1976

Запах был таким навязчивым, что Гульназ подумала, что окунулась в него с головой. Пахло хвоей и немного нафталином. Смесь масла и скипидара используют для пробуждения швейной машины после долгого простоя. Скипидар разжижает масло для проникновения в самые труднодоступные зазоры, зоны трения. Теперь от такого масла на ткани будут долго оставаться грязные, вонючие пятна. И почему именно сейчас, когда нужно отшивать покрывала с белыми кружевами для Китая? Надо было добавить бензин. Он, конечно же, тянет на себя воду, просто даже из воздуха, и быстро будит коррозию, это страшно для тех машинок, которые долго будут стоять. Но не теперь, когда машинке предстояла долгая утомительная работа. Бензин, конечно, вонючка, и девки недовольны его резким запахом, но он всё равно выдыхается гораздо быстрее скипидара. От бензина масло становится мягким, легко растекается тонким слоем по зазорам и поверхностям.

Иголка тараторила по ткани и в какой-то момент присела, выпустила отработанное масло, нитка моментально пропиталась, протянулась по ткани чёрной кометой.

– Да чтоб тебя! – останавливалась Гульназ, потом долго распарывала, протирала, вдевала чистую нить.

Наладчик спал на скамейке в подсобке, повернувшись боком, подогнув колени.

– Ты? – тыкала ему в лицо тканью с грязной строчкой. – Ты, зараза!

Наладчик тихо мычал, не размыкая век, тянул на голову выцветшую фуфайку. Гульназ прислушивалась к его возне. Потом шла к мастерице.

– Светлана Филимоновна. Вот, смотрите. Уже три покрывала испортила, – предъявила она ткань и комок кружев. – Я так больше не могу. Колька дрыхнет, пьяный.

Светлана Филимоновна понюхала ткань.

– Зачем скипидаром заправила? Ты же знаешь?

– Да не я это. Машкина машина. Поменялась с ней, она ж беременная, запах не выносит.

– Пошли.

Машка сидела за оверлоком. Растопырив локти, плотно прикрывалась от постороннего взгляда.

– Маш, – тихо позвала Светлана Филимоновна, но этого хватило, чтобы Машка вскочила.

– Вы чего?

– Тихо, тихо, – словно от холода, поёжилась мастерица и тут заметила на столешнице ткань. – Что это? – Развернула, встряхнула.

– Пододеяльник детский, обметать принесла. Нельзя, что ли?

– Обметать можно. Я спрашиваю, что это? – мастерица ухватилась за хвост не до конца пришитых кружев. – Откуда это?

– Это моё. Моё. В магазине вчера купила.

Зря, конечно, сказала про магазин, посочувствовала Гульназ бесхитростности Маши. Такие кружева в магазине не достать, только по великому блату, из-под прилавка. Но если мастерица так реагирует, значит, и по блату не достать.

– Ты у меня по статье пойдёшь!

Мастерица стала нервно выпарывать кружева, наматывая на кулак.

– Это моё! – взвизгнула Маша, попыталась вернуть пододеяльник. – Я вчера купила, вон Любка докажет. Правда, Люб? Мы ж вчера с тобой целый час стояли в очереди.

Мастерица на секунду молча уставилась на Гульназ, заметив её растерянный вид, с силой оторвала остаток тесьмы.

Маша тихо застонала, ухватилась за низ живота.

– Вот только поэтому, – показала мастерица на живот Маши, – оставляю тебя в живых. А я-то думаю, почему у Машки совсем нет отходов? А она приладилась. Вот стерва! – Светлана Филимоновна шла по цеху, по рядам между машинок, размахивала руками, шумно дышала тяжёлой грудью. Вдруг услышав непонятную тишину и поняв, что цех стоит, разоралась во всё горло: – Чего уставились? Работайте!

Когда за мастерицей дверь в каптёрку захлопнулась, Маша обернулась к Гульназ.

