Около месяца назад я получил посылку от совершенно незнакомого человека – четыре переплетённых на японский манер книги под общим названием «Атлас почтовых трактов провинции Муцу». Это были небольшие по объёму книжицы: каждая величиной с половину полноразмерного листа японской бумаги и толщиной примерно по сорок листов, так что даже все вместе они составляли довольно тонкий томик. Как следовало из названия, внутри были панорамные, словно бы увиденные с высоты птичьего полета и нарисованные в светлых тонах изображения почтовых дорог и станций в четырёх нынешних префектурах – Фукусима, Мияги, Иватэ и Аомори, – начиная от заставы Сиракава и далее на север, вплоть до деревни Охата на самом краю полуострова Симокита.

Отправителем был указан некий Кадзияма Хэйта из квартала Умадомэ, что в городке Киномото, префектура Миэ, но смазанный почтовый штемпель разобрать было невозможно. Знакомых с таким именем я припомнить не мог, и потому ещё какое-то время после получения посылки ждал, что вдогонку прибудет письмо от незнакомца, но так и не дождался.

Книги я сперва лишь бегло пролистал – и нашёл содержание их довольно необычным. Однако, понятия не имея, почему они ко мне попали, я остерегся углубляться дальше и сунул посылку, как была в почтовой упаковке, на самый верх книжного шкафа. Только спустя неделю я, наслаждаясь утренними лучами зимнего солнца на веранде, решил вернуться к атласу и на этот раз, подталкиваемый любопытством, изучил содержание куда более внимательно.

Первый том был озаглавлен «От уезда Сиракава до уезда Датэ», второй – «От уезда Катта до уезда Симоисава», третий – «От уезда Вага до уезда Кита», и последний – «От порта Саиминато в уезде Кита до побережья Танабу». Эти заглавия, указывающие, какие районы охватывает каждый том, были написаны сбоку на обложках. Внутри, страница за страницей, шли реалистичные изображения местности вдоль почтовых трактов, снабженные короткими примечаниями – о том, например, что брод непроходим во время высокой воды, или какими продуктами знаменита та или иная почтовая станция, или указания «так написано в “Зерцале Восточных земель”»; помимо этого, никакого текста не было. На первой странице первого тома, похоже, когда-то имелось предисловие, но лист, к сожалению, был вырван, остались только слова «Писано монахом Росю». Частично оборван был и второй лист, где приводились имена художника и сверщиков; здесь тоже сохранились лишь фрагменты текста – слово «Сверка» и географические названия, «Город Исэ в провинции Исэ», «Почтовая станция Сукагава в провинции Осю» и «Почтовая станция Итинохэ в провинции Осю», – а также бурые разводы, словно бы от капель дождя.

Когда составили атлас? Был ли он копией с некоего первоисточника? Ничего из этого я не знал – и, совершенно не разбираясь в подобных вещах, не мог даже предполагать.

Очевидно, целью было показать читателям подлинные пейзажи северных провинций Муцу и Дэва, где проходил тракт Тосандо; при этом художник явно желал большего, чем просто перенести на бумагу приметы местности. У него получились своеобразные произведения искусства, весьма талантливо передающие атмосферу неприветливой северной осени.

Сохранившееся слово «сверка» говорило о том, что автор советовался с местными знатоками, но в основном этот труд, по-видимому, отражал личные впечатления конкретного человека, самостоятельно проделавшего это путешествие.

Первый том начинался с участка дороги в один ри, вьющегося через невысокие холмы от городка Сиракава к перевалу Симидзудзака и далее к почтовой станции Нэда, – и там стояла ранняя осень. При этом на последней странице четвёртого тома цвет утесов, нависших над морской пучиной на северном побережье полуострова Симокита, в окрестностях деревни Охата, свидетельствует о наступлении зимних холодов. Выходит, автор, изображая места, которые посетил, учитывал и смену времён года.

Что касается времени создания атласа – мои познания, как я уже сказал, весьма ограниченны, но я бы отнес его к середине периода Эдо: в примечаниях говорилось, что в городе Сэндай числится тысяча семьсот тринадцать домовладений, а в городе Мориока – свыше тысячи восьмисот.

