Зима, 1976

Ася очень разозлилась на Гульназ, когда она не отпустила её в магазин за конфетами. Зачем надо было приглашать своего отца в гости? Знала ведь, что в этот день будет премьера спектакля.

Ася стояла перед дверями соседки по площадке Антонины Макаровны. Потянулась к звонку. За дверями кто-то громко кашлянул. Ася отдёрнула руку, и побежала по ступенькам наверх. Дверь открылась, в лестничном проёме мелькнула рыже-бурая шапка Владимира Николаевича. Значит, Владимир Николаевич ушёл по делам, теперь можно безбоязненно приглашать Антонину Макаровну на спектакль. Подъездная дверь хлопнула, и Ася вернулась, надавила на кнопку.

– Антонина Макаровна, – протянула соседке сложенный пополам лист бумаги. – Это приглашение на спектакль. В три часа тут. Приходите.

Развернув бумажку, соседка улыбнулась корявому детскому почерку, оранжевой ромашке с коричневой серединкой. Вообще-то, Ася рисовала маки. За спиной Антонины Макаровны послышались лёгкие шаги – это дочь Лена, красавица, похожая на Барбару Брыльску. Лена поздоровалась с Асей, вытянула из рук матери приглашение, прочитала, мило улыбнулась и вновь пропала в огромной квартире.

– Извини, – вежливо отказалась Антонина Макаровна, – у нас гости. Сергей приехал из Березников.

Сергей – сын, недавно женился, на такой же красавице, как сестра Лена. Где только нашёл такую копию?

– Так все вместе приходите! Стулья возьмите, чтобы не сидеть на ступеньках.

Так Ася с утра прошлась по всему подъезду, пригласила всех соседей с первого по пятый этаж. На пятом готовилась свадьба. Плотно прижавшись к стене, чтобы ненароком не снесли, Ася не упускала случая кому-то вручить пригласительный.

– Приходите… спектакль на третьем этаже… сказка «Снежная королева»… стулья приносите… – Люди останавливались, проворно читали, не понимали, переспрашивали, кивали, хмурились, улыбались. – Будет интересно… приходите… у королевы красивое платье… лучше, чем у вашей невесты…

Ася выглядывала из дверей и ужасно трусила. Напротив, из квартиры бабы Нюры, громко переживала Верка. Она стояла в дверном проёме и гундела по поводу своих туфель, за её спиной Марушкин зубрил роль, Супня тихо сидел на ступеньках и пропускал свадебных гостей. Спектакль немного сместился по времени, потому что на запланированное пришёлся выкуп невесты на третьем этаже, словно на другой стороне площадки разыгрывалась премьера другого спектакля.

Девушка в синем платье бойко продавала свите жениха четыре воздушных шара с записками.

– «Вера», «Надежда», «Любовь». Вам надо найти слово «Невеста», – громко поясняла девушка правило прохода на четвёртый этаж. – Первый шарик – рубль, второй – два, третий – три…

– Четвёртый – четыре! – поддался логике хмельной свидетель.

– Десять! – возразила девушка в синем платье.

– А не охренела ты? – Свидетель качнулся за шарами бесплатно. – Обломайся.

– Тише, тише. – Жених устало протянул рубль. – Беру синий.

Синий оказался с «Надеждой», жёлтый с «Любовью», красный с «Верой». Зелёный шар девушка продавать отказалась.

– Стреманулась? Смухлевала? – ошалел от наглости девицы свидетель. – Блин, герла, как я купился? По тебе же видно – вехотка драная.

После свадебного десанта потянулись застрявшие внизу соседи. Верка сидела в фате и не знала, куда себя деть. Ася чуяла, что опасно дальше затягивать премьеру. Когда «зрительный зал» опустел, Ася кивнула Марушкину – пора на выход.

– Где все? – развёл руками Марушкин, увидев пустоту коридора.

– Подойдут позже, – соврала Ася, хотя где-то внутри наивно полагала, что именно так и случится. – Давай начинай!

Марушкин поставил на голову чёрный цилиндр из ватмана. Стоял ровно, чтобы бумажная шляпа не грохнулась на пол. Ася для устойчивости пришила резинки, но Марушкин резинки оторвал, чтобы не позориться.

