Август, 1970

У Муслима не было выбора, как только научиться играть роль заботливого и послушного зятя. Он целыми днями улыбался ненавистному тестю, возил его на машине, таскал тяжёлые ящики с красками. А тесть буйствовал, раздражался из-за цвета салфеток не в тон тарелкам. Комар в супе вызывал у него истерику. Все принимали самодурство тестя и ничего с этим не могли поделать, потому что он был уважаемым человеком, художником государственного уровня, а для семьи – добытчиком и защитником. Но самое противное – тесть был идейным в масштабах вселенной: бесконечно перечитывал работы Ленина, аккуратным почерком выписывал в потрёпанную тетрадь значимые для коммуниста цитаты. Мог рисовать Ленина вслепую, левой рукой, любого размера, пусть даже в полнеба. Естественно, по мнению тестя, Муслим никак не походил на образ достойного исполнителя священного долга, верного солдата победоносной Советской Армии, которая, сломив ожесточённое сопротивление озверелого врага, вступила в порабощённую фашизмом Европу. И миссия тестя заключалась в том, чтобы раскрыть зятю глаза на все неоспоримые преимущества ленинизма-коммунизма.

Муслим научился избегать ошибок. Жестокие уроки общения были суровы, влияние их было сильным и действенным. Муслим стал наблюдательным, хладнокровным, расчётливым, научился думать и всесторонне оценивать обстановку.

Жена Муслима – Зухра – была красавица, под паранджой не пряталась, длинные чёрные волосы плела в косу, носила дорогие платья и босоножки, вся блестела и переливалась от обилия золотых украшений. Ярко красилась, брови ласточкой сводила к переносице, синие жирные тени накладывала стрелками до висков. Она не старалась никого обольстить, не сомневалась в своей неотразимости. Когда Муслим стал за ней ухаживать, благосклонно отреагировала и наперекор отцу быстро вышла замуж. Отец обиду затаил и стал вымещать гнев на Муслиме. Осыпал туманными намёками и открытыми обвинениями в том, что жалкое сердце Муслима переполнено только выгодой, что зять, если почувствует, что благополучие на исходе, без зазрения совести бросит этот дом. И Муслим терпел, сносил укоры молча, хмурился, стонал, как зверь, угодивший в капкан.

На левой стороне кладовки властвовал идеальный порядок. Кисти-лампемзели в специальных подставках, полки с банками краски, коробки с бумагой, ящики с растворителями, скрутки итальянского холста, рулоны потали. Имелся в кладовке сейф, запертый на амбарный замок, в нём хранились книжки с сусальным золотом и серебром.

С правой стороны кладовки обосновалось царство воровства. Там на деревянном столе стояла пресс-машинка с широкой, тяжёлой подставкой, круглым набалдашником, в точности повторяющая контуры пресс-формы, чуть далее чернела кварцевая чаша, полупустая бутылка шотландского виски. К одной из ножек стола примостилось ведро из оцинкованной жести. Оно было переполнено обугленной картошкой, которая использовалась в качестве тигеля для переплавки сусальной крошки. Пахло жареной картошкой, смесью хрома, газа. Как паровоз, шумела огненная струя газовой горелки, которая быстро плавила золотую фольгу, превращая её в каплю. Фольга постоянно добавлялась.

Подкладывалась до тех пор, пока капля не набирала необходимый вес, чтобы из неё можно было отлить монету дореволюционного образца.

Муслиму потребовался год, прежде чем он разработал технологию незаметного хищения. Не всё сразу получилось. Сначала он придумал менять настоящие листы золота на поддельную поталь – на вид незаметно, но, когда на выполненных заказах поталь стала окисляться, тесть поднял панику, сигнализировал в партком, предъявил заводу упрёки в подделке. Завод устроил проверку, выявил факты подмены, заодно подтвердились нарушения совершенно другого характера и направления, чуть ли не промышленного шпионажа. Похоже, орудовал преступный картель, грабили в государственных масштабах. Завод эту тему прикрыл увольнениями, громкими уголовными делами, перед тестем покаялись, извинились, вручили медаль, смягчили отчётность.

Тогда Муслиму повезло, волна разоблачений прошла мимо. Но он сделал выводы, стал продумывать другую технологию хищения, но для этого не хватало знаний и мастерства. Поначалу напросился к тестю в ученики. А тому только в радость, что зять взялся за ум. Всё рассказал, показал, стал брать на объекты, а их после землетрясения было много – половина Ташкента в развалинах. Всей страной восстанавливали. Для того чтобы выполнить заказы, требовалось много сил и здоровья, а тесть как раз не справлялся, но чужих подтягивать опасался. Той осенью стояла ужасная жара, Муслим практически круглосуточно не спускался с лесов, занимался позолотой потолков здания администрации Ташкента. А тесть в это время с приступами хронической астмы попал в больницу. Муслим мучился каждый раз, когда приходилось спускаться вниз по нужде или обедать, полулёжа под сводом, но особенно страдал, когда был вынужден бороться со сном. Однажды заснул и грохнулся с высоты, наверное, поломал ребра, потому что долго болела спина и ныла грудь. В больницу не пошёл, потому что обещал тестю сдать работу в срок. Практически всё сделал сам, и ему понравилось. Ходил по коридорам, задрав голову, и любовался своей работой. Но главным образом запомнился тот день, когда тесть получил деньги за выполненный заказ и от семидесяти шести тысяч отмуслявил Муслиму всего одну. Вот тут-то Муслим вспомнил о своём желании придумать хитрый трюк.