Не стану утомлять читателя более подробным описанием атласа, скажу лишь, что в тот день я так и не смог оторваться от четырёх тонких книжечек, полученных от незнакомца, и, перелистывая их, испытал огромное наслаждение.

Выйдя в начале осени из города Сиракава, автор миновал перевал Симидзудзака, а затем, двигаясь на север, прошел через Нихоммацу, Фукусиму, Сироиси, Сэндай, Итиносэки, Мориоку, Кинтаити и Саннохэ. К тому моменту, как позади осталась почтовая станция Гонохэ и вдали показался пик Хаккода, на страницах атласа воцарились унылые пейзажи поздней осени. Когда автор добрался до залива Муцу – судя по темному морю, пришла зима. Он заглянул в порт Нобэдзи и вновь направился на север, до Танабу. Дальше маршрут не вполне ясен – то ли морем, то ли сушей, – но на время следы автора теряются. Кажется, путь его лежал через какой-то поселок на берегу пролива Цугару – какой именно, по современной карте определить не удалось. Заканчивалось долгое путешествие на полуострове Симокита, в Охате.

На следующий день я взял с собой все четыре тома этого анонимного атласа и отправился к своему другу-географу. У него я одолжил старинную, конца эпохи Эдо, ксилографию «Полная карта дорог в провинциях Муцу и Дэва», чтобы сверить её с атласом. Кроме того, я вспомнил про Сугаэ Масуми, путешественника и писателя эпохи Эдо, и разыскал в библиотеке его записки о путешествии по северным провинциям, где упоминался и район Намба.

Сравнив атлас с одолженной у друга картой, я выяснил, что названия небольших – дворов по двадцать-тридцать – деревушек, упомянутых в атласе, с картой не совпадают. Зато в путевых заметках Сугаэ Масуми я нашел такие места, как Танабу на полуострове Симокита, Охата, Икоку, Ома и Окуцубэ. Выходило, что атлас и заметки, хоть и созданные, скорее всего, в разное время, рисуют чрезвычайно схожую картину; я попробовал вообразить, какими были те далекие северные берега пару сотен лет назад, и очень увлекся этим занятием.

При этом я вовсе не ставил перед собой никаких определенных целей – например, выяснить, кто был автором атласа или когда его составили. Нет, об этом я и не помышлял. Вся затея была приятным, но пустым времяпрепровождением – ещё со школьных лет любопытство нередко побуждало меня к подобным бесполезным «исследованиям». Уже много лет такого со мной не случалось, но четыре старинных книжицы, присланные незнакомым человеком, вновь раздули огонь, который, казалось, давно угас.

На два-три дня я, хоть и был загружен работой, забросил обычные дела, чтобы побывать в университете, библиотеке и букинистических магазинах. Я прекрасно провёл время – а когда наконец наигрался с атласом, почувствовал, что меня будто отпустило наваждение, и со спокойным сердцем вернулся к работе.

Письмо от человека по имени Кадзияма Хэйта – того самого, кто значился отправителем, – пришло как раз тогда, когда мой мимолетный интерес угас и я уже забыл про книги; говоря точно, это случилось спустя тридцать пять дней после получения посылки.

Письмо оказалось чрезвычайно сумбурным и изобиловало повторами; сам Кадзияма упоминает, что в юности мечтал стать писателем, однако в его послании литературным талантом и не пахло, так неуклюже и несовременно оно было составлено. Для удобства читателей я отредактировал его, местами и переписал.

Надо сказать, впрочем, что, несмотря на недостатки стиля, почерк выглядел уверенно и внушительно. Вот о чем говорилось в письме.

Полагаю, вы получили «Атлас почтовых трактов провинции Муцу». Я собирался написать вам сразу, как отправлю посылку, но из-за некоторых обстоятельств личного характера до сегодняшнего дня не имел ни времени, ни сил, чтобы взяться за письмо.

Дело в том, что первоначально я намеревался предложить вам купить атлас и, полагая, что он вас заинтересует, взял на себя смелость сразу отправить его посылкой.