– Ну, начнём! – принялся громко читать. – Дойдя до конца нашей истории, мы будем знать больше, чем сейчас. Так вот, жил-был тролль, злой-презлой, сущий дьявол. Раз был он в особенно хорошем расположении духа, смастерил такое зеркало, в котором всё доброе и прекрасное…

Переводя дух, Марушкин опустил руку с текстом и вздрогнул. Перед ним стоял тролль. Не тролль, конечно, а сухой старикашка со слезливыми, подслеповатыми глазами. Сухой, кривой, горбатый – сущий дьявол. Рядом замерла старушка в тёмно-серой шали, отчего лицо её принимало землистый оттенок. Если добавить на лоб волосатую бородавку, получится настоящая Баба-яга.

– Можно? – жалобно мяукнул старичок, бережно взял старуху за руку.

Марушкин оглянулся на Асю.

– Разрешите, – пискляво повторил старик.

– Вы на спектакль? – вдруг сообразила Ася. – Я щас стулья вынесу. – Она кинулась в квартиру, от накрытого стола потащила стул.

– Ты куда? Гости вот-вот будут! – Гульназ догнала Асю в коридоре и тут заметила стариков. – Атием! Ты чего тут? Проходите, проходите, папа, проходите. Ася, пропусти. Ну чего встали? Всю дорогу перегородили. Ась, сбегай за хлебом.

– Какой хлеб, у нас спектакль!

– Как всё не вовремя, – суетилась Гульназ. – Дверь закрывайте, холод из коридора. Пап, проходи… те.

– Ты обещала спектакль смотреть, – упрекнула Ася Гульназ.

– Прости, солнышко, но… – Заговорщицким шёпотом сообщила: – Отец привёл смотреть невесту.

– С ума сошла? Какая невеста? Старуха – невеста?

– Ага, – улыбнулась Гульназ.

Ася открыла рот, чтобы высказаться, но Гульназ перебила:

– Потом, потом… – Захлопнула за собой дверь.

Ася стояла в растерянности.

– Ну чё дальше? – захныкал Марушкин. – Давай по домам? Я замёрз.

– Доиграем и пойдём, – жутко расстроилась Ася.

– Кому играть? – Марушкин стал возвращать Асе текст. – Обещала кучу народу. Где твоя куча?

– Ты же сам говорил, что тебе страшно, – напомнила Верка.

– Передумал. Мне нужны зрители. Без них играть не буду.

Ася позвонила в дверь, открыла Гульназ.

– Я на минуту.

– Больше не открою. Ключи возьми.

Ася разложила по ступеням журнал «Работница» с фотографиями девушек на обложках.

– Вот тебе зрители.

– Ладно, – снизошёл Марушкин, – давайте по-быстрому. Ну, начнем? Дойдя до конца нашей истории, мы будем знать больше, чем сейчас. Так вот, жил был тролль, злой-презлой, сущий дьявол…

С третьей ступеньки на спектакль смотрела девушка в белой блузке, рядом женщина с высокой, как гора, причёской. Чуть повыше – седовласая старушка с очаровательной улыбкой. Странно всё это. Словно зрители материализовалась из пустоты.

На самом деле сыграли плохо. Два раза падала декорация, Марушкин практически всю роль прочитал по бумаге. Да и Ася гнала откровенную лабуду. Её так трясло, что она зачем-то за всех хваталась, поэтому периодически её отталкивали и шипели. Ну и, кроме всего прочего, Марушкин в какой-то момент запел. Как потом выяснилось, это была подстраховка. Во время переодевания Верка забыла надеть юбку. А какая старушка-волшебница без юбки? Это цирк получится, а не театр. Пока Верка бегала за юбкой, Марушкин выдавал басом:

– Соловей мой, соловей…

Вот примерно в таком ключе играли «Снежную королеву». Страсти кипели, как могут кипеть только страсти: до фейерверка, жара, самовыгорания.

Ася даже не заметила, когда появился рыжий кот. Конечно же, не случайно. Привлечённый шумом и теплом, он осторожно прыгнул на третью ступень, задом устроился на журнале с белой блузкой. И вскоре рядом опустилась Ираида Владимировна, чуть отодвинула кота вместе с нагретым ежемесячником в сторону, примостилась между котом и стеной.

Стоять на ненастоящей сцене и слушать аплодисменты – это очень необычно. По-взрослому кланяться, смущаться, искать взглядом зрителей. Ираида Владимировна хлопала, высоко подняв руки. Кот, поджав под себя лапы, придирчиво жмурился, громко рокотал, иногда мявкал: ему не нравилось, что рука, которая тепло его гладила, вдруг пропала.

Вышли на поклон. Это репетировать не надо, выстрадано внутренней чуйкой. Каждый знал, что делать. Правую руку крепко сжимал Супня, левую – Верка. Асе жутко нравилось такое единомыслие, ощущение восторга. Марушкин приседал глубоко, махал шляпой. Ася попеременно поцеловала Верку и Супню в щёки. Естественно, Супня был в шоке. Ася сделала вид, что это получилось случайно.