И придумал. Стал собирать излишки золотой и серебряной фольги, которые особенно копились на витиеватых изгибах пышных форм барокко, сложных криволинейных очертаний. На свету использовал двойной слой, а в тени экономил на одинарном, где-то вместо настоящего золота использовал поталь, покрывал лаком, чтобы окись не выдавала подмены, старался выбирать сухие места, внутренние, от экстерьерных работ отказывался. Муслим быстро научился переплавлять фольгу в монеты, наладил сбыт через стоматологов.

Когда тесть получил Государственную премию СССР за восстановительные работы, Муслим накопил достаточно много монет, которые были расфасованы в бутылки, кувшины, горшки, закопаны в разных углах дома. Чтобы его роскошь не вызывала подозрений, устроился в милицию, на показуху брал взятки, клянчил в долг, давал сам, проигрывал-выигрывал в карты, больше проигрывал. Но так, по мелочи, одну-две сотенные. Долгие годы громко хвастался, что тесть расщедрился, выделил на машину. Все верили, знающие люди поговаривали, что у тестя на сберегательной книжке лежит больше восьмисот тысяч законно заработанных рублей.

Всё изменилось в один день. Каждое воскресенье в доме под раскидистым орешником глубокой ночью собирались люди, пять или шесть человек, разумеется, собирались тайно, без необходимости не шумели, машины оставляли на соседних улицах, а дальше шли пешком, пугая сонных собак и скорпионов. Муслиму совершенно в тот вечер не везло, проиграл уже пять кусков. Его уговаривали отыграться, но он разозлился, напился. Люди с таким скверным настроением обычно топятся в арыке, но пьяный Муслим рванул домой. Сел за руль, опасно вырулил на дорогу. Он не боялся, что его остановят, оштрафуют, заберут права. На этой дороге хозяин он. Он сам здесь зверствует и штрафует, потому что он милиционер и потому что женат на дочке уважаемого человека.

Сначала за окном он увидел ухо, от него по стеклу быстро побежала трещина, потом раздался треск, зазвенело, словно просыпалась пригоршня монет. Потом в салон вместе со стеклом нырнуло тощее тело, головой под панель, ногами вверх, одна застряла в сколе стекла, вторая свалилась на руль. Грязная тощая пятка с трещинами, полными песка и глины, зацепилась за руль, в нос Муслима ударила вонь. Следом за сбитым человеком в салон хлынул поток лунного света, горячего воздуха.

Муслим от ужаса лишился дара речи. Хмель моментально улетучился, в висках стало так больно, словно по ним одновременно шибанули молотками.

Оба долго не шевелились.

– Э, алё, – наконец ожил Муслим, за большой палец стянул ногу потерпевшего с баранки, – давай вставай!

Когда понял, что человек мёртв, взвыл, стал биться головой о руль, отрезвел окончательно.

Земля, куда Муслим закопал тело, выглядела так, словно здесь копошились прошлые хозяева, которые после землетрясения пытались найти остатки своего скарба. Сам же дом восстановлению не подлежал, три стены обрушились, четвёртая чудом держалась, но выглядела неважно, казалось, что от ветра кренилась, качалась и поскрипывала. Муслим сидел на груде кирпича и размышлял, что делать с машиной. На вид вроде не страшно, обошлось малыми повреждениями: чуть примят капот, стекло разбито, но и дураку понятно, что был наезд. Начальству можно соврать, что ночью сбил осла или верблюда, но вдруг потребуют предъявить животное? Можно заявить машину в угон, но тогда на поиски милицейской машины поднимутся всей страной. Можно врезаться в дерево, спустить с горки, оставить на железнодорожном переезде – есть ещё много вариантов. Самое главное, как всё объяснить тестю, которому такая убийственная репутация зятя вовсе ни к чему – лишится заказов, званий, премий, наград. Может, действительно свалить?

«Ну дурак! Ну идиот!» – проклинал Муслим своё малодушие, прекрасно понимая, что Зухра быстро найдёт ему замену.

Муслим тасовал идеи, когда в небе ухнула сова, в луче лунного света её тень упала на уцелевшую стену, и тут же пришло решение. Муслим шёл вокруг стены, следом за ним ходила лунная тень, словно подсказывала, покорно освещала путь. С благодарностью глянул вверх – никогда не видел такой яркой полной луны, огромной, почти в полнеба.