Я обращаюсь к вам так, будто мы знакомы, но, признаться честно, про вас мне известно только, что вы родом из того же городка в префектуре Сидзуока, где родился я. Произведений, которые вы время от времени публикуете, я никогда не читал – приношу извинения, если такая откровенность вам неприятна.

Сперва я подумывал обратиться к какому-нибудь бизнесмену – из числа своих старших товарищей или просто выходцу из нашей префектуры; однако потом мне пришло в голову, что писатель сможет оценить подобную книгу лучше, чем кто-либо другой. А уж когда я прочитал в каком-то журнале, что мы с вами – земляки, то окончательно решился обременить вас столь внезапным предложением.

Вам, быть может, это покажется смешным, но в молодости я тоже мечтал стать писателем, и потому, хотя мы никогда и не встречались, я посчитал, будто вы смогли бы меня понять и, проникшись моими невзгодами, согласились бы меня выручить.

Впрочем, сейчас мои намерения изменились, да и в моей жизни, как я расскажу позже, также произошли некоторые перемены. Я более не намерен продавать книгу, вы можете оставить её у себя совершенно безвозмездно. Что касается самого атласа, мне известно о нём не слишком много, однако я хотел бы рассказать вам, что связывает меня с этой книгой. Быть может, с моей стороны это слишком смелое предположение, но мне сдаётся, эта история будет небезынтересна вам как писателю.

Впервые я увидел «Атлас почтовых трактов» около двадцати лет назад в букинистической лавке киотского квартала Китано. Мне тогда было лет двадцать шесть или двадцать семь, я как раз бросил учёбу в частном университете и проводил всё своё время в праздности.

Родился я вторым сыном в бедной семье, которая владела небольшой лавкой в городе Нумадзу. Деньги на моё обучение сперва давали родственники, но потом они разорились, и платить стало некому. Кроме того, учёба мне успела надоесть, поэтому я с лёгким сердцем махнул на неё рукой, решив, что в крайнем случае могу податься и в разнорабочие. После этого я жил, одалживая деньги у друзей и распродавая вещи, и день за днём предавался безделью в своей дешёвой квартирке на втором этаже.

Мне не слишком приятно вспоминать то время: быть может, виной всему молодость, но я тогда совершенно не чувствовал себя счастливым. Существование моё было очень мрачным: я был до странности скептично настроен по отношению к целому миру, все воспринимал в штыки, в будущее смотрел с мрачным пессимизмом и, казалось, с извращённым удовольствием разрушал собственную жизнь.

Старший товарищ, обеспокоенный моим положением, уже фактически договорился, чтобы меня взяли на работу в довольно известное в регионе Кансай издательство, но в последний момент я сам по глупости всё испортил. Дело было слажено; руководство компании устраивало обед в ресторане при храме Кодай-дзи, мне вместе со старшим товарищем достаточно было прийти, чтобы засвидетельствовать своё почтение, – и я стал бы сотрудником издательства официально. Однако, явившись туда, я наговорил лишнего и настроил всех против себя.

То ли я потребовал, чтобы в мою работу никто не вмешивался, то ли заявил, что не смогу сидеть в конторе с раннего утра – словом, ляпнул нечто совершенно неуместное, будто это я делал одолжение, соглашаясь там работать; тем самым я, конечно же, свёл на нет усилия хлопотавшего за меня товарища. Я не собирался так поступать, но почему-то не мог сдержаться – на меня будто нашло помрачение.

Выйдя из ресторана, мы направились к синтоистскому святилищу Ясака в Гионе, и там, на каменных ступенях лестницы, товарищ закатил мне пару тяжёлых оплеух.

Понимая, что даже он теперь поставил на мне крест, я побрел по улицам – к перекрёстку Четвертой линии и Омия, в какой-то момент сел на трамвай, доехал до конечной остановки в районе Китано и зашёл в маленькую букинистическую лавку неподалёку. Тут хозяин лавки, с которым я был немного знаком, и показал мне четыре тома под общим названием «Атлас почтовых трактов провинции Муцу».

