной стороны, но действительность превзошла ожидания. Склоны горы вплоть до каменных отмелей покрывала густая, почти первозданная лесная чаща, в которой смешались огромные кипарисы, дубы, вязы, пихты, клены. Ближе к подножию лес менялся: в нём начинали преобладать красная сосна, ольха, тополь, берёза. Так или иначе, выглядело это море деревьев весьма впечатляюще. Тут я вспомнил о том, что где-то в этой непролазной чаще таятся три деревушки, которые нам предстоит посетить. Казалось почти невероятным – и в чём-то пугающим, – что даже здесь ухитряются жить люди.
Перед деревней Хосоно дорога разделялась на две: одна вела к подножию горы Адзума, другая – к подножию горы Бандай, куда нам и было нужно. Свернув направо, мы вскоре оказались у сложенного из длинных бревен моста, по которому перешли на правый берег реки Нагасэ.
С моста наш местный спутник Синсю заметил движущихся по берегу лягушек.
– Вон там, глядите – между большим камнем и тем, поменьше! – воскликнул он, и мы, посмотрев в указанном направлении, действительно увидели целую лягушачью армию – так много, что и не сосчитать. Они не останавливались ни на секунду – каждая, едва коснувшись земли, прыгала снова. Разумеется, выбора у них не было – сзади поджимали остальные; тем не менее, в их перемещении чудились странные сосредоточенность и целеустремленность.
Все мои спутники – и Томэкити, и Киндзи, и Харутаро, и Кумэ, и Синсю – были, казалось, заворожены необычным зрелищем, и некоторое время стояли, глазея на лягушек и обмениваясь удивленными возгласами. Синсю сказал, что весной, когда растает снег, лягушки собираются группами для спаривания, но чтобы всем скопом сниматься с места – такое, мол, он видит впервые. Тут Кумэ заявил, что лет десять назад наблюдал на этом же самом месте сражение между лягушками – должно быть, и сейчас у них случился спор с сородичами выше по течению, вот они и выступили в поход.
– Ладно, пошли уж, – вмешался Томэкити. – Вы тут языками чешете, а дело-то стоит.
Его слова наконец привели нас в чувство, и мы, будто очнувшись от наваждения, продолжили путь.
До Хосоно мы добрались уже после десяти утра. Семь дворов, теснящихся на пятачке между горами Хатимори и Кэнгаминэ, по правде говоря, даже на деревушку не тянули. Располагались они к северу от горы Бандай, в самом узком месте долины, стиснутой с востока и запада другими горными пиками, так что она уже почти напоминала ущелье.
Мужчины здесь по большей части делали из дерева посуду и прочую утварь – в каждом дворе имелась небольшая мастерская, размером с курятник, где стояли простые токарные станки с ручным приводом. Землю обрабатывали в основном женщины: когда мы пришли в деревню, никого из них не было видно – все трудились в поле.
Томэкити вместе с одним из местных жителей отправился на склон за деревней, чтобы получить общее представление о здешних участках, мы же коротали время за разговорами со стариком-лесорубом. Меж тем землю вновь тряхнуло.
Дождавшись возвращения Томэкити, мы собрали мужчин деревни, чтобы обсудить, как будем проводить измерения через несколько дней. После этого мы покинули Хосоно и двинулись дальше. Стоило чуть отойти от деревни, как горы расступились, и перед нами вдруг открылась панорама: широкая равнина, гора Бандай над ней, и протянувшаяся в обе стороны, на восток и на запад, череда невысоких холмов.
Дорога теперь разошлась с руслом реки Нагасэ, вдоль которого мы шагали так долго. Один ри от Хосоно до Осавы пролегал среди густого девственного леса и представлял собой скорее тропинку, чем дорогу; мы проходили места, вроде имевшие названия – например, Киёмогихару и Обути, – но ни единого дома там не было, только обозначения на карте. В Киёмогихаре мы встретили компанию из нескольких мужчин и женщин, спустившуюся с горячих источников на склоне. Это была супружеская пара лет пятидесяти, их младший сын лет пятнадцати-шестнадцати, женщина лет тридцати – сестра жены, а также два парня-проводника из Сиобары – деревни по соседству с Хибарой.
