Не гляди на ее запястья

И с плечей ее льющийся шелк.

Я искал в этой женщине счастья,

А нечаянно гибель нашел.

В начале 1922 года была открыта первая в России международная воздушная линия компании Дерулюфт, перевозившая пассажиров по маршруту Москва – Кенигсберг. В репортерской заметке об этом писали: «Аппарат с виду точно игрушечка. Каюта, в которую ведет дверь с каретным окном, похожа на вместилище старых дилижансов: друг против друга два мягких дивана на шесть мест… Путь от Москвы до Кенигсберга приходится в 11 часов с остановками в Смоленске и Полоцке».

Тогда же, в мае 1922 года, в Европу из Москвы улетали Сергей Есенин и Айседора Дункан. Есенин сильно волновался и переживал. Дункан, по обыкновению заботившаяся о нем, как о ребенке, прихватила с собой корзинку с лимонами, чтобы поэта не укачало. Внезапно Айседора спохватилась: случись что, все-таки пробный рейс, а она не оставила никакого завещания. Илья Шнейдер, бывший у Айседоры Дункан переводчиком и секретарем, вытащил из полевой сумки блокнот и ручку. Айседора торопливо написала, что в случае ее смерти наследником остается муж – Сергей Есенин.

– Но ведь вы летите вместе, – смущенно заметил Шнейдер, – если произойдет катастрофа…

– Ах, я об этом не подумала, – расхохоталась Дункан и дописала еще одну фразу: «А в случае его смерти моим наследником является мой брат Августин».

Воздушное сообщение Москва – Кенигсберг

Об отношениях Есенина и Дункан ходило много слухов. Знакомые поэта, оставившие о нем воспоминания, по-разному отзываются об Айседоре. Эта глава будет почти целиком состоять из воспоминаний о жизни поэта с известной во всем мире танцовщицей и его предпоследней женой – Айседорой Дункан.

Илья Шнейдер, который, напомню, состоял при Дункан секретарем и переводчиком, вспоминал: «Однажды меня остановил прямо на улице известный московский театральный художник Георгий Богданович Якулов. Он был популярен, оформлял в те годы премьеры крупных московских театров.

– У меня в студии сегодня небольшой вечер, – сказал Якулов, – приезжайте обязательно. И, если возможно, привезите Дункан. Было бы любопытно ввести ее в круг московских художников и поэтов.

Я пообещал. Дункан согласилась сразу. Студия Якулова помещалась на верхотуре высокого дома где-то около “Аквариума”[3], на Садовой. Появление Дункан вызвало мгновенную паузу, а потом начался невообразимый шум. Явственно слышались только возгласы: “Дункан!” Якулов сиял. Он пригласил нас к столу, но Айседора ужинать не захотела, и мы проводили ее в соседнюю комнату, где она, сейчас же окруженная людьми, расположилась на кушетке. Вдруг меня чуть не сшиб с ног какой-то человек в светло-сером костюме. Он промчался, крича: “Где Дункан? Где Дункан?”

– Кто это? – спросил я у Якулова.

– Есенин… – засмеялся он.

Я несколько раз видел Есенина, но тут не сразу успел узнать его. Немного позже мы с Якуловым подошли к Айседоре. Она полулежала на софе. Есенин стоял возле нее на коленях, она гладила его по волосам, скандируя по-русски:

– За-ла-тая га-ла-ва…

Трудно было поверить, что это первая их встреча, – казалось, они знают друг друга давным-давно, так непосредственно вели они себя в тот вечер…

Роста он был небольшого, при всем изяществе – фигура плотная. Запоминались глаза – синие и как будто смущающиеся. Ничего резкого – ни в чертах лица, ни в выражении глаз.

…Есенин, стоя на коленях и обращаясь к нам, объяснял: “Мне сказали, Дункан в “Эрмитаже”. Я полетел туда…” Айседора вновь погрузила руку в “золото его волос”… Так они “проговорили” весь вечер на разных языках буквально (Есенин не владел ни одним из иностранных языков, Дункан не говорила по-русски), но, кажется, вполне понимая друг друга.