Не знаю, как они у него оказались, но он, похоже, надеялся, что я помогу оценить их стоимость. Я же, разумеется, в таких вещах совсем не разбирался.

Тем не менее, полистав атлас, я почувствовал, что не могу выпустить его из рук. Это чистая правда. В тот вечер я потерял надежду устроиться на работу, от меня отказался последний друг, и всё по моей же вине; я был подавлен – и, возможно, именно потому ощутил некое душевное сродство с бродячим художником (отчего-то я сразу подумал и продолжаю думать о нём именно так), который в своих странствиях добрался до берега северного моря.

Я взял четыре тома атласа у владельца лавки, пообещав продать их своему знакомому – молодому преподавателю; с книгами я вернулся в свою квартирку. Обещание я действительно намеревался выполнить, надеясь, если повезёт, оставить часть денег себе и тем самым подзаработать. Однако в конце концов мне стало лень выходить из дома – таскаться по городу с книгами отчего-то казалось делом слишком хлопотным; в итоге они целый месяц пролежали у меня дома.

Я нигде не работал и потому с утра до вечера валялся в постели – не в силах заставить себя даже дойти до туалета, так что в комнате стоял ночной горшок; полагаю, соседи меня из-за этого недолюбливали. Иногда я, чтобы убить время, принимался листать атлас с произвольной страницы.

Сам того не замечая, я стал представлять себя на месте странствующего художника, мысленно путешествуя с ним по дорогам Севера. Я размышлял, что именно он чувствовал, шагая по холмам на границе уездов Иватэ и Нинохэ, или минуя почтовую станцию Ситинохэ и выходя на безлюдные равнины, где редко увидишь дым очага, или впервые ступив на берег моря в порту Нобэдзи. Мне и правда казалось, что я начинаю читать его мысли.

В те дни я ощущал себя настолько загнанным в угол, что мне и самому хотелось оказаться… всё равно где, главное – подальше; возможно, именно поэтому странствия неведомого художника и его переживания вызывали у меня такой яркий отклик.

Мне пришло в голову, что если описать его странствия в форме дневника, то может получиться неплохой рассказ. Я, как ни удивительно, даже взялся за дело: не вставая с постели, разложил перед собой чистые листы, атлас и несколько дней усердно марал бумагу. В конце концов, впрочем, я, исписав два-три десятка страниц, всех их скомкал и выбросил. Связной истории так и не получилось. Я был вымотан бесплодными попытками и, отказавшись от идеи писательства, кое-как выполз из дома, чтобы осуществить свой первоначальный план – найти покупателя на атлас и заработать на этой продаже процент.

Я обратился к нескольким людям, и в итоге книгу купил мой однокашник по фамилии Хонда. Из вырученных денег я заплатил кое-что владельцу букинистической лавки, но большую часть прикарманил и питался на них целых два месяца. У Хонды были богатые родители в Кобе, поэтому он скупал книги тележками, хотя на самом деле ни в одну из них не заглядывал.

Итак, атлас ненадолго дал мне средства к существованию; кроме того, теперь мне кажется, что попытка сочинить дневник бродячего художника, хоть и не увенчавшаяся успехом, поддержала меня в тот момент, когда я сам, оставшись без единой опоры, едва не докатился до бродячей жизни.

Я словно бы стоял на самом краю пропасти, в шаге от окончательного падения – и меня преследовало желание броситься вниз. То было опасное чувство: будто и я сам, и вся моя жизнь не стоят ничего – а значит, их можно с лёгкостью, не задумываясь, отшвырнуть прочь.

Однако этот настрой, похоже, постепенно рассеялся сам собой, когда я принялся воссоздавать в своём воображении путешественника, двести или триста лет назад странствовавшего по северным уездам, – будто атлас почтовых дорог, войдя в мою жизнь как раз тогда, когда она приближалась к критической точке, помог избежать опасности.

Мне казалось, что это не составитель атласа, а я сам брожу по диким глухим уголкам в окрестностях озера Товада, где бьют подземные источники.