– Ты меня сдала?

– Ты дура?

– Захлопнись, – наступала Маша на Гульназ. – Это ты дура! Я скоро твоей дочке рожу братика или сестрёнку…

…Гульназ проснулась с ощущением, будто в голове живёт крокодил и тихо пожирает её мозг. Она повернулась на другой бок, носом уткнулась в пыльный ковёр на стене, натянула одеяло на голову. Не размыкая век, пыталась развидеть утиную походку Машки, как она, громко хохоча и широко виляя задом, шла среди ухмылок и презрительных взглядов, которые предназначались Гульназ. Она только вторую неделю как вышла из декретного отпуска и не узнавала цех, фабрику, девчонок. Словно по углам образовалась чёрная плесень, всё металлическое охватила ржа, а воздух переполнился смертельным вирусом презрения, зависти и недовольства. Все девчата угрюмые, молчаливые, словно шили не пододеяльники с весёлыми кружевами, а саваны с пятнами тлена.

Форточка, уступив натиску зимнего ветра, распахнулась и впустила в комнату сажистый дух морозного воздуха. Тот метался по комнате холодным призраком, качал люстру, застревал за холодильником, путался в стопке подушек на шкафу, воевал с кроватным подзором. За дверями громко плакала Юлька, слышался голос Аси, уговаривающий поиграть в кубики. Гульназ прислушалась к их возне, блаженно улыбнулась, через секунду вспомнила живот Маши, месяцев шесть, наверное. Гульназ поднялась, пробежалась босая, ежась от холода, по дощатому полу, половикам, плотно прикрыла форточку.

В дверь заглянула свекровь, Асина мама.

– Что с тобой?

– Голова болит.

– Аскафену?

– Выпила.

– Гульназ, я тут хотела у тебя спросить про мех.

– Какой мех? – не сразу сообразила, о чём идёт речь.

– Лисий… пропал ведь. Не брала?

Гульназ распахнула дверцы шкафа. Так и есть. Ни лисьего меха, ни коробки с итальянскими сапогами. Куда делись?

– Может, Сашка забрал?

– Зачем?

– Хозяину отнёс. Не наше же.

– А могло быть и нашим, – упрекнула свекровь.

– Откуда? Сапоги двести семьдесят рублей стоят, две зарплаты.

– Лишь бы не пропил, – начала тихо заводиться свекровь. – Часто стал хмельной приходить, а ты молчишь. Нехорошо это. Не можешь справиться, так я сама возьмусь. Ладно. Я тут подумала: может, я немного покричу на него, а ты меня поддержишь?

В дверь позвонили, свекровь выскочила в коридор. Гульназ прислушалась к разговору, удовлетворённо кивнула – воспитывает.

Через четверть часа в комнату влетел Саша, заорал с порога:

– Собирайся!

– Чего?

– Собирайся, говорю. Уходим.

– Уходите, уходите! – В проёме стояла раскрасневшаяся мать и, как слон, напирала на сына. – Ты давай один шуруй, нечего их трогать.

Рядом стояла Ася с Юлькой на руках.

– Собирайся, я сказал! – Саша изрядно нервничал.

Энергетика Саши поразила Гульназ. Она впервые его видела таким. Он грохотал так, будто рвались якорные цепи, хотелось отступить, чтобы ненароком не попасть под их тяжесть.

Гульназ глянула на свекровь, та спокойно подмигнула, приложила палец к губам, мол, не дрейфь, я своего сына знаю, потом вновь разразилась нравоучительной тирадой про то, что пить нехорошо, ведь у него семья, ребёнок.

Сашка возбуждённо ходил по комнате, открывал то тумбочку, то холодильник, то заглядывал под кровать.

– У тебя пять минут! – Он открыл шкаф, стал без разбору выбрасывать вещи на пол, потом, плюнув на всё барахло, выхватил из рук Аси Юльку, принялся напяливать на неё пальто. Юлька разоралась, потянулась к Асе.