– Он читал мне свои стихи, – говорила мне в тот вечер Айседора, – я ничего не поняла, но я слышу, что это музыка и что стихи эти писал гений!

Было за полночь. Я спросил Айседору, собирается ли она домой. Гости расходились. Айседора нехотя поднялась с кушетки. Есенин неотступно следовал за ней».

Есенин и Дункан с того первого в их жизни вечера уехали вместе. Такси в Москве еще не было. Рано утром на Садовой возле «Аквариума» они прыгнули к извозчику и всю дорогу, как пишет Шнейдер, Есенин не выпускал руки Айседоры. Так начался их страстный, невероятный роман.

Танец Айседоры Дункан

Дункан приехала в Россию 24 июня 1921 года. Это было далеко не первое ее путешествие. Ее мировая слава почти померкла. Она была невероятно талантливой женщиной, одержимой идеей обновления классического балета. В 1921 году ей было 43. «Оказавшись к весне того года буквально в мертвой точке, ощущая свою ненужность, пережив трагическую гибель детей, брошенная всеми знаменитыми мужьями и последним любовником, Дункан сходила с ума от одиночества и находилась, как можно судить по ее воспоминаниям, на грани самоубийства. Приглашение в советскую Россию (если оно было) явилось для нее истинным спасением».

Поначалу Айседору Дун-кан с домочадцами поселили в квартире балерины Екатерины Гельцер, которая как раз уехала на гастроли, а потом Дункан поместили в особняк на Пречистенке, ранее принадлежавший балерине Александре Балашовой. Позже дом этот отдали под танцевальную школу Айседоры Дункан, но оставили несколько комнат, где она и жила.

Особняк на Пречистенке

Есенин к встрече с Дункан был, как пишут, своеобразно подготовлен. Услышав о ее приезде в Россию, он, по свидетельствам очевидцев, жаждал с ней личной встречи. Незадолго до этого Есенин развелся со второй женой – Зинаидой Райх[4]. Как пишут биографы, поэт перенес этот развод крайне болезненно. И тут на горизонте появляется загадочная иностранка, не понимавшая ни слова по-русски, но, казалось, блестяще понимавшая его.

Один из ближайших друзей Есенина, поэт Владимир Чернявский, писал: «Ему хотелось защитить ее от всякой иронии. В его голосе звучало и восхищение, и нечто похожее на жалость. Его еще очень трогала эта любовь и особенно ее чувствительный корень – поразившее Дункан сходство его с ее маленьким погибшим сыном.

– Ты не говори, она не старая, она красивая, прекрасная женщина. Но вся седая (под краской), вот как снег. Знаешь, она настоящая русская женщина, более русская, чем все там. У нее душа наша, она меня хорошо понимала…»

Деревянная голова С. Есенина работы С. Коненкова

Роман молодого поэта и Дункан развивался стремительно. Вскоре Есенин съехал из дома в Богословском переулке (ныне – Петровский переулок), где занимал вместе с другом Мариенгофом две комнаты, и перебрался в особняк Дункан на Пречистенке. Искусствовед Михаил Бабенчиков вспоминал: «Поднявшись по широкой мраморной лестнице и отворив массивную дверь, я очутился в просторном холодном вестибюле. Есенин вышел ко мне, кутаясь в какой-то пестрый халат. Меня поразило его болезненно-испитое лицо, припухшие веки глаз, хриплый голос, которым он спросил:

– Чудно? – И тут же прибавил: – Пойдем, я тебя еще не так удивлю.

Сказав это, Есенин ввел меня в комнату, огромную, как зал. Посередине ее стоял письменный стол, а на нем среди книг, рукописей и портретов Дункан высилась деревянная голова самого Есенина работы Коненкова. Рядом со столом помещалась покрытая ковром тахта. Все это было в полном беспорядке, точно после какого-то разгрома.

Есенин, видя мое невольное замешательство, еще больше возликовал:

– Садись, видишь, как живу – по-царски! А там, – он указал на дверь, – Дункан. Прихорашивается. Скоро выйдет.