В следующий раз «Атлас почтовых дорог провинции Муцу» попал мне в руки десять лет спустя. Я снова оказался в тяжелом положении. В конце войны контроль над предприятиями усилился, и компании, где я работал, пришлось закрыться. Меня мобилизовали и распределили на оружейный завод в Амагасаки, где я проработал несколько месяцев и сильно подорвал здоровье.

С деньгами у меня тоже было очень плохо, а ведь нужно было кормить семью. Жену и детей я отправил в эвакуацию – в свой городок, к родственникам, а сам жил в рабочем общежитии при заводе в Амагасаки. Но после окончания войны общежитие закрылось, и я разом остался без работы и без крыши над головой.

Я был болен, без постоянного дохода, со множеством иждивенцев на попечении. Вдобавок жена не поладила с моим братом и его женой, и отношения между ними испортились настолько, что её даже из дома выгоняли. Ситуация была действительно отчаянной.

Я подрабатывал, чем мог: что-то перепродавал, брался за мелкие поручения – и, стоило добыть хоть немного денег, тут же бежал на почту, чтобы отправить их жене и детям. Физически и морально я был совершенно истощён. После того как мне пришлось съехать из общежития, я снял у знакомого сарай, где спал на циновке, расстеленной прямо на земляном полу. Однажды вечером, ворочаясь на этом жестком ложе, я от безысходности вдруг вспомнил про «Атлас почтовых дорог провинции Муцу».

Я был уверен, что он до сих пор находится у моего приятеля Хонды, и в объятом лихорадкой мозгу вдруг забрезжила идея, показавшаяся откровением свыше: а нельзя ли выкупить атлас и перепродать дороже?

На примете у меня было несколько человек, кому я мог бы предложить такую диковинку. Из них я наугад выбрал некоего Ясунагу, с которым встречался несколько раз по работе, – владел он небольшой третьеразрядной компанией, но деньги у него водились. Я решил, что человек, готовый задорого покупать для коллекции бесполезные предметы искусства, наверняка и за такую книжицу, не торгуясь, заплатит кругленькую сумму.

Хонда, мой университетский знакомец, теперь работал начальником отдела в страховой компании и жил в собственном доме в городе Асия. Когда я попросил продать мне книги, он согласился без особых колебаний: похоже, привязанности к атласу он не испытывал – и даже, кажется, успел подзабыть, что в студенческие годы приобрёл нечто столь бесполезное. Мы сошлись на сумме в две тысячи иен, с условием, что книгу я заберу сейчас, а заплачу позже. Я же тем временем уговорился с Ясунагой, что продам ему атлас за двадцать тысяч.

Спустя десять с лишним лет я вновь открыл ту самую книгу, которую читал в юности, лежа на незаправленной постели в тесной комнатушке; на этот раз подо мной был земляной пол сарая, где со всех сторон тянуло холодом.

В ту ночь я так и не уснул. Перед глазами, преодолевая время, опять встала одинокая фигура странствующего художника, которую когда-то нарисовало мое воображение. Но теперь мне не давал покоя другой вопрос: что стало с художником, когда тот добрался до конечной точки путешествия – деревушки Охата на полуострове Симокита – и дорисовал последнюю страницу путевого дневника? Пословица говорит: «Какой человек в три года, такой и в сто лет», – вот и во мне вдруг воскресло юношеское желание написать рассказ. Я был занят выживанием – не то что писать, мне и читать-то времени не хватало, – к тому же я понятия не имел о писательском ремесле; тем не менее, мне упорно представлялся рассказ – только написанный совсем с другой точки зрения, нежели мне хотелось в юности. Я мечтал описать, что случилось с автором атласа после того, как он закончил своё произведение.

Мне казалось, что, оказавшись в Охате, художник не пошел дальше. Трудно было представить, чтобы он, проделав столь долгий путь, просто повернул обратно.

«Путь кончается здесь – в морских волнах».

Это была первая фраза, сложившаяся у меня в голове, и я сразу же подумал, что именно ею рассказ должен заканчиваться. И не только рассказ – пусть это будет последняя строка в предсмертной записке, которую напишет художник. А может, даже не последняя строка – предсмертная записка целиком.