– Сначала надо кофту, штаны, – охнула Гульназ.

– На! – Сунул ей детское пальто, мимо матери выскочил в коридор. Она устремилась за ним.

Гульназ растерянно подняла Юльку на руки. Она не была готова к такому повороту событий. Собиралась выяснить про Машку с животом, а теперь что? Куда идти-то? А идти некуда. Куда он собрался в такую пургу и мороз? Надеялась, что успокоится, но уже через полчаса они, одетые, стояли у дверей, на полу лежал баул из тряпок, завёрнутых в цветастый выгоревший платок.

– Отойди! – бычился Саша и напирал на мать всем телом.

– Не пущу! – закрывала она спиной засов.

– Уйди, сказал!

– Вот куда ты собралась? – смотрела свекровь на Гульназ, ища у неё поддержки. – Мы ж договорились только припугнуть, а ты собралась! Куда с ребёнком-то?

– Пропустите, – спокойно попросила Гульназ.

Она больше не могла выносить этого скандала. С утра кружево событий переплелось в семейные сети, путы судьбы. Тем более он пригрозил, что, если она не пойдёт с ним, он уйдёт один. А к кому? К Машке. Она-то примет душой и телом.

– Ну и идите! – вспыхнула мать настоящим гневом. – Прибежите ещё! А ты чего встала? – накинулась на Асю. – Иди делай уроки!

Как и ожидалось, жизнь у брата в однокомнатной квартире на первом этаже каменного дома на восемь квартир не оказалась раем. Маленькая комната, маленькая кухня, туалет на улице, вода в колонке через два дома. Отдохнуть можно только на полу, раскатав матрас с комками ваты внутри, тут же за шторкой стояло отхожее ведро. Гульназ сразу превратилась в кухарку, терпеливо готовила на восемь человек, после тщательно перемывала посуду, таскала воду из колонки. Хотя колонка и была добросовестно укутана в мешковину и перетянута проволокой, всё равно в сильные морозы замерзала, приходилось тащиться в гору к бане. Там бесконечным чёрным дымом пыхтела кочегарка, оставляя на снегу сажу, наполняя воздух запахом гари и копоти. Кочегарка топила воду для бани, заодно согревала общественную колонку. Тётки с пустыми вёдрами длинной вереницей поднимались по обледенелой тропе – навстречу спускались другие, поскальзывались, плескались водой из полных вёдер, молча выслушивали проклятия, расходились, разбредались по домам.

Гульназ лыком законопатила щели в полу, откуда нещадно тянуло стужей, старую, но ещё пригодную ночнушку пустила на тряпки – проклеила окна, разбросанные детские вещи сложила на полки, чем вызвала неудовольствие жены брата. Сашка старался приходить поздно, чтобы только поесть и лечь спать. Прижимался к мягкому боку Гульназ, тискал, тяжело дышал ей в грудь и знал, что ничего дальше не получится: чужой дом, чужой пол, чужой матрас. Спустя месяц пропал на неделю, приехал загорелый, довольный. Поставил на стол большой торт и сообщил, что они переезжают в трёхкомнатную квартиру. Выглядело это как чудо. Квартира оказалась огромной, с водопроводом, ванной, туалетом, титаном для горячей воды, рядом с печкой на кухне стояла газовая плита. Газ был привозной, в баллонах. Гульназ ходила по пустой холодной квартире и не верила счастью. Быстро затопила печь, испекла лепёшки, чекушкой отпраздновали с Сашкой новоселье.