Вошла Дункан. Я ее видел раньше, очень давно и только издали, на эстраде, во время ее гастролей в Петербурге. Сейчас передо мной стояла довольно уже пожилая женщина, пытавшаяся, увы, без особенного успеха, все еще выглядеть молодой. Одета она была во что-то прозрачное, переливавшееся, как и халат Есенина, всеми цветами радуги и при малейшем движении обнажавшее ее вялое и от возраста дряблое тело, почему-то напомнившее мне мясистость склизкой медузы. Глаза Айседоры, круглые, как у куклы, были сильно подведены, а лицо ярко раскрашено, и вся она выглядела такой же искусственной и нелепой, как нелепа была и крикливо обставленная комната, скорее походившая на номер гостиницы, чем на жилище поэта».

Сергей и Айседора

Исследователи жизни Сергея Есенина полагают, что связь с Дункан выражала его потребность не столько в женской, сколько в материнской ласке, так не хватавшей ему в детстве. Лидия Кашина, помещица из есенинского Константиново, была лет на 10 старше его, Анна Изряднова – первая жена поэта – родилась в 1891 году, Дункан и вовсе на 18 лет была старше.

На Пречистенке у Дункан и Есенина всегда было шумно и весело. Дункан, знавшая по-русски всего несколько фраз, легко переходила в компании с английского на французский и обратно, «поворачиваясь к Есенину, начинала очередной монолог, обращенный к опустившему голову поэту: “люблю тебя”, “ангел”, “черт”… Если в разговоре возникала пауза, она вскакивала и включала патефон. Или мчалась к роялю». Дункан, или, как в шутку называл ее Есенин, Дунька, действительно не выносила тишины.

Поэт Сергей Городецкий писал: «По всем моим позднейшим впечатлениям это была глубокая взаимная любовь. Конечно, Есенин был влюблен столько же в Дункан, сколько в ее славу, но влюблен был не меньше, чем вообще мог влюбляться. Женщины не играли в его жизни большой роли. Припоминаю еще одно посещение Айседорой Есенина при мне, когда он был болен. Она приехала в платке, встревоженная, со сверточком еды и апельсином, обмотала Есенина красным своим платком. Я его так зарисовал, он называл этот рисунок – “В Дунькином платке”. В эту домашнюю будничную встречу их любовь как-то особенно стала мне ясна».

2 мая 1922 года Есенин и Дункан поженились, а после отправились больше чем на год в заграничное путешествие. Поэт Владимир Чернявский, чьи воспоминания я уже приводил, писал: «Из моментов этой эпопеи мне ярко запомнился один. Есенин и Дункан в Берлине. Айседора задумывает большую поездку по Греции, выписывает учениц своей школы, находившейся в это время, кажется, в Брюсселе. Те приезжают – веселой большой компанией – с места до места в автомобилях. Наутро – завтрак. За столом Сергей пытается поговорить с одной из хорошеньких учениц: легонький флирт. Айседора, заметив это, встает, вся красная, и объявляет повелительно: “В Афины не едем. Все – в автомобили, едете назад”. Так Сергей и не побывал в Греции».

Сцены ревности утомляли Есенина. Кто-то из современников писал: «Несмотря на сумасбродные выходки и поэтическую душу, Айседора была созданием среднего духовного достатка, падкой на все наружно-сентиментальное. Под влиянием момента она способна была на все». И добавляет якобы произнесенные Есениным слова: «Каюсь, сделал неосторожный шаг, превратив мечту в действительность… Не надо было подниматься на террасу розового дома, не надо было раскрывать тайны». Айседора Дункан же переживала с Есениным свою вторую молодость.