Наверное, автор атласа добрался до Охаты и, как изображено на его рисунках, увидел обрывающуюся там дорогу; в этот момент ему стало ясно, что у него нет ни сил, ни желания идти обратно. Он сошел на обочину и приблизился к изрезанному каменистому берегу, о который разбивались высокие северные волны. Зайдя в море, он шаг за шагом двинулся прочь от берега. Так я представлял себе его конец: он входит в море спокойно, словно в ванну, – быть может, даже зачерпывает воду обеими руками и умывает лицо, прежде чем оступиться, соскользнув на глубину там, где морское дно резко уходит вниз, и тогда пропадает в волнах. Как вам такая картина?

Сам я не мог представить себе другого финала для того, кто с начала осени до начала зимы путешествовал по почтовым дорогам провинции Муцу, зарисовывая тамошние пейзажи. Именно таким настроением дышала каждая страница в этих четырёх томах, именно это стремление передавалось читателю.

Прошло примерно полмесяца; я отчаянно нуждался в деньгах, но раз за разом откладывал встречу с покупателем, которому должен был передать атлас в обмен на оговоренную сумму. Я мучился мыслью о домашних, остающихся без средств к существованию, думал о том, как они, верно, встревожены, но ничего не предпринимал. Я даже старался как можно реже вставать с постели, чтобы меньше чувствовать голод, и все это время, не выпуская из рук «Атлас почтовых трактов провинции Муцу», старался сложить воедино свой рассказ.

Как и в первый раз, я не смог написать ни страницы. Мысленным взором я отчетливо видел странствующего художника, его взгляд, его походку, но совершенно не понимал, как передать это словами. После двух недель, проведенных взаперти, в тонкой тетрадке появилась единственная короткая фраза: «Путь кончается здесь – в морских волнах».

Тем не менее, теперь, оглядываясь назад, я думаю, что, пожалуй, именно эти две бессмысленно проведенные недели позволили мне выжить. Кто знает – быть может, не странствующий художник, а я сам должен был покончить с собой: к тому моменту во мне накопилась огромная усталость. Я так устал, что абсолютно всё казалось непосильной задачей – работать, отправлять деньги семье, печься о близких, дышать, оставаться живым.

Не автор атласа, а я сам дошел до конца пути и, потерянный и беспомощный, не видел иного выхода, кроме как исчезнуть в морских волнах. Но, листая атлас, я будто поменялся с ним жребиями и, преодолев усталость, сумел продержаться ещё немного.

Удивительно, но идея выкупить и перепродать атлас вдруг пришла мне в голову, когда я лежал больной, в лихорадке, лишённый и физических, и душевных сил. Теперь я понимаю: книга эта была не товаром, но последним утешением измученного, побитого жизнью человека, и оттого я не мог за неё не цепляться.

Как бы то ни было, в конце концов я, отказавшись от идеи написать рассказ, всё-таки продал атлас Ясунаге по цене в десять раз выше той, что заплатил Хонде. Вырученных денег моей семье снова хватило на два месяца.

И вот через шесть лет, полтора месяца назад, атлас опять оказался в моих руках.

Не знаю, можно ли назвать это счастливым случаем, но в каком-то смысле мне действительно повезло: Ясунага разорился, и я смог купить четырехтомник за бесценок – рассчитывая, что и в этот раз смогу перепродать его за приличную сумму.

Правда, теперь, хоть я и думал о прибыли, мною двигало кое-что ещё – после стольких лет мне хотелось вновь раскрыть атлас и увидеть стародавние пейзажи северных земель, которые успели запечатлеться в моей памяти в мельчайших подробностях, вплоть до каждого дерева или травинки. Разумеется, деньги были нужны, но, сдаётся мне, желание прикоснуться к знакомым страницам перевешивало.

Сам я по-прежнему влачил жалкое существование мелкого чиновника, но жизнь уже не казалась мне столь беспросветной: в семье всё хорошо, дети подросли и пребывают в добром здравии.

Однако моя натура, свойства которой вы, вероятно, уже подметили, опять сыграла со мной злую шутку: я растратил казённые средства и теперь живу в постоянном страхе перед неминуемой катастрофой.