Семья рассказала, что они приехали из Ниигаты поправить здоровье на горячих источниках Каминою, но решили вернуться домой на неделю раньше – в горах творится что-то неладное.
Муж, бледный и болезненный с виду, лишь угрюмо помалкивал, зато жена говорила взахлёб, нервно и с истеричными нотками – её словно распирало изнутри. Она сообщила, что за последние несколько дней в источниках Каминою вдруг резко упал уровень воды, что само по себе было странным, но что ещё страннее – из расщелин в скалах все сильнее шёл белый пар. Из источников Наканою ниже по склону вода не ушла, но уже дня два-три как стала настолько горячей, что и окунуться невозможно. К тому же изнутри горы раздается гул – с каждым днем громче и громче. Нынче утром гудело так, что гора, казалось, вот-вот взорвется, а до и после того – снова трясло. Их семья, мол, каждый год приезжает сюда лечиться, но ничего подобного раньше не видела – уж наверное это неспроста.
– Из тех, кто там был, некоторые испугались, как мы, и тоже решили вернуться. Но мир большой, люди разные – нашлись и те, кто, наоборот, в гору поднимался, – заключила женщина. По её словам, на источнике Каминою оставалось человек тридцать, у Наканою – около двадцати, и ещё столько же – на самых нижних источниках Симоною.
Один из их проводников добавил: мол, уж десять лет люди судачат, что гору Бандай вот-вот «прорвёт», и покуда этого не случилось, но теперь, не ровен час, может и прорвать. А ещё, мол, накануне ночью дождь шёл – а в пруду Нуманотайра воды нет, будто вся впиталась. Оно вроде и страшно – а вроде и ничего, а может, обойдется… да только, наверное, раз уж гора Бандай так раздухарилась, то и впрямь неспроста. Все это паренёк, сильно запинаясь, изложил на местном диалекте. По виду его было непонятно, тревожится он или нет, но именно эта путаная речь и выдавала в нём страх.
– Чур меня, чур! – заключил он и, поторопив спутников, поспешно увел их прочь.
Слово «прорвёт», которое использовал проводник, означало извержение вулкана, когда взрывом сносит вершину горы, и местные жители часто употребляли именно его, говоря про гору Бандай.
От разговора с семьёй торговца из Ниигаты мне стало не по себе, но мысль о том, что мы направляемся к той самой горе, от которой они бежали, меня почему-то не напугала. Меж тем добродушный Харутаро через несколько тё вдруг изрек:
– Давно я живу на свете, но столько змей, как сегодня, ещё никогда не видел. Не к добру…
Надо сказать, я и сам обратил на это внимание, но, будучи в тех краях впервые, не особо задумался: кто знает, может, змеи просто водятся здесь в изобилии. Покидая Хосоно, я заметил нескольких, переползавших через дорогу, подняв голову; и всякий раз на привале, стоило мне присесть передохнуть, сквозь заросли беззвучно скользили длинные силуэты. Но если Харутаро, человек местный и не склонный к пустой болтовне, об этом говорит – значит, наверное, дело серьёзное?
Вслед за Харутаро вступил и Кумэ:
– Про змей ничего не скажу, а горлицы и фазаны сегодня прямо расшумелись. С чего бы? Я сам охотник – и вот что, обычно птицы так не суетятся, – произнёс он, недоумённо скребя в затылке.
– А ведь мы вчера на подходе к перевалу встретили ту странную паломницу… и она сказала… – испуганно запинаясь, пробормотал Киндзи, до этого весь день почти не раскрывавший рта. Сбоку неожиданно вмешался Томэкити.
– Кин! Не болтай глупостей! – резко прикрикнул он, что на мягкого Томэкити было совсем не похоже.
Только Синсю сохранял полнейшую безмятежность, ничуть, казалось, не тревожась о происходящем.
– И гора иногда гудит, и змеи с птицами на новые места перебираются – что ж с того? А вы такую суету поднимаете, что Харутаро, того и гляди, опять удар хватит, а у Кумэ последние волосы повылезут! – смеялся он.
Только тогда я понял, что добродушная невозмутимость Харутаро проистекала из замедленности реакций после апоплексического удара. Что до Кумэ – тот носил короткий ёжик, и после слов Синсю я, впервые присмотревшись, заметил там и сям на рельефном черепе блестящие безволосые островки.