Стол стоял посреди комнаты, гости неудобно сидели на краю низкого дивана, губы вровень с краем стола, чтобы хлебнуть супа, приходилось тянуться вперёд, черпать, подставлять под ложку ладонь. Напротив гостей расположились Асины родители, во главе стола на табуретке стояла мамина гордость – лимон с зелёным плодом, привязанным бинтом к палочке. А за лимоном на батарее сушились Асины штаны и валенки, которые сейчас необходимы. Этот праздничный стол не обойти и не объехать, хоть по стене иди. Поползла под столом. Никто не заметил, кроме деда: отогнув клеёнку, он заглянул под стол, прикрыл широкими ладонями старушкины колени, как будто Ася собиралась их покусать.

– Па, ты что там? – На руках Гульназ захныкала Юлька. – Тише, тише.

– Вот ведь, – тихо и монотонно заговорил старик, выправил клеёнку, собрал хлебные крошки, отправил в рот. – Мы завтра поедем… так ведь?

Старушка напоминала древнюю сову, за моргающими глазами которой скрывалась проницательность. Она молча кивнула, её пальцы с артритными шишками скатывали мякиш хлеба в шар.

– Вот ведь… Беда ведь, дорогу всю занесло, – пожаловался дед.

Пальцы старушки смяли шар в лепёшку.

– Ну так что ж? – спросила Асина мать, закашлялась, посматривая, как зашевелился лимон, как с батареи поползли штаны с валенками. Тихо ойкнула, когда валенок чуть не сбил лимон с подвески. А ему уже девять месяцев, он уже созрел, но так и не пожелтел. Ему не хватало солнечного света. – Вы кушайте, кушайте, – угощала мать, одной рукой придвигала блюдо гостям, второй придерживала лимон. – Курица, фаршированная яйцами. По-башкирски.

Ася ненавидела курицу, фаршированную яйцами. С ума сойдёшь от этого круговорота – одна яйца снесла, второй пихнули обратно. Куриное брюхо заполнялось маленькими порциями, с усадкой, утряской. Мать иногда заливала в курицу до тридцати сырых яиц. Постепенно курица становилась толстой и тяжёлой. А Асе приходилось держать её за лапы, убаюкивать начинку. Всё стоя, на полусогнутых, над тазом, – однажды не удержала, уронила на пол, брюхо лопнуло, желтки разлетелись по полу, по стенам – вдребезги. Залив курицу, мать зашивала брюхо мелкими стежками.

Ася выползла со штанами, уселась на тумбочку одеваться.

– Позже поедете, – предложила мать, забирая внучку из рук снохи. Юлька разоралась, наотрез отказалась идти к бабушке, потянулась к Асе. Ася ничего этого не видела. Она изучала странную папку с пожелтевшими листками. На каждой странице под грифом немецкой свастики – отпечатанные на машинке непонятные слова, рукотворные схемы, формулы, рисунки чернилами.

– Что это? – показала Ася на папку.

– Ай! – отмахнулась Гульназ. – Отец принёс, просит сохранить. Говорит, важное.

– И что с ней делать?

Гульназ чмокнула Асю в затылок.

– Потом в макулатуру сдашь.

Пока Ася заправляла одну ногу в штанину, Юлька умудрилась вырвать из папки первый пожелтевший лист. Мятый комок валялся на полу, а Юлька уже тянулась к следующему.

Дед промолчал, посмотрел вокруг себя, потом плотно придвинулся к невесте, ласково сгрёб её руки.

– Умница ты моя.

– Что за кулёма? – спросила Ася у Гульназ.

Гульназ вздохнула.

– Первая жена.

– Как первая?

– Вот так. Я сама в шоке. Оказывается, у меня есть три старших брата и сестра. А мы вторая семья. И никто не знал. Даже моя мать. А эта, – кивнула Гульназ на старушку, – его первая жена, восемь лет лагерей.

– За что?

– Зерно с колхозного поля украла для детей.

Ася взвизгнула оттого, что Юлька накрыла ей лицо листом с чертежами, вцепилась в волосы.

– Да ёлки-палки! Забери её! – вынимала она прядки из цепких пальцев малой. – Мне в магазин надо.

– Какой ещё магазин! – взвыла Гульназ.

– Ираида Владимировна дала два рубля за спектакль. Пойдём в магазин купить вкусняшек.