Теперь осталось только толкнуть стену. Муслим поставил машину так, чтобы при падении стена всей массой примяла капот и часть крыши. Надавил плечом, навалился всем телом и понял, что ошибся по поводу её рыхлости и неустойчивости. Стена падать не собиралась. Пришлось разгоняться на машине и обрушивать её шаркающим движением. Всё вроде грамотно рассчитал, но в конечном итоге струсил, в последний момент выпрыгнул из машины. И не зря. За метр до стены колесо наткнулось на камень, машина, подпрыгнув, развернулась и капотом врезалась в стену. Когда пыль улеглась, Муслим увидел, что стена практически смяла машину в бутерброд.

К утру машину на «галстуке» оттащили к мастеру в гараж.

Муслим ходил за Гажимжяном-усто, который кружил вокруг машины, время от времени останавливался, ужасался её раздолбленному виду, что-то кричал рабочим. Из-за невозможности её восстановить Муслиму сразу сказал «до свидания». Плакать и ломать в сердцах руки было бесполезно, но Муслим держался до последнего, пытаясь уговорить, умаслить, предложил пять тысяч. Надеялся на чудо. Гажимжян только вздыхал – чистой воды авантюрой было бы согласиться восстановить эту груду металла. Мастер знал пределы своих возможностей, этот заказ был выше его таланта и ресурсов.

– Ну, что вы скажете? – в сотый раз спросил Муслим, и в сотый раз получил отказ. – Гажимжян-усто! – Он заключил мастера в объятия, крепко поцеловал в обе щеки. – Проси что хочешь! Душу отдам.

Мастер что-то говорил про трактор, царапины, Муслим отшучивался, жаловался на тестя, приглашал мастера в гости смотреть на голую девицу в фонтане. Всё помнил смутно, как в тумане. Жутко болела спина, кто-то поставил укол, кто-то отвёз на машине домой, вечером разбудила Зухра.

– Ты чего кричишь?

– А чего я кричу? – испуганно уточнил Муслим.

– Да вроде непонятно.

Они долго пили утренний чай, точнее сказать, Зухра пила, а Муслим, растянувшись на топчане, досыпал вчерашнюю ночь, Зухра намазывала на лепёшку сметану, макала в мёд и без умолку болтала обо всём подряд, иногда замолкая, будто боялась, что Муслим её не слушает. Муслим терпеливо улыбался, любил, как, впрочем, он сейчас любил всё, даже этого муравья, который бесцеремонно спешил по его круглому животу. После сегодняшнего бурного пробуждения Зухра пыталась прятать радость, которая была гораздо слаще дыни.

– О чём мечтаешь? – жена спиной легла на его живот.

– Не поверишь! Ни о чём. Нет ни одной мечты.

– А если вот так? – поцеловала его в губы.

– Сладко. Мёд? – Руки его невольно потекли от талии по её телу.

И тут кто-то громко прокашлялся.

Муслим, не выпуская жену из объятий, поднял голову, заметил Гажимжяна-усто, сразу понял, что ему хана, и грубо погнал жену прочь.

– У нас проблемы, – произнёс Гажимжян-усто, когда недовольная Зухра скрылась в доме.

– У нас?

– Да. У нас с тобой. С первого начнём или сразу десерт принести?!

– Гажимжян-усто, не томи.

– Сегодня утром ко мне приходила милиция, расспрашивали про машины, которые поступали в последнее время.

На развалинах нашли тело, варан раскопал, наполовину сожрал, там следы от машины, стёкла от разбитых фар, краска. А в твоей машине мои рабочие под пассажирским сиденьем нашли лужу крови, повсюду остатки глины, кирпичей, ведь это стена рухнула на твою машину и придавила этого человека насмерть?

– Нет, нет, всё было не так!

– Мне неважно, – отмахнулся Гажимжян-усто. – Я обязан сообщить в милицию, и я это сделаю. Пришёл тебя предупредить.

– Гажимжян-усто, – взмолился Муслим, – давай не будем торопиться, выпьем шотландского виски, тестю из-за границы привезли.

– Я не пью.

– Посидим, поговорим. Пошли в сарай, у меня там укромное местечко, там нам никто не помешает.

– Муслим, мне некогда, у меня куча работы.

– Ну что вы, в самом деле. Чуть-чуть посидим, поговорим. Ты с машиной? Сам не пьёшь, гостям своим возьмёшь. Кто сейчас отказывается от шотландского виски? Подожди, не уходи, я сам принесу. Нет, лучше всё-таки пойдём со мной.

Зашли в сарай, Муслим плотно затворил дверь, зашёл в угол, легко отодвинул шкаф, словно он был на колёсиках, сунул руку вглубь и достал бутылку из толстого стекла, в ажуре тонкой чеканки.

– Бери, дорогой, – Муслим встряхнул бутылку так, чтобы мастер услышал звон монет. – Виски – настоящее золото, стоградусное. Выпьем, чтобы забыть все горести.

Мастер сразу понял, что ему предлагают взятку за молчание.