В Осаву мы попали около часу дня. Название деревушки в то время писали разными иероглифами с разным смыслом – и какие из них правильные, никто толком не знал; а все потому, что в управе чиновники вели свои книги, как бог на душу положит. Впрочем, большого значения это, пожалуй, не имело – ведь речь шла о затерянной в горах деревушке из двадцати дворов и двух сотен жителей, которые жили в тени горы Бандай, созерцая её каждый день. Во всяком случае, и сами местные обитатели, и люди сторонние знали это место как деревню Осава, что бы её название ни значило.
Мы попросили подыскать нам место для ночлега, после чего, раз солнце было ещё высоко, решили сходить в деревню Акимото, находившуюся в одном ри к северо-востоку, – там мы собирались предварительно осмотреть поля и поговорить с обитателями деревни, чтобы на следующий день приступить к замерам. Возле деревни Осава река Нагасэ почти под прямым углом поворачивала на восток и, обогнув гору Бандай, впадала в озеро Инавасиро у её южного склона. Каменистые, галечные берега были весьма живописны. Выйдя из Осавы, мы вновь двинулись вдоль реки и на полпути к Акимото достигли места, где в Нагасэ впадает река Оно, после чего русло расширяется, и горный поток превращается в довольно крупную реку.
Еще через половину ри мы дошли до места слияния с речкой Огура. Вдоль нее, в двух-трёх тё от Нагасэ, и располагалась деревушка Акимото – крохотное поселение из тринадцати дворов.
От Осавы до Акимото склоны горы Бандай плотным зелёным ковром покрывает густой лес, но пейзаж нельзя назвать однообразным – у подножия раскинулась равнина, где, как обычно бывает в гористых районах, там и сям вздымаются невысокие холмы, местами увенчанные березовыми рощицами; кое-где пролегли полосы высоких, выше человека, зарослей тростника и осоки, какие увидишь только в этих краях.
На всем пути из Хосоно в Осаву мы любовались горой Бандай с тремя её вершинами, словно прильнувшими друг к другу: Кобандай в центре, Акахани справа и Обандай слева. Теперь, однако, облик её совершенно изменился: казалось, мы смотрим на другую гору. Четвертая вершина, Кусигаминэ, раньше видневшаяся слева, поодаль, воссоединилась с остальными, и все четыре отчетливо вырисовывались на фоне неба через равные промежутки; этот вид на гору Бандай тоже был по-своему прекрасен.
В одном из крестьянских домов в Акимото нас угостили чаем, и мы, сидя на веранде и дивясь непривычному пейзажу, обсудили предстоящие на следующий день землемерные работы. Тем временем произошло очередное слабенькое землетрясение. Хозяин дома заметил, что, раз трясет так часто, в Осаве все наверняка переполошились, а потому лучше нам не возвращаться туда и заночевать в Акимото, где безопаснее.
Тут мы впервые услышали, что в Осаве, оказывается, недавно пересохли колодцы – кроме того, толчки там ощущаются особенно сильно, а из-под земли раздается странный гул. Потому, мол, жители Осавы последние десять дней в панике, даже работать не могут, и в каждом доме идут споры – уезжать или оставаться.
Деревня Акимото, как и Осава, находилась у самого подножия горы Бандай, но Осаву, в отличие от неё, обвивали отходящие на север отроги – Юдзирисава, Кобукасава, Обукасава; казалось, что в случае извержения именно она примет на себя основной удар, и жители Акимото наблюдали за тревогами соседей так же, как смотрят на чужой дом, горящий за рекой.
После этих историй нам тоже расхотелось ночевать в Осаве – помимо всего прочего, казалось неуместным обременять своим присутствием людей, которым и так неспокойно, но, поскольку мы уже уговорились о ночлеге, было решено в тот день вернуться в Осаву, а потом подумать, что делать дальше.