С квартирой получилось удачно: фабрика, остановка, магазин – всё рядом, только не было яслей для Юльки, но присматривать за ребёнком быстро согласилась соседка, баба Наташа. Днём Гульназ работала на фабрике, потом допоздна строчила шторы, пододеяльники, простыни, варила лапшу, ждала мужа, а он задерживался, а то и вовсе не приходил. Калымил где мог: то мебель перевезёт, то в магазине сделает лишний рейс, от командировок никогда не отказывался. Возвращался усталый, замёрзший, пропахший соляркой, иногда следом грузчики затаскивали диван, стол или какую другую мебель. Сашка на удивление оказался хозяйственным и предприимчивым. Как бы ни уставал, в постели всегда был отзывчив и ласков – она лежала после, пропахшая его любовью, и завидовала сама себе. Единственное, что её напрягало, – это зависть Машки с фабрики. Если у Гульназ появлялась красная кофта, то Машка на следующий день приходила именно в такой же, всем показывала, намекала, что подарил Сашка. Машка, первоклассная шаромыжница, своей ненависти не скрывала, обвиняла Гульназ во всех смертных грехах. Если на фабрике случалось ЧП, то Машка поднимала волну: «Это всё она! Я сама видела!» – «Что ты видела?» – переспрашивала мастерица. – «Всё видела! – орала Машка. – Вызывайте милицию, ОБХСС. Всё расскажу». Никто, конечно, милицию не вызывал, знали, что, если копнуть глубже, можно было найти древние фабричные скелеты. И всё так копилось, по мелочи, по ерунде. Из своих страданий Гульназ выковала меч возмездия, пошла на Машку войной и проиграла. Уж больно Машкины слова были болезненны, с шутливым вывертом, едкой репликой, а фабричные девки хохотливы, вот и наполнялся рабочий день воспоминаниями. Однажды вообще выдала: «У твово Сашки добро ничо так, шагами мерить можно, за раз пятерых пробивает». Девчата так распалялись их войной, что, хоть палец покажи, всё на ржач пробивало. Гульназ потом, глотая слёзы, бежала домой, жаловалась Сашке. Он предлагал не обращать внимания или уволиться. А куда? Как будто в Верхней Губахе работы невпроворот! Для женщин только школа, столовая, фабрика. Загреметь по статье за тунеядство тоже не улыбалось. Перевелась в другую бригаду, стала обходить Машку стороной. Машка, вконец озверевшая, поменяла тактику, стала переманивать весь коллектив на свою сторону, шепталась, сплетничала, секретничала. С каждым разом взгляды фабричных девчат на Гульназ становились всё беспощаднее.

Однажды летом Сашка укатил в Узбекистан, и по возвращении у них появился «Москвич» ярко-зелёного цвета.

– Откуда деньги? – испугалась Гульназ.

– Машина не наша, – сразу предупредил Саша. – Куплена на деньги дяди Гены. Я должен её отогнать в Зирабулак. Навар пополам. Поняла?

Не особо поняв, о чём идёт речь, Гульназ кивнула.

– А это не страшно? Посадят ведь.

– Если не будешь болтать, не посадят.

А потом был день рождения. Гульназ с утра напекла пирогов, сварила щи. Девчонки с фабрики пришли к вечеру, много ели, пили, пели. А потом мастерица зажала Гульназ в углу кухни и, дыша перегаром в лицо, предупредила:

– Машина, конечно, у вас красивая, но я видела, как Сашка катает в ней Машку. Ты меня поняла? Мы к тебе, а он к ней. – Сверкнула глазами, ушла.

Откровение мастерицы превратило жизнь Гульназ в невыносимую муку. Теперь она стала следить, высматривать, и всё подтвердилось. Увидела Машку на переднем сиденье рядом с Сашкой. Светлая, счастливая, влюблённая – машет знакомым. Гульназ не знала, что Машка умеючи подсаживалась к Сашке, а однажды затащила в дом и откровенно соблазнила. Наутро на фабрике всё рассказала в подробностях. Гульназ устроила мужу скандал, он хлопнул дверью. Мириться пришёл через два дня с двумя новыми стульями. Но Гульназ уже съехала с катушек, кричала, жаловалась, изводила придирками, обещалась броситься под поезд. Сашка тоже терпением не отличался: орал, бил посуду, один раз ударил. Не больно, скорее, неловко отмахнулся, но этого хватило, чтобы в семье появилась трещина, которая разрасталась с каждым днём.