– Муслим, я не могу. У меня бригада свидетелей. Если я промолчу, другие сдадут.

– Я им тоже передам, все останутся довольны, хорошая штука, голова болеть не будет.

Мастер развернулся к двери.

– Подожди, подожди, дорогой, – схватил его за руку Муслим. Здесь больше нет, но обещаю: к вечеру у тебя будет три таких. – Заметив сомнение в глазах мастера, добавил: – Четыре… пять… шесть. Аллахом клянусь, это целое состояние, работать больше не надо.

Зима, 1976

На улице холодрыга, царствует колотун-бабай. Хотя сам день ясный, солнечный, небо голубое и звонкое. В такую погоду особенно красиво в тайге. Осину тронешь, снег с неё бисером сыплется и мерцает волшебством. На снег наступаешь, он поскрипывает, словно с тобой разговаривает.

В такой мороз спектакль репетировать в самый раз, народ сидит по домам, носа на улицу не кажет. Ася позвонила Супне, предложила роль Кая. Ожидаемо отказался, обозвал дурой, зато позвал прыгать с крыш. Теперь Ася отказалась – из принципа. Хотя ей нравилась эта игра. Ухнешь с верхотуры гаража в сугроб, потом выкарабкиваешься из снега и вновь ползёшь наверх, на крышу. И так целый день – до темноты. Потом снеговиком домой возвращаешься. Долго отряхиваешься в подъезде, пока баба Нюра не заметит и не прогонит. Красными пальцами давишь кнопку звонка, мама охает и помогает раздеться. Примороженные к валенкам штаны семейной парой уходят отмокать на одну батарею, на второй сушится пальто, сама Ася греется под одеялом.

Иногда устраивали соревнование, кто прыгнет дальше. Супня – несомненный лидер. Разбежится и летит, словно с приделанными крыльями. Однажды, в первом классе, Супня её поцеловал. Сделал вид, как будто нечаянно сверху на неё свалился, в щеку губами ткнулся. Ася, конечно, удивилась и, наверное, обрадовалась бы, если бы у неё на щеке не остались его сопли. «Фу!» – брезгливо утёрлась. Супня заметил и стал резким и даже грубым.

Нетеатральный всё-таки человек этот Супня. Стала думать, кого позвать. Долго приставала к Гульназ за советом. Та отнекивалась, отбрыкивалась, хотя знала всех Асиных знакомых и одноклассников. Тогда Ася решилась искать среди знакомых знакомых, как говорится, кто попадётся на пути, пусть даже старшеклассник или из другой школы. Рисковала, конечно, могло и прилететь по полной. А, была не была! Вдруг кто клюнет? Отозвались трое: Снежана Бархат, Лёшка Гвоздь и Пастила.

Снежана сразу определилась на роль Снежной королевы, Лёшка Гвоздь захотел быть дровосеком, Пастиле было всё равно, кого играть, лишь бы заплатили.

Лёшка Гвоздь – баскетболист, под два метра ростом. Снежная королева ему по пояс, даже не заметит, если она пройдёт у него между ног. Лёшка, конечно, красив и привлекателен. Он всем девчонкам в школе нравится. И Асе нравится (говорит шёпотом даже себе). Непонятно только, чего Лёшке Гвоздю вздумалось откликаться на Асино приглашение. Поржать? Может, отказать, тем более что в сказке нет дровосеков?

О Пастиле Ася думала долго. Мальчиком он был, мягко говоря, со странностями. Ссориться и защищать себя категорически не умел, но очень любил во всё вмешиваться и разрывал всем мозг бесконечными советами, а также приставал со стихами какого-то Бродского. Его прогоняли, проклинали, орали, но Пастила не унывал. И да. Пастила обожал товарообмен. Любой разговор сводился к конфетам, пирожным, яблокам. Ты мне – я тебе. В них он шарил не хуже Рокфеллеров (ну, наверно, Рокфеллеры только о них и говорят).

Ася долго думала. Поняла, что ни один из троих не годится. Хотя отказывать не торопилась.

– Ась, крем для рук не видела? Синий такой, – отвлекла от мыслей Гульназ.

«Что за день сегодня! Одни обломы. Видела я твой крем, но не скажу. У тебя их куча – штук сто. Ладно, не сто – два, но всё равно много. И почему надо искать именно синий?» Честно говоря, Ася тихо его стащила. Думала, не заметит.

Ася жутко завидует Гульназ. Напарится в ванне и сидит потом перед зеркалом, часами мазюкается, прям вся, с ног до головы. Закрутит мокрые волосы в огромное гнездо и давай над лицом колдовать, брови щипать, прыщи давить. А прыщей у неё нет вовсе. А у Аси есть. На лбу вчера выскочил. Ася думала, синий крем от прыщей, а он для рук. Надо тихо вернуть.