Дойдя до места, где сливаются Нагасэ и Оно, мы заметили впереди пару необычно одетых молодых людей – даже на расстоянии было понятно, что они не местные. Мы шли быстрее и вскоре их нагнали. Это были молодые парень и девушка, лет двадцати с небольшим, по виду горожане. Юноша, одетый в повседневное кимоно без гербов, но с европейским зонтиком в руках, походил на студента. Девушка, белокожая, с пухлыми щечками, прикрывала юное личико шалью; прическа и кимоно в тонкую полоску были того фасона, какие можно встретить только в Токио.
Я спросил, куда они держат путь, и юноша объяснил, что они идут к источникам Каминою; однако одежда и скромный багаж пары – у девушки был единственный узелок с вещами – совсем не подходили для путешествия, даже для короткой поездки на воды. Синсю переспросил, неужто они и впрямь направляются к Каминою в таком виде и когда они планируют туда добраться, но ни парень, ни девушка не нашлись с ответом. Похоже было, что они понятия не имеют, ни где находятся источники, ни как до них добраться, ни сколько времени это может занять, и словно бы бесцельно бродят вокруг горы Бандай.
Я предложил молодым людям вместе с нами остановиться на ночлег в деревне Осава, и мне пришлось едва ли не принуждать их силой, но я был уверен, что в их сомнамбулическом состоянии это будет лучшим решением. Девушка колебалась и, похоже, хотела, чтобы её спутник отказался, но тот был не так стоек и позволил себя уговорить.
По дороге в Осаву пара то и дело отставала, и нам приходилось останавливаться, чтобы их подождать. В такие моменты я невольно обращал внимание на девушку – и не мог ею не любоваться. Она не была какой-то необыкновенной красавицей, но в лице, походке, малейших жестах сквозили удивительная чистота и невинность. Я был поражен тем, что в нашем мире может существовать такое прелестное создание.
Когда мы вернулись в Осаву, Синсю поговорил с хозяевами и ночлег для наших новых попутчиков быстро отыскался. Поселили их в одном доме со мной, в то время как пятеро моих спутников разместились по соседству. Принять традиционную ванну мы не могли – ведь колодцы в деревне пересохли, но в обоих домах нас встретили с большим радушием.
Обитатели деревни Осава и впрямь были сильно напуганы странным гулом и частыми подземными толчками и как будто подбадривали себя таким образом: казалось, чем больше людей собирается под одной крышей, тем спокойнее себя чувствуют хозяева.
Обе семьи – и та, где остановился я, и та, что приютила моих сослуживцев, – были чрезвычайно многочисленными и состояли из нескольких поколений, от детей до стариков. Впрочем, не только в Осаве, но и в Хосоно и Акимото это, похоже, было делом обычным: восемь-девять детей в семье никого не удивляли.
Дома были устроены схожим образом: земляной пол у порога, за ним – большая, площадью в двадцать-тридцать татами[97], комната с деревянным настилом и открытым очагом. В глубине дома ещё две комнаты – гостиная, застланная циновками, примерно в восемь татами величиной, и кладовая; они были отделены друг от друга раздвижной деревянной дверью. Гостиная выходила на передний двор, кладовая – на задний, и в обеих имелись небольшие веранды.
Мне постелили в гостиной, молодой паре – в кладовой, хозяйская семья устроилась в большой комнате у очага.
Перед тем как лечь спать, мы все, вместе с хозяевами, собрались у огня, где нас накормили ужином. Во время трапезы хозяин и его жена поведали нам, что этой зимой выпало особенно много снега, но весной он растаял необычайно рано; что в начале месяца кто-то из жителей деревни Цутида ходил рубить ореховые деревья и, услышав из-под земли странный треск, словно ломались гигантские сучья, бежал оттуда в панике; что пятнадцатого апреля, в девять вечера, из горы Бандай вырвался в небо сноп синего пламени, а через минуту-другую прогремел мощный раскат грома, похожий на выстрел гигантской пушки. Все это они рассказывали с искренней тревогой. Дети слушали очень внимательно, не отрывая глаз от родителей, а когда начинал говорить я, с тем же вниманием поворачивались ко мне. Юноша с девушкой помалкивали, как будто погружённые в собственные мысли, что мне не слишком нравилось. Когда с ними заговаривали, они коротко отвечали, но сами в беседу не вступали.