– Вот ещё! Зачем идти толпой? Сами сходят купят, а ты Юльку спать уложи.

– Сама уложи.

– Не бурчи. Тогда чай приготовь.

Юлька вновь переключилась на папку.

– Пусть мамка готовит.

– А кто будет разговаривать с гостями? Ты?

– Они же по-татарски говорят!

Юлька принялась драть страницы. На четвёртом скомканном листе дедушка воодушевился злобой и тоской. Он встал с дивана, собрал листы, вернул в папку. При этом у него тряслись губы, тусклые глаза быстро шныряли в красных рамках век, а морщины на тёмном лице выступили резче.

Ася в тот момент ещё не знала, что Мансур, отец Гульназ, в первые же дни войны попал в плен, контузило его так, что на всю жизнь осталась дрожь в коленях и голове. С его слов, от головных болей из ушей и ноздрей валил пар, в глазах стреляли звёзды. Тогда, в плену, в моменты приступа он валился на месте, сжимал голову коленями и выл. Его пинали, били прикладами, а он мечтал, чтобы скорее убили. В плену он провёл пять лет, работал на фабрике, делал огромные алюминиевые кастрюли для немецкой армии. После войны семь лет валил лес в колонии. Пришёл домой – окна забиты, крыша провалилась, а во дворе, как привидение, шевелилась женщина. Взглядом скользнула по его исхудалому телу, на секунду задержалась и не узнала. Вновь принялась тюкать топориком по ветке. Господи! На это невозможно смотреть. Жена Галя его не узнала!

Проглотил слезу, пошёл в пивнушку за храбростью. Ну тут добрые люди и нашептали, что он здесь нежелателен: в работе хил, да и родным детям его биография непригодна. Завербовался тогда в Уральские отряды. По ночам плакал, работал так, чтобы уснуть стоя, чтобы не отдаваться горьким мыслям. Через год повстречался с Машей. Сама отворила райские двери. Сначала на чай позвала, потом устроила сторожем на швейку, где работала укладчицей – паковала готовую продукцию. Мало-помалу зажили, детки пошли. Но по ночам снился тот дом с заколоченными окнами, провалившейся крышей. Женщина шевелила губами, что-то говорила, а он её не слышал, переспрашивал, матерился, дрыгал во сне ногами. Маша будила. Он просыпался от ужаса, что во сне ненароком выдал своё прошлое, которое утаил от Маши. Зачем ей такой сучок в глазу?

Когда Маша умерла, с тоски написал письмо на старый адрес. Думал, письмо не дойдёт. А оно дошло. Галя не стала отвечать, приехала сама. Даже не спросила, хочет он или не хочет ехать с ней, просто стянула со шкафа чемодан и уложила его скромные пожитки. Он попытался впихнуть папку с документами. От вида свастики у Гали лицо пошло пятнами. Не глядя махнула папку в печку – промахнулась. Мансур собрал рассыпавшиеся бумаги, замахнулся на неё.

– Ах, Аллах, Господи помилуй! – отшатнулась она. – Совсем саданулся.

– Тронь ещё!

– Зачем тебе? – недоумевала она.

– Вот ведь дура!

Ему не нравились разговоры про плен, они всегда заканчивались ссорой. Но, чтобы успокоить свою совесть, рассказал Гале про папку.

– Это важный документ. Для нашей страны важный. Здесь написано, как правильно коксохим организовать. Тех-ло-ногития немецкая.

– С чего вдруг? Может, там совсем другое.

– Я ж по немчуровски кумекаю немного. Кусок осилил. Да если б меня послухали, папку б прочитали, глядишь, и не пришлось бы город разорять. Куда дешевле было бы коксохим перестроить. Вот ведь! Все готово, чёрным по белому написано. И реку портить не надо. А ты? Вот ведь дура такая!

– Сам дурак, – запоздало отреагировала Галя. – Откуда взял? Оттуда привёз?

И Мансур рассказал, что нашёл, когда работал сторожем.