Гульназ не любит, когда Ася роется в её шкатулке с косметикой. А где ещё Асе рыться? Своей косметики у неё нет, у мамы только старая красная помада, уже воняет засаленным жиром. От такой помады губы коростой покрываются. У Аси руки чешутся поковыряться в деревянном ларце с резным рисунком на крышке. Пудра, лаки, ватки, спички, шпильки, рейсфедер. Пудра пока не тронута, Гульназ её бережёт, ещё неизвестно, когда купит новую. Алый лак для ногтей загустел. Но Гульназ его не выбрасывает, иногда пытается разбавить ацетоном. Ася втихаря красит ноготь мизинца, в школе палец демонстративно торчит антенной, даже стакан с чаем держит с оттопыренным перстом. «Смотрите же!» – кричит алый лак, десятки раз разбавленный ацетоном.

Ася тихо крутит патронник помады, появляется нежная розовая балерина. Ровная, гордая, яркая. Непонятно почему, но для Аси сравнение с балериной самое уместное. С такой помадой на губах хочется танцевать балет. Встанешь в позицию аттитюд и уходишь в батманы. Конечно, Ася корова по сравнению с Риткой Терн в розовых пуантах и розовом платье «шопенке», сшитом на заказ.

Как-то на уроке физкультуры надо было пройтись по бревну. У Аси задача не грохнуться: шла осторожно, как перепуганная курица. Уф! Прошла. Следующей на бревно взобралась Рита Терн. Совсем другой коленкор. Выступала павой – подбородок вверх, руки в стороны, пальцы веером, воздушная походка от бедра. Красота. Не надо ехать в Москву в Большой театр. У нас свои прекрасные лебеди. Когда учительница по физкультуре выставила обеим по пятёрке, Валька Бородина взорвалась гневом: «Почему? Мурзина прошла как бревно по корове, то есть наоборот! А Терн? Балерина. Почему одинаковые оценки?» – «Было бы здорово, если бы прошла», – ответила учительница, намекая на то, что Рита в какой-то момент потеряла равновесие и оседлала бревно.

Валька Бородина чётко отслеживала соперничество Аси Мурзиной с Ритой Терн. Она была уверена, что у них противостояние, хотя ни Рита, ни Ася об этом не подозревали. Просто вместе учились, ходили в школу. Но Бородина скрупулёзно отслеживала, подсчитывала, итожила. Если ей казалось, что Мурзина вдруг выходила по оценкам на передовую, то Бородина вставала на защиту Терн и пыталась урегулировать ситуацию, например сорвать урок. Делала всё исподтишка. К примеру, на астрономии садилась сзади и дёргала Асю за косу. Ася пищала от неожиданности, учитель замирал, недовольный, что прервали его объяснение, делал замечание, грозился выгнать с урока. Асю такой вариант никак не устраивал. Никогда в жизни её не выгоняли. Даже представить себе этого не могла. Это же не просто выставят в коридор, а ещё напишут в дневнике, и если директриса увидит во время урока в коридоре, то вызовет родителей. Хорошо, если придёт Гульназ, а если соберётся мать? Ни разу, конечно, не ходила, но, если вдруг случится, мало не покажется. Будет потом плакать, стыдить воспоминаниями своей молодости, которая пришлась на годы войны. Ящик у станка, подорванный разорвавшимся патроном палец… «Отец воевал на фронте за тебя, за таких, как ты, чтобы у вас была жизнь достойная, а ты даже в школе паршивишь?» Ради спокойствия матери Ася покорно мирилась с проделками Бородиной.

Бородина от безнаказанности входила в раж, тянула косу до хруста Асиных позвонков. Сидоров громким ржанием поддерживал Бородину, остальные поддерживали Сидорова. Ася вздрагивала, оборачивалась с гневным взглядом – выглядело глупо. Учитель слышал смех, не видел Бородину, созерцал сутулую спину Мурзиной и неминуемо подозревал её в попытке сорвать урок. «Выйди! Выйди вон!» – дрожал он голосом. «Это не я», – блеяла Ася. «Кто?» – негодовал учитель. Она оглядывалась на Бородину, надеясь на её честное признание, и видела, как та, трусливо пластаясь по парте, хоронилась за спиной Аси, синхронно повторяя её движения. «Бог ты мой!» – удивлялась Ася малодушию Бородиной и выходила из класса вон. Не хотелось даже тратить эмоции на это существо.

Чтобы не попасть на глаза классной, завучу или директору, постаралась в тот раз спрятаться в девчонском туалете и наткнулась на учительницу истории, которая выводила из мальчишеского туалета Вертлявого. Одной рукой она держала его за шиворот, второй – дымящую сигарету, её лицо было одного цвета с бордовым кримпленовым костюмом. Вертлявый, напротив, был спокоен, весел, подмигнул Асе. Она растерялась: во-первых, от внимания старшеклассника, во-вторых, от его спокойствия. Если бы учительница тащила за шиворот Асю, она бы умерла от ужаса и стыда. Получается, Вертлявый герой – ему не стыдно, не страшно.