Пока мы ужинали, явился ещё один гость – мужчина, который, по его словам, в полдень вышел из Хибары: мол, давно хотел пройти этим путем и наконец решился. Впрочем, он громко сетовал на неудобства: мол, и дорога плохая, и крюк большой. Снимая у порога соломенные сандалии, он пустился разглагольствовать о своих злоключениях и показался мне сперва человеком развязным и неотесанным, но после, когда он вошёл в дом, мое впечатление переменилось. Это был торговец, крепкий мужчина лет сорока и на удивление приятный собеседник.
Расспрашивать его не пришлось – он сам был рад поговорить о себе. Родившись в одной из деревень с южной стороны горы Бандай, он в молодости отправился в Осаку, занялся там торговлей рыбными колбасками – камабоко – и преуспел, сколотив небольшое состояние. Теперь он впервые за долгое время возвращался на родину, чтобы устроить пышные поминки по умершим родителям и тем самым поразить односельчан – таков был его замысел.
Добираться до деревни у южного склона горы Бандай было бы разумнее со стороны Инавасиро – так путь был бы и легче, и короче. Но наш гость когда-то пообещал себе пройти через Хибару и в этот ясный день после долгих дождей наконец исполнил своё намерение. В этом, похоже, отразилась вся его натура – человек предприимчивый, самоуверенный, склонный покрасоваться, но одновременно добрый, честный и упорный, благодаря чему и преуспел.
До его прихода разговор шёл в основном о горе Бандай и тех непонятных и пугающих делах, что там творятся, но с появлением торговца настроение изменилось, и у очага зазвучал смех.
Тем не менее, даже за это время мы один раз ощутили подземный толчок и дважды услышали гул. Землетрясение было слабым, но, видимо, страх уже пустил корни так глубоко, что перепуганные малыши со слезами вцепились в родителей. Гул, о котором все толковали, показался мне воем ветра; во всяком случае, я понял, что на протяжении дня он звучал не раз. От гула дети ко взрослым не бежали, но застывали в напряженном ожидании – и я, видя их погасшие улыбки, вдруг почувствовал, как тяжело стало на сердце.
Той ночью после ужина и мы, и хозяева сразу легли спать. Торговец камабоко устроился в одной комнате со мной и уснул мгновенно и крепко: не успел он коснуться головой подушки, как раздался его громкий храп.
Задремал и я, но спал чутко и вскоре проснулся. Едва открыв глаза, я услышал шорох – похоже, в соседней кладовой кто-то пытался осторожно отодвинуть створку окна. Звук утих, но тут же повторился, чтобы опять замереть: створку двигали постепенно, но с большим упорством. Я напряг слух и уловил звуки шагов по татами и шорох одежды; стало ясно, что молодые люди вышли на веранду. Что-то подобное я подозревал с того момента, как лег в постель; потому, верно, и проснулся сразу. Как бы то ни было, я не мог дать им уйти.
Не раздумывая, я раздвинул окно и босиком выбрался в сад. Луна сияла до того ярко, что на улице было светло, как днём; я разглядел даже прожилки на листьях растущей у дома нандины. Обойдя дом, я очутился на заднем дворе и оттуда по узкой тропинке, начинавшейся возле колодца, вышел на луг. Метелки тростника и стебли травы серебрились в лунном свете, сколько хватало глаз, а вдали я заметил силуэты молодых людей, уходящих в сторону горы.
Бежать за ними я посчитал излишним, поэтому только ускорил шаг; когда я был от них в половине тё, они обернулись, и я сердито окрикнул:
– Вы куда собрались, глупые?!
Девушка рванулась было прочь, но тут же сдалась и, закрыв лицо рукавом, разрыдалась в голос. Юноша глядел совершенно беспомощно – с того момента, как я их окликнул, он, будто оцепенев, не проронил ни слова.
Его спутница успела переодеться – теперь на ней было тёмно-фиолетовое кимоно, которое в лунном свете ещё больше подчеркивало белизну кожи. Похоже, этот наряд она выбрала специально, чтобы в нём свести счеты с жизнью.
– Мы не можем жить дальше… – сказала она умоляющим голосом, подняв ко мне залитое слезами лицо. Слушать это я не собирался и, велев им возвращаться в дом, первым двинулся по тропинке обратно.