Гульназ как-то разом состарилась, почернела, а Сашка осунулся, стал молчаливым, много ночевал у родителей, его всё чаще стали видеть на ярко-зелёной машине в компании разных девиц.

Июль, 2008

Скрипнула половица, Муслим настороженно вытянул шею, прислушался. Дом старый, с провалившейся крышей, того и гляди какая-нибудь гнилушка рухнет на голову. Осторожно наступая на остатки половиц, в дом вошёл Карим, выглядел он усталым и расстроенным.

– Он такси вызвал. – Карим жадно выпил воды из бутылки. – Видимо, так ничего и не нашли. Что будем делать?

– Что ты предлагаешь? – потёр больное колено Муслим.

Муслим выглядел моложе своих шестидесяти четырёх лет, всё ещё крепкий, высокий, но изрядно похудевший. Время, конечно, его помотало, но сам ещё мог свалить бойца в куреше. После того как Узбекистан отделился от России и деньги сгорели, тесть Муслима тронулся умом. Полгода лечился, выписался наивным мальчиком, а потом и вовсе пропал – однажды ушёл гулять и не вернулся. Жена заподозрила, что не без помощи Муслима, а он стал доказывать, что ни при чём. Муслим иногда подбрасывал ей в помощь деньжат. Сам к этому времени оперился, приспособился к современным реалиям, стал постепенно выкапывать свои сокровища, в Ташкенте выстроил торговый центр. Всё было хорошо, пока не встретил Гажимжяна, вышедшего из тюрьмы. Увидел и почувствовал, как воспоминания полоснули по сердцу. Неделю ходил как побитый, вроде и забыть надо, а прошлое всё кровоточит, радость жизни коростой покрывает.

– Убрать его здесь. Никто не хватится, ям полно, – размышлял Карим. Он так и остался мелким, тщедушным, с колкими злобными глазами, только волосы стали белыми, лицо нещадно исполосовали морщины. – Закопаем так, что ни одна собака не найдёт.

– Ты за собак не отвечай, о себе подумай. Там племянница, она-то точно искать будет.

– Да, с ней сложнее. Может, обоих?

– Опасно. Нас таксист сфотографировал, да и ты, идиот, засветился, принялся мерить трусы. На фига?

– Откуда ж я знал, что трусы нельзя мерить. Всегда жена покупала.

– Чуть не погорели на такой мелочи! – сокрушался Муслим.

– А вы сами-то знали? Да и потом, ничего мы не погорели. Наверняка эта дура посчитала меня за идиота и забыла. Трусы ерунда, я реально испугался, когда в магазин зашёл Гажимжян-абый. Ну, думаю, хана мне, а он меня даже не узнал. Я для него мусор, падаль, мясо животного. Да я его чуть там не прихлопнул.

– Остынь… Машина где?

– Подогнать? – болезненно скуксился Карим.

– Ты чего?

– Да у меня от их мерзотной еды понос. Задницей цветы поливаю. Ох! Так что с машиной? Подогнать?

– С ума сошёл? Хочешь, чтобы нас увидели?

За окном раздался крик.

– Дядь Ген, ну ты куда пропал?

Муслим осторожно выглянул в окно, отсюда плохо видать. Обернулся к Кариму.

– Иди посмотри, что там.

Лето, 1976

Со своей новой машиной Муслим возился каждый день. Строго по утрам в двигателе проверял масло – должно быть прозрачным, до риски на щупе, обязательно после каждой поездки осматривал колёса. Пока жена в Ташкенте бегала по магазинам, он протирал стёкла, зеркала, оттирал разбившуюся мошкару, а потом в салоне включал вентилятор, пил зелёный чай из термоса, рассматривал снующую мимо толпу: дядьки в выцветших халатах, тётки в ярких платьях, шароварах, платках. Видел, как они завидовали ему и его машине.