Есенин обыкновенно спал до полудня, к вечеру уходил неизвестно куда. Биографы пишут: «Поэт жаловался приятелям, что способен ублажать Изадору только по пьяной лавочке. По пьянке же и бивал». Мэри Дести (подруга Дункан) вспоминала о «чудовищных ссорах», во время которых Дункан «спуску ему не давала». Мариенгоф (друг Есенина), напротив, утверждал, что Дункан «покорно терпела все унижения». И все же не стоит думать, что их отношения строились только на подобных выходках. Если откинуть все вводные и не иметь в виду Есенина как Есенина, а Дункан как Дункан, а представить их как обычных людей, то отношения эти были не хуже, чем у других. За неполные два года было и много работы, и совместных вечеров, и спокойные посиделки за чашкой чая в доме на Пречистенке, когда в нем не было друзей, и ссоры, и сцены ревности, и обиды, и злость. Обычная жизнь. Историк русской поэзии Иван Розанов писал: «…Я однажды встретил его в книжном магазине “Колос”. Он был с Дункан и покупал полное собрание сочинений своего любимого Гоголя».

Вместе они посещали студию скульптора Сергея Коненкова, как пишут, большого поклонника Дункан. «Коненков ваял ее тело в танце. Ваял он и голову Есенина. Вырезанная из дерева голова поэта потом стояла в гостиной дома на Пречистенке».

Меж тем некоторые биографы придерживаются следующей точки зрения: «Объясняться с Айседорой Есенин не мог. К английскому языку испытывал подлинно физическое отвращение еще до заграничной поездки. Поговорить по душам… О чем? Каким образом? От ее ласк временами становилось тошно. Тогда он сбегал. Ночевал у друзей. Проходил день, два, три… В конце концов возвращался на Пречистенку. На Богословском жили Мариенгоф и его жена – молоденькая актриса таировского театра Анна Никритина. Другого дома у Есенина не было. А расстаться с Айседорой он все же не мог».

«Любит меня… Чудная какая-то… Добрая… Славная… Да все у нее как-то… не по-русски…» Сплетни о том, что Есенин «женился на богатой старухе», слушал стиснув зубы.

Как-то Айседора и Сергей слушали частушки в театрально-литературном кабаре «Не рыдай». Есенин смеялся, аплодировал, что-то возбужденно хвалил Изадоре… И вдруг со сцены раздалось:

Пишут, что Есенин в гневе выбежал из зала, за ним поспешила и Дункан.

Два творческих, два экспрессивных и в то же время совершенно меланхоличных человека, которые глубоко чувствовали, глубоко думали и глубоко проникались. «Они то вспыхивали от любви, то неистово раздражались, то погружались в полное слияние, то сталкивались с абсолютной несовместимостью». Дункан как-то написала на высоком зеркале своей спальни: «Я лублю Есенин». Он ответил: «А я нет». Только перед тем как покинуть особняк Балашовой и уехать за границу, поэт написал на зеркале тем же карандашиком: «Я люблю Айседору».

Берлин в начале XX века

Современный французский биограф Дункан Морис Левер писал: «Частная жизнь Айседоры и Сергея в Берлине немногим отличается от той, которая была в Москве: насилие, нежность, любовь, ненависть, объятия, слезы, побои, раскаяние. Осознают ли они сами, что делают? Благодаря алкоголю они живут вне правил и норм. Избегают друг друга, ищут друг друга, сталкиваются друг с другом, как два дрейфующих плота. Сергей всегда выходит победителем из их жестоких стычек лишь потому, что он чувствует себя беспредельно любимым и не боится мести со стороны своей жертвы. Инстинктивно он понимает, что на его грубость ему ответят любовью, а каждый его удар кулаком будет оплачен ласками и подарками. Как опытный осквернитель, как поэт, видящий невидимое, он рассчитывал на радость униженного. И не ошибался».

Айседора Дункан и Сергей Есенин в Ницце

В августе 1923-го они вернулись. Поэт Рюрик Ивнев писал: «Во время обеда, длившегося довольно долго, я невольно заметил, что у Есенина иногда прорывались резкие ноты в голосе, когда он говорил с Айседорой Дункан. Я почувствовал, что в их отношениях назревает перелом». Действительно, назревал разлад. Дункан нужно было ехать в Кисловодск. Илья Шнейдер пишет: «Айседора собиралась выступить в Минеральных водах, а потом совершить небольшое турне по Закавказью». Есенин должен был поехать с ней. Но столичные литературные дела совсем закружили его.

Больше они никогда не виделись…