Родителей всё-таки вызвали в школу, сходила мать, как ни удивительно, не ругалась потом. Она сказала довольно странную вещь, которую Ася поняла только спустя много лет. Мать сказала просто: «А чего не сказала, что ваш учитель татарин?» Ася пожала плечами. «Тогда бы я не пошла, и так всё понятно было. Садись за заднюю парту, чтобы эта Бородулькина не резвилась». – «Бородина, наверное?» – «Да какая разница…»

Гульназ высыпала всё из шкатулки, нашла белый тюбик. Выдавила маслянистый завиток на ладонь, стала растирать пальцами.

– …Некоторым людям осколки попадали прямо в сердце, и это было хуже всего: сердце превращалось в кусок льда. Попадались среди осколков особенно большие, да такие, что их можно было вставить в оконные рамы, но уж в эти окна не стоило смотреть на своих добрых друзей, – продолжало радио.

Ася сделала вид, что очень внимательно его слушает.

– Что вещает сие чудо? – Гульназ посмотрела на радио, пальчиками пробежалась от подбородка ко лбу.

– «Снежную королеву».

– Смешно, – улыбнулась Гульназ.

– Ничего смешного, – огрызнулась Ася. – У меня нет актёра на роль Кая…

– А как же твой Супонин? Пусть он сыграет.

– Отказывается.

– Тогда сама сыграй.

– Так у меня и так уже три роли: ворона, принцесса, король.

Гульназ перестала растирать крем и внимательно уставилась на Асю.

– Как ты собираешься их играть, если они все в одном кадре?

– Ну это… – растерялась Ася и поняла, что у неё ещё много ошибок, подводных камней. – У меня на главные роли нет актёров, а эти второстепенные вообще никому не интересны.

– Ты тогда эти роли озвучивай как автор, – подсказала Гульназ.

Отличная идея!

Ночью Гульназ разбудила Асю.

– Ась, тут мама Супонина звонит, ищет его.

– А где он? – спросонок Ася задала не очень удачный вопрос.

– Поговори с ней. – Гульназ подтащила телефон к дивану, где спала Ася. – Третий раз звонит, просит тебя разбудить.

– Э… здрасти… – затянула Ася в трубку.

– Светочка! – судорожно перебил её тревожный женский голос.

– Я не Света, я Ася.

– Асенька, душенька. – По голосу чувствовалось, что она с трудом сдерживает себя, чтобы не закричать и не расплакаться. – Ты не знаешь, где Матвей?

– Какой Матвей? – разозлилась Ася. Не, в самом деле, зачем надо будить человека среди ночи и грузить непонятными Матвеями.

– Матвей Супонин, – подсказала мама Супонина.

– Супня, что ли? – уточнила Ася и вспомнила, как звали Супню.

– Ася, не тупи, – прорычала Гульназ и попыталась забрать у неё трубку.

Трубку Ася не отдала, зато окончательно проснулась. Одной рукой она держала трубку, а второй зачем-то пыталась надеть халат и нашарить тапочки. Не очень-то это получалось. Ася дёргалась, роняла и халат, и тапочки. В итоге уронила трубку, подтянула за провод. Гульназ отобрала у Аси халат, тапочки – помогла надеть, одновременно прислушиваясь к голосу в трубке.

– Свето… Асенька, я Елена Марковна, мама Матвея, – повторяла она и всхлипывала от слёз.

– Здравствуйте, Елена Марковна, – как можно вежливее ответила Ася, но означало это одно: «Давай быстрее говори».

– Асенька, я слышала, что Матвей последний раз разговаривал с тобой.

– Ну и… – не поняла Ася, куда она клонит.

– Вы не поссорились? – осторожно уточнила Елена Марковна.

– Да я его задушить была готова! – вспомнила Ася их последний разговор. – Я ему предложила роль Кая, а он обозвал меня идиоткой.

– Асенька, извини. – И снова так осторожно, словно тянула паутину, спросила Елена Марковна: – А кто такой Кай?

Ася чуть не заорала от возмущения. Но, увидев круглые глаза Гульназ и палец, приставленный к губам, сбавила эмоции.

– Кай – это мальчик из сказки Андерсена «Снежная королева», – стала объяснять Елене Марковне.

Это жутко злило. В квартире было холодно, за окном завывал ветер, ни тапки, ни халат не согревали. Ася залезла в постель. Посиневшая Гульназ пританцовывала рядом, потом юркнула к Асе под одеяло.

– Я поняла, поняла, – снова оборвала Асю Елена Марковна, – а он не говорил тебе, куда собирался?

Ася ёжилась от холодных рук Гульназ, вздрагивала, когда та жалась плотнее согреться, подтягивала ноги: холодню-щие, как у замороженной курицы.

– Я предложила ему роль Кая… он отказался… потом позвал меня к гаражам, – вдруг вспомнила Ася. – Да, так и сказал: «Кончай дурью маяться, пошли к гаражам».

Наступила тишина.

– Алло, Елена Марковна, вы меня слышите? Я вспомнила. Он звал меня прыгать с крыш!