Каждый глоток чая сопровождал довольным, длинным вздохом. Потом он высовывался в окно и прогонял наглую мелкоту, атаковавшую машину.

– Абый, у тебя с машины масло капает.

– Это вода с кондиционера. Кит! Китингхайван (уходите, свиньи)!

Детвора рассыпалась, Муслим смеялся.

Каждый раз, когда Муслим ехал один, обязательно кого-нибудь подсаживал. Во-первых, это было принято, а во-вторых, приятно. Чаще всего пассажир пугался дорогой иномарки, садился осторожно – боясь замарать кожаные кресла, предварительно отряхивал зад, ехал молча, замерев, как манекен. Некоторые бесконечно восхваляли машину, крутились на месте, стараясь всё увидеть, запомнить. Изредка садились недостойные наглецы, расспрашивали, намёками говорили гадости – таких Муслим быстро высаживал, вспоминая, что ему надо ехать в другую сторону.

На обочине голосовала девушка, похожая на богиню Афродиту, скульптура которой украшала фонтан в доме Муслима. Ей только не хватало золотой чаши, наполненной вином.

Притормозил:

– Куда тебе, красавица?

– Зирабулак.

– Садись. – Дождавшись, когда она устроится в кресле, спросил: – Живёшь там?

– Не. Мы с матерью из Мирбазара.

Присмотрелся внимательно.

– Да я в Мирбазаре всех красавиц знаю, тебя не знаю.

– Я пять лет в Самарканде училась, в педагогическом, потом в ауле практику проходила.

– А почему в ауле? Что, в Самарканде не могла остаться? Что, такой красавице помочь некому? Пришла бы ко мне, сказала: дядя Муслим, помоги остаться в Самарканде, чтоб меня, как ишака, не погнали в какой горный кишлак. Кто твой папа?

Девушка скисла.

– Понятно, – догадался Муслим, – твой папа совсем недостойный человек.

– Я дядю попросила. А он сказал: зачем тебе работать, живи у меня, ни в чём нужды не будет.

– Молодец дядя, я бы тоже так сказал. Зачем такой красивой девушке работать? Такая красивая девушка должна украшать дом. Я правильно говорю? Тебе в Зирабулаке чей дом?

– Дом Тимербулатовых. Может, знаете Гажимжяна-у-сто?

Муслим резко притормозил:

– Выходи!

– Не поняла, – растерялась девушка.

– Выходи, сказал.

Когда девушка вышла, Муслим, подняв облако пыли, резко стартанул, проехал до перекрёстка и там подобрал подростка, предварительно спросив, чей будет.

– Я Карим, сын Абидуллина Сухроба.

– Не знаю такого, – вспоминая, задумался Муслим. – Дверь закрой. Да не хлопай так! Не на ишаке едешь.

Чтобы не наговорить толстопузому гадости, Карим сжал губы в полоску.

– Девку тут подсадил, так племянницей Гажимжяна оказалась, всё настроение испортила, дашатли-узо (страхолюдина).

Муслиму следовало бы забыть эту историю, но, когда Гажимжян-усто утряс историю с погибшим человеком, страх сменился жадностью. Так и жил с тех пор – то страдал от потери золота, то боялся разоблачения.

На почве ненависти к Гажимжяну Муслим с Каримом и подружились.