Тревога, которая меня снедала, была невыносима: не столько пугал сам позор и изгнание из общества, сколько нестерпимо было ожидание разоблачения. Не стану подробно рассказывать о том, что я так опрометчиво натворил, – полагаю, пользы от этого не будет, а мне не хотелось бы утомлять ваш достойный ум неприглядными деталями.

Подозревая, таким образом, что над моей головой сгущаются тучи, я решил на время уехать в родной город жены – в Киномото, что в районе Кисю, – и переждать грозу там. С собой я взял тот самый атлас, выкупленный у Ясунаги. На сей раз, однако, я, раскрыв его, не почувствовал ничего. Быть может, дело в том, что низменные страхи и заботы, которые занимают мой ум сейчас, – это уже не то беспредметное отчаяние, что владело мной раньше; быть может, они слишком далеки от всего, что когда-то влекло меня к этой книге и откликалось в моём сердце. Я листаю страницы, но они кажутся мне пыльными и мёртвыми. Теперь у меня не осталось ни единого уголка, где я мог укрыться и найти отдохновение.

Пытаясь понять, что я чувствую, держа в руках атлас, я осознал: единственное моё желание – оказаться где-нибудь там, на дорогах Севера, где угодно. Если те горы и холмы, дома и равнины, дороги и реки, мосты и деревья ещё существуют, я хотел бы перенестись в этот суровый край со скудной природой. Я больше не представляю себе странствующего художника. Если чей-то образ и видится мне на страницах, то лишь моя собственная жалкая, потерянная, не знающая покоя фигура.

Пока я был в Киномото, мне пришло в голову предложить этот атлас вам, поэтому я и отправил все четыре тома. О цене я намеревался сообщить отдельно, с тем чтобы вы могли её уплатить, если книги вам понравятся. Но обстоятельства сразу же сложились так, что мне пришлось срочно сменить место жительства, и потому я не мог написать вплоть до сегодняшнего дня – не имея ни времени вследствие постоянных переездов, ни моральных сил, чтобы, получив ответ, вести затем дальнейшую переписку.

Теперь я вижу, что та скромная сумма, которую я мог бы от вас получить, не изменила бы ничего. Поэтому я, отказываясь от первоначального намерения, хотел бы преподнести четыре тома атласа вам в дар. Для меня будет большой честью, если вы примете их как скромное свидетельство почтения от земляка.

Я также буду счастлив, если то, что я столь пространно здесь изложил, пригодится вам в писательском труде; льщу себя надеждой, что, быть может, вы однажды всё-таки решите написать рассказ о создателе этого атласа, и предвкушаю удовольствие, с которым возьмусь за чтение. Прошу, не тревожьтесь о моей жизни: я уже не тот человек, что представлял, как художник погружается в морские волны, – теперь я считаю подобный исход непростительным проявлением слабости.

О, если бы вы знали, до чего тяжело, когда ты настолько устал и при этом не можешь думать о смерти! Да, я не хочу умирать – но отчаянно хочу просто выспаться. Уже очень давно меня мучит бессонница.

Я тоскую по тем временам, когда проваливался в сон, представляя себе художника, странствующего по дорогам Севера. Теперь, когда я лежу в постели с закрытыми глазами, стараясь уговорить себя уснуть, мой безнадёжно усталый мозг способен думать лишь о женском теле. Не о конкретной женщине, но о некоем отвлечённом образе: белая, мягкая, упругая плоть – и запах. Я представляю её сосредоточенно, как представлял пенные волны на побережье полуострова Симокита: грудь, соски, бёдра – белые холмы, склоны, долины… но нет, всё так неопределенно, что сливается в единую массу, которая, словно туман, ложится мне на лицо, не давая вздохнуть. Впрочем, несмотря на удушье, мне не больно – и я, напротив, ещё плотнее зарываюсь лицом в белую мглу.

Если мне и удается заснуть, то лишь в такие моменты – беспокойные, не приносящие настоящего отдохновения, передышки. Впрочем, я уже достаточно утомил вас своими рассказами. На этом откланиваюсь и прошу прощения за то, что потревожил ваш покой.