Гульназ посмотрела сурово. Она запрещала Асе даже думать об этой забаве. Но весь цинизм в том, что сама однажды проболталась, что в детстве любила прыгать с крыш сараев.

Елена Марковна попросила передать телефон взрослым.

– На, тебя. – Ася протянула трубку Гульназ.

Та взяла трубку, а Ася, укрывшись с головой одеялом, бухнулась на подушку. Она уже спала, когда в комнату зашла одетая Гульназ и принесла ей пальто, бурки, шапку.

– Ась, надо идти, – сказала она и положила всё это Асе на одеяло.

Идти до гаражей было недалеко, днём – минут десять. А ночью, в мороз, да ещё при порывистом ветре в лицо это время, несомненно, увеличивалось. Колючий снег зверски лупил по глазам, царапал кожу. Как маской, прикрыла лицо огромными варежками, от тёплого дыхания они моментально обледенели. Чтобы глотнуть воздуха, который проносился на ураганной скорости, отворачивалась, широко открывала рот. Такая вьюжная дорога казалась бесконечной.

Ветер мотал металлический плафон фонаря, отчего пучки света попеременно выхватывали узкую тропинку, сугробы, дома, крыши, цепочку людей. Елена Марковна торопила, забегала вперёд, нетерпеливо ждала. Пока она разыскивала сына, обзванивая всех подряд, образовалась группа желающих помочь: соседи, родственники и родители одноклассников.

Теперь все, невыспавшиеся и уставшие, неторопливой цепочкой тянулись к кочегарке, около которой стояли гаражи и чёрные покосившиеся сарайчики. Их было штук двадцать. Они выстроились в линию под одной общей крышей. Кто-то перестроил свой гараж под сарай, или, наоборот, кто-то оборудовал в гараже кладовку.

Скоро оказались на месте. За последние дни выпало много снега. Раньше, чтобы взобраться на крышу гаража, дети пользовались чьей-то припрятанной гнилой лестницей. Почерневшая от времени, она была тяжёлой и неудобной. В ней не хватало второй перекладины, но дети приладились – ноги в растопырку, чуть подтягивались на руках. Подталкивали друг друга.

Ася огляделась. Понятно, что лестницу занесло. Но есть секрет: у седьмого – крыльцо с решёткой. От него совсем недалеко до козырька. Хозяин этого гаража самый злой, как увидит детей, так и орёт на них благим матом. Но сейчас ночь, сейчас можно, да и взрослые рядом.

Вскарабкалась по решётке, ухватилась за выступ сломанных досок, оказалась на крыше. За Асей поторопились двое мужчин. Гурьбой осторожно двинулись по доскам, засыпанным снегом. Главное – не «поймать гнилуху». Доски гнили по-разному: на вид вроде крепкие, а внутри труха. Особенно под снегом не видно.

Ася подошла к тому месту, откуда обычно прыгали. Снега намело под самую крышу. В темноте снег казался серой бетонной плитой. Никакого интереса прыгать. И молодец, что не пошла.

Мужчина включил фонарь, осветил снег. Местами он словно был изрыт.

– Матвей! – неожиданно громко позвал мужчина в темноту.

– Матвей!! – голос второго звучал гораздо громче.

Долго ждали ответа.

Тишина.

Несколько раз повторили, снизу стали помогать. Кричали – слушали. Кричали – слушали, медленно двигались от одного края крыши к другому.

В какой-то момент Ася уловила тихий звук. Шёл откуда-то со стороны кочегарки, из глубины снега.

– Супня! – заорала она и показала на кочегарку. – Он там! Там! Я слышала!

– Тихо. – Ей прикрыли рот варежкой. – Тихо, девочка, тихо.

Супню откопали, он стоял солдатиком в высоком снежном тоннеле. Самостоятельно ни за что не выбраться.

Для Аси мысль, что Супня мог погибнуть, – просто жесть и жуть. Гульназ по этому поводу выразилась более туманно: эта история повергла всех в отчаянную беспросветность…

Ася стояла перед зеркалом и репетировала поклоны: поприседала, правую ножку за левую, руки в стороны.

– Ну как?

– Отлично! – Гульназ протянула деньги. – За хлебом сбегай.

– У нас репетиция, – заканючила Ася

– Сбегай быстро. Как раз свежий подвезли.

Всё-таки Ася на Гульназ обиделась, особенно разозлил тон, не терпящий пререканий. Сказала как отрезала. По изменившемуся выражению Асиного лица Гульназ поняла – снова переборщила.

– Ладно, не дуйся. – Гульназ обняла Асю.

Ася натянула облезлую заячью шубку. На обратном пути, обкусывая хрустящую корочку, мечтала, как устроит театр в коридоре. Дверь подъезда обледенела, открывалась с трудом. Вместо стекла фанера. На стенах иней. По островкам сохранившейся краски стекал конденсат с запахом извести. Теплее становилось только на третьем этаже. «Здесь и будем репетировать», – решила Ася. На втором этаже стукнула в дверь к Наташке:

– Выходите, через пять минут буду. Зови всех. Главное, чтобы нас соседи не прогнали.