У колодца на заднем дворе я вымыл ноги, и пара последовала моему примеру. Обувь моя стояла у входа, поэтому я шагнул в кладовую, которая служила им спальней и уже оттуда прошел к себе. Из-за перегородки ещё какое-то время слышались приглушенные женские рыдания, но я, решив не обращать на них внимания, вскоре провалился в сон.
На следующее утро, пятнадцатого июля, я проснулся от громкого гула из-под земли. Было почти шесть утра – это я знаю точно, потому что торговец камабоко тоже проснулся, вынул откуда-то большие золотые часы и, поднеся их к свету, пробивавшемуся сквозь щели между ставнями, громко объявил время.
Спать никому из нас больше не хотелось, поэтому мы раскрыли окна и, усевшись на веранде, закурили сигареты. Свежий утренний воздух холодил кожу. Меж тем в кладовой тоже открыли ставни; зашевелились и хозяева в большой комнате. Всех разбудил подземный гул. Впрочем, для крестьянского дома час был не такой уж и ранний. Соседи через дорогу тоже проснулись, и я видел, как там во дворе, завязывая соломенные сандалии, разговаривают о чем-то Томэкити и Харутаро. Вскоре появились и остальные – Кумэ, Киндзи и Синсю; все собирались приступить к работе. Я ещё не успел позавтракать, поэтому решил, что нагоню их позже.
Пока я бездумно смотрел на товарищей, Томэкити обернулся и, заметив меня, махнул рукой, давая понять, что они пойдут вперед. Один за другим все скрылись со двора: Кумэ, Харутаро, Томэкити, Синсю, Киндзи.
Примерно через полчаса вышли из дома и мы – я, торговец камабоко и молодая пара, которая собиралась совершить двойное самоубийство. Девушка была в том же фиолетовом кимоно, что и ночью, и я начал злиться: значит, эти двое опять за своё!
– Я собираюсь в Акимото. Идёмте со мной. Там я найду провожатого, чтобы вас отвели в Инавасиро, – велел я тоном, не допускающим возражений. Юноша слегка кивнул, девушка же так и не подняла головы. Мне в тот момент подумалось, что ему умирать уже расхотелось, а она все продолжала цепляться за свою безумную идею. Или, быть может, парень изначально не слишком этого желал и просто пошёл на поводу у подруги, которая сумела даже притащить его в горы. При этой мысли её упорство вдруг показалось мне очень трогательным.
Мы отправились в путь по той же дороге вдоль реки Нагасэ, которая вчера привела меня и моих спутников в Акимото. Погода была не хуже, чем накануне: в синем небе надо головой не было ни облачка. Через пару тё мы дошли до небольшого горного ручья, стекавшего с Кобукасавы; оттуда одна тропа уходила в сторону Акимото, другая – вверх по течению, к деревне Нагасака.
Торговец камабоко простился с нами на этом перекрестке и свернул на тропу, забиравшую немного вверх, сквозь густые заросли низкорослого бамбука, скрывавшего его по пояс. Он остался в белой рубашке, сложив кимоно в узел-фуросики, а дорожную сумку закинул на плечо – и шагал торопливо, так что белая рубашка быстро затерялась среди зелени.
Сам я, сопровождаемый упорно молчащей парочкой, направился к месту слияния речек Нагасэ и Оно. Вскоре мы заметили на холме возле дороги деревенских детишек – человек десять; самым младшим было лет по пять-шесть, старшим – около десяти. Видимо, они всей гурьбой пришли сюда играть – школы поблизости не имелось, а для того, чтобы помогать по хозяйству, они были ещё слишком малы. В это время года шелковичные черви требуют много хлопот, так что взрослые наверняка были заняты, а ребятню отослали из дома, чтобы не мешали, вот они и бродили целыми днями по округе.
Стоя на вершине холма, дети с любопытством глядели на нас. Я тоже засмотрелся на них, и мне пришло в голову, что там, возможно, есть и малыши из той семьи, у которой я только что останавливался на ночлег. Крестьянские ребятишки похожи друг на друга, но мне почудились на холме те, кто вчера дрожал от страха у очага или молча вслушивался в подземный гул. Разумеется, я не знал, где чей ребенок, но решил просто поискать знакомые лица – и если найду, окликнуть и поздороваться.