– Тут по берегу Косьвы оборудование в ящиках лет десять валялось. Из Германии после войны целый завод перевезли. Ушлые люди стали тащить понемногу. У нас же народ такой, надо, не надо – всё тащат. Вот меня и приставили охранять. Да разве ж укараулишь. Пока я на одной стороне, на другой, вот ведь, диверсия. Доски отодраны, болванки по земле раскиданы – больше гадят, чем воруют. Сами не знают, что ищут. С утра заколотишь, день стоит, ночью снова разбой. Вот ведь однажды разбомбили ящик, а там только папки с бумажками. Заколачивать не стал, отнёс в заводоуправление, думал, сгодится. Важные, говорю бумаги, для завода. Откуда знаешь, говорят. То, что по-немецки понимаю чутка, не стал говорить, от греха подальше. Бумаги приняли и забыли. И я забыл. Пока случай не приключился. Учитель немецкого языка признался мне, что переводит какие-то бумаги, но некоторые слова не понимает. Не бытовой язык, говорит, технический. Тут нужны словари специальные. Я смотрю – бумаги-то из того самого ящика. Вот ведь, взялся я помочь, одну папку домой забрал. А учитель поехал в Москву за словарями. Я с грехом пополам что-то осилил, жду учителя, а он пропал. Ко мне кагэбэшник пришел, говорит: «Ты с учителем дружил?» – «Нет, говорю, гражданин начальник, только выпивали вместе». – «А не говорил он тебе, что собирается с важными документами сбежать в ФРГ?» Пытает меня, что за важные документы-то были. Ох и испугался я, вроде и сказать хочется, а страшно этой сволочи. Думал-думал и дураком прикинулся: «Не, не, гражданин начальник. Про документы не слыхал. Мы только в “харкал овке” балясничали». А сам, честно говоря, папку припрятал.

– Дурак ты, – резонно заметила Галя. – Сжечь надо было папку, пока она тебя сама не спалила.

– Вот ведь, верил, что настанут времена, когда папка пригодится.

– Оставь дочери. Всё равно папка, скорее, важна для завода, а у нас в Башкирии она ни к чему.

На том и порешили…

В дверь позвонили. Гульназ судорожно дёрнула засов.

– Чего вам?

– Вот, заберите, – выдохнул Супня, протягивая ключи от квартиры бабы Нюры. От Супни разило сытостью, силой, здоровьем. Мохнатая шапка надвинута на одно ухо, куртка распахнута, брюки небрежно заправлены в короткие валенки.

– Там всё нормально? – суровым тоном проговорила Гульназ. – Я проверю.

– А Ася выйдет? – Через плечо Гульназ заглядывал в квартиру Марушкин.

– Ей надо Юльку укладывать.

– Так мы её ждём.

– Зачем?

– Хотели в магазин.

– Вот и идите.

– Если Аська не пойдёт, мы ей ничего не купим, – издалека предупредила Верка.

– Попробуйте только! – Гульназ захлопнула дверь.

Юлька уснула, раскинув руки и ноги. Утомлённая теплом, запахом биляша, Ася уснула раньше неё. Проснулась, когда все гости уже ушли. Глядя на сопящую Юльку, чувствовала, что от глухого шёпота за дверями, скрипа половиц, сочного звука закипающего чайника у неё сладко кружится голова, тело погружается в дремотную истому… Но вдруг что-то качнуло её так, что она чуть не упала с кровати.

Широко раскрыв глаза, вспомнила про спектакль, два рубля на конфеты. Кутаясь в материну шаль, выскочила в коридор.

Супня, Марушкин и Верка сидели на ступеньках и что-то весело обсуждали.

– Что, уснула? Хилячка! – опёрлась о стену Верка и нарочито медленно лизнула длинную конфету-сосульку. Видимо, давно уже лизала, карамелька обострилась до острой пики.

– А мне? – спросила Ася.

– Тебя же предупреждали. Не пойдёшь, не получишь, – хохотнул Марушкин.

– Так я же Юльку усыпляла! – обалдела Ася.

Ничего подобного она не ожидала. Во рту появилась горечь, словно ей вновь дали надуть шарик с перцем. От несправедливости стало неловко и больно. Уже приготовилась разораться, обозвать их гадкими словами. Но тут Марушкин из пики-карамельки согнул крючок и зацепил за Веркину губу. Верка вскрикнула, набросилась с кулаками на Марушкина. Супня от души расхохотался.

Ася глубже запахнула шаль и вернулась домой.

– Ты чего? – попалась навстречу Гульназ.

Ася попыталась обойти её стороной и ударилась о ребро шкафа. Когда к обиде добавилась физическая боль, Ася не сдержалась:

– Всё из-за тебя! Из-за тебя всё! Они не дали мне конфет! – всхлипывала она, потом спряталась в ванной.

Вода звучно ударялась о дно, точно желая заглушить рыдания ребёнка. Глядя на воду, Ася постепенно успокоилась. Она не слышала, как Гульназ распахнула дверь и вышла в коридор. Что уж она им сказала, неизвестно, но все трое на следующий день объявили Асе бойкот, они перестали разговаривать, только иногда бросали: «предательница, ябеда, маменькина дочка».