На площадке третьего этажа Асю догнал Супня, нелепо сунул ей в лицо газетный свёрток с тремя красными гвоздиками. Ух ты! Зимой найти в Губахе живые цветы?

– Возьми. Мама дала.

Ася понюхала. Видимо, измученные долгой дорогой, гвоздики не пахли.

– Я это… – топтался на месте Супня, – я это… буду Каем. Как там у тебя в спектакле?

– Спасибо тебе большое, – растерялась Ася от покладистости Супни и от того, что кажется, поставить спектакль получится.

Теперь их уже пятеро. Присоединились Сюзанна Пантелеймонова и Марушкин.

Марушкин получил роль сказочника, Сюзанна – разбойницы. Остальные второстепенные роли распределили на всех более или менее поровну. В итоге у каждого получилось по две-три роли. Ася запоздало поняла, что, кроме платья Снежной королевы, потребуется ещё уйма всякого барахла – выучила правильное слово «реквизит».

Всей толпой пошли к Василисе Николаевне. Ася думала, прогонит. Нет! Впустила в кладовку, переполненную реквизитом. Они долго рылись в богатстве и бесконечно удивлялись флагам, мечам, пожелтевшим рулонам. Афиш было много, они стояли столбиками или лежали на полках. При разворачивании афиши тихо шелестели и упорно норовили вернуться в состояние скрученного покоя.

Обнаруживая очередную находку, долго соображали, куда её применить. Сюзанна для разбойницы нашла деревянный пистолет. Шляпа с пером не подошла никому, зато горн пригодился Марушкину. Он моментально придумал хохму: одновременно с силой дул и приседал. Дико и смешно. Ася потом сто раз пожалела, что позволила Марушкину это баловство. Впрочем, вскоре сама дула и приседала. Но потом всё равно пришлось горн отобрать и спрятать между афишами.

Репетировать решили три раза в неделю – во вторник, четверг и воскресенье. На самом деле все репетиции проходили не так, как Ася ожидала. Думала, будет весело и не сложно. Все будут учить роли, вникать в смысл текста. Сначала Ася не понимала, почему её никто не слушает. Надо обязательно её слушать, ведь это так естественно, раз она придумала этот спектакль.

– Чего ты тут раскомандовалась? – бухтел Марушкин и грозился уйти.

Верке приходилось по пять раз на дню напоминать про репетицию.

Сюзанна наотрез отказалась совать пистолет за пояс юбки.

Чем больше Ася соглашалась, чем больше трусила, тем сильнее теряла свой авторитет.

Пока их из коридора не прогоняли соседи, они толпой бегали по этажам, кричали, ссорились, теряли сценарий, забывали слова. Получался сплошной балаган.

– Что это такое? – кричала Ася. – Не может Снежная королева ходить на шпильках!

Верка с трудом уломала маму дать ей на репетицию модельные туфли. Теперь она цокала по полу и вместо того, чтобы вникать в роль, следила за тем, чтобы её каблуки звучали громко и часто, даже когда сидела на ступеньках, притопывала.

– Марушкин! – кричала Ася в проём лестничного марша. – Марушкин, ты где?

– Я устал, – отзывался Марушкин из глубины первого этажа, – ты реально достала. Марушкин то, Марушкин сё.

– Но мы не можем без тебя. У тебя же самая главная роль.

– А у меня? – в один голос спрашивали другие и обижались.

– Марушкин, – стонала Ася от бессилия.

– Давай сюда! – коротко приказал Супня Марушкину и привёл его за шкирку.

Марушкин открыл рот, чтобы возмутиться, и тут Верка заорала во всё горло:

– Помогите!

Всё-таки она это сделала. Она сломала каблук. Верка прижимала туфлю к груди и с трудом сдерживала слёзы.

Все окружили её и не знали, как помочь. Все понимали, что Верке влетит по полной. Это же не просто туфли, это жутко дефицитные туфли, которые достали по великому блату Да таких туфель всего две пары в мире: одна у Веркиной мачехи, вторая – у какой-то заграничной королевы или Золушки. Верка, конечно, преувеличивала, но все ей верили.

– Вер, – пыталась успокоить её Ася.

– Отстань, – незлобно огрызалась она.

– Давай мы пойдём вместе и придумаем, что сказать твоей маме.

Пока они думали, на третий этаж поднялась рыжая кошка, за ней Настенька, за ней Василиса Николаевна.

– Что-то случилось? – Василиса Николаевна остановилась на последней ступени.

– Верка туфлю сломала, – сообщил Супня. Он сидел на краю подоконника и колотил пятками по стене.

– Верочка, зачем такие дорогие? – Василиса Николаевна цокала языком и мелко качала головой.

– А я ей говорила, – не удержалась от жалобы Ася. – Они меня не слушают. Василиса Николаевна, приходите к нам на премьеру. В субботу.