Весна, 2008

Каждый раз потом Карим вспоминал эту встречу, которая полностью перевернула его жизнь. Это прозвучало как праздник, хоть отращивай усы и покупай дорогой костюм. После смерти матери младшим братьям повезло, заботу о них Гульчачак взяла на себя, а вот Карим остался в стороне, правда, Гажимжян-усто устроил в юридический, но этого Кариму показалось мало. Чтобы не сдохнуть от голода, приходилось подрабатывать на хлопковых полях. В университете быстро вычисляли по загару и опускали в низшую студенческую касту. По совету Муслима-абыя Карим подружился с Гульчачак, стал чаще бывать в доме Тимербулатовых, всё вынюхивал, высматривал, а когда достаточно накопил компромата, написал анонимку в прокуратуру. Всё сделал грамотно: описал схемы, как Гажимжян Тимербулатов обманывал государство, указал, где запрятаны нетрудовые доходы. При обыске часть обвинений подтвердилась, нашли бутылку с золотом. Светило восемь лет колонии, но Муслиму показалось, что этого мало, он подружился с младшей сестрой Гажимжяна-усто, которая работала официанткой в ресторане. Щедрыми чаевыми задурил голову, пару раз довёз до дома. Соблазнить оказалось проще, чем заставить написать кляузу на брата. Два дня ломалась, по земле ползала, ноги целовала, потом всё-таки подписала бумагу, после которой Гажимжян обоснованно отправился в «Азовские пески» на пятнадцать лет.

Как тогда Карим был счастлив! А Муслим – нет: его тревожила судьба остальных пяти бутылок с золотом. Чего греха таить, хотелось их вернуть. Когда дом Гажимжяна конфисковали, Муслим выкупил его через подставных лиц, затеял ремонт, всё перерыл, стены сломал, практически разрушил дом, но золота так и не нашёл. Стал подозревать, что при обыске милиция сама припрятала золотишко, других объяснений не находил. Шли годы, Муслим процветал и радовался, пока из тюрьмы не вернулся Гажимжян. Сразу женился на дочке главы посёлка, в подарок пригнал «Волгу». Глава посёлка, конечно, ухмыльнулся – по нынешним временам такая машина вовсе не в почёте, но дочку замуж отдал. За три года Гажимжян поднял четырёхэтажный дом на участке жены, построил на перекрёстке ангары, которые сдавал мелким предпринимателям в аренду. Понятно, что Гажимжян всё-таки удачно припрятал золотишко, и, скорее всего, ещё осталось немало.

– Я знаю, – говорил Муслим, наливая Кариму коньяка в широкий фужер, – как минимум бутылки три осталось.

Карим не верил, пьяно таращил глаза, заплетающимся языком возражал:

– Вы ж тогда говорили, что была бутылка, а теперь говорите – пять. Чёт не вяжется.

– Да всё вяжется. Вот вспомни, куда он после тюрьмы сразу направился?

– Откуда я вспомню, если я не знал.

– К старшей сестре, на Урал. Там припрятал. Точно тебе говорю.

– Ну припрятал, а теперь что? Привёз же. – Пытаясь справится с опьянением, которое мешало думать, Карим мотал головой, тряс руками.

– Да не всё привёз. Точно тебе говорю. Я тут покумекал, сложил все за и против, у него как минимум должно остаться ещё две бутылки. Ты меня понял?

Но Карим не понял, он уже спал.

А Муслим вовсе потерял сон, отслеживал каждый шаг Гажимжяна-усто. Когда тот собрался в Татарстан к родным, Муслим двинулся следом, естественно прихватив с собой подручного Карима.

– Ну Муслим-абый, – хныкал Карим, собирая манатки в сумку, – что вам, денег мало? Вон у вас четыре торговых центра, пятый строите.

– При чём здесь деньги, хочешь, я эти бутылки отдам тебе?

– Хочу, – напрягся Карим.

– Мне легче тебя пристрелить, – злорадно улыбнулся Муслим. Ему нравились жадные люди, такими легко управлять, одновременно он их ненавидел, вспоминая тестя. – А то будешь живым укором, как этот усто.

– Лучше его пристрелите, а золото – мне.

– Посмотрим, – уклончиво пообещал Муслим.