Ровно в этот момент всё и случилось. Было семь сорок утра. Я почувствовал, что земля пришла в движение, и толчки были не похожи на предыдущие – теперь всё буквально ходило ходуном. Я инстинктивно присел на корточки. Раздался чудовищный, жуткий рёв – не знаю, был ли то звук землетрясения или извержения вулкана, но он, казалось, поднимался откуда-то из самых недр земных. Девушка рядом со мной потеряла равновесие и упала на колени. Я попытался встать, но последовал новый толчок, бросивший меня обратно на землю, так что пришлось опереться на руку. Я стал искать глазами детей, но их не было видно – наверное, тоже пригнулись. Над холмом клубами стояла пыль.
Подземные толчки пока утихли, но я, уже наученный опытом, поднимался осторожно. Парень рядом помог подняться девушке.
Тут я заметил, что на вершине холма начали появляться детские головы – одна, потом другая. Когда показались все, я услышал детский голос, который громко, нараспев закричал:
– Что за шум? Сделай «бум»!
Еще несколько детей подхватили, оглушительно завопив:
– Что за шум? Сделай «бум»!
Я отчетливо видел: несколько детей стояли лицом к горе Бандай и выкрикивали эти непонятные слова во все горло:
– Что за шум? Сделай «бум»!
Да, именно так. Не успел утихнуть этот странный хор – то ли песня, то ли вопль, – как раздался оглушительный взрыв. Меня отбросило на целый кэн[98] вправо и с силой впечатало в землю. Громовые раскаты звучали вновь и вновь, земля тряслась не переставая. В какой-то момент я глянул на гору Бандай – и успел увидеть, как в небо взметнулся столб огня и дыма, в считаные мгновения поднявшись в два раза выше самой горы. Её и правда «прорвало», и одна из вершин, Кобандай, взлетела на воздух. Разумеется, узнал я об этом лишь позже.
Как мне удалось спастись, сам не ведаю. Словно в тумане, мне вспоминается жуткая картина: по северному склону, сметая густой лес, что покрывал предгорья, стремительно несётся поток камней и грязи. В нём мелькнуло что-то фиолетовое – словно клочок бумаги или ткани, который взлетел в воздух и через мгновение, упав, растворился в грязи. Когда именно, где именно это случилось? Всё происходило будто в сумерках – камни и пепел сыпались сверху, закрывая солнце, так что нельзя было разобрать, день сейчас или уже вечер. В панике я бросился по берегу реки Оно наверх, к возвышенности севернее Акимото, и лишь потому спасся от неминуемой смерти. Сверни я в другую сторону – и оказался бы под грязевым потоком, который не оставил бы от меня мокрого места.
Всего через час после того, как гору Бандай «прорвало», деревни Хосоно, Осава и Акимото оказались погребены под толщей грязи и камней глубиной в несколько дзё[99]. Как вам наверняка известно, эта участь постигла не только деревни на северном склоне, но и часть поселений на восточном.
О катастрофе опубликовано множество подробных отчётов, и мне, человеку простому, нечего к ним добавить. И все же мне хотелось рассказать о своём опыте – о том, что я видел собственными глазами и чего вы не найдете в докладах геологов.
«Что за шум? Сделай «бум»!» – этот детский крик, исполненный отчаянного, безнадежного вызова самой горе, до сих пор стоит у меня в ушах.
Напоследок добавлю одно. Согласно официальной статистике, во время катастрофы погибло четыреста семьдесят семь человек. Уверен, что к ним нужно добавить ещё как минимум троих. Если в память о жертвах будут проводиться поминальные церемонии, я надеюсь, что в число поминаемых войдут души безымянной молодой пары и торговца камабоко.
Деревни Хосоно, Осава и Хибара теперь лежат на дне большого озера, образовавшегося, когда реку Нагасэ в среднем течении перекрыл массив камней и глины. Деревня Акимото покоится на дне другого озера.
Сам я после катастрофы ни разу не посещал тех мест – и, вероятно, никогда этого не сделаю. Каким бы прекрасным ни оказалось новое озеро, едва ли я смогу видеть его без содрогания – и едва ли когда-нибудь осмелюсь вновь пройтись у подножия горы Бандай.