Существуют два мнения: одно мое, другое глупое.
Утром 1 декабря 1962 года в Центральном выставочном зале в Манеже в Москве было неспокойно. Авангардисты, которых совершенно внезапно пригласили участвовать в выставке «30 лет МОСХ»[24], были взволнованы. С минуты на минуту должен был приехать Никита Сергеевич Хрущёв. Они, конечно, ждали встречи. Все очень подробно продумали. В центре выставки на втором этаже Манежа они поставили кресло, в которое планировали усадить первого секретаря, чтобы все подробно и обстоятельно показать. От личного впечатления главы Страны Советов зависело целое направление в искусстве. Но вот что впечатление будет настолько личным, точно не ожидал никто. Так в начале зимы 1962 года авангардистов в один миг перестали считать художниками – их творчество обозвали «мазней», а сам авангардизм отправили в культурное подполье.
Вообще тот фарс-гиньоль, который случился в то утро в Манеже, трудно было бы представить даже в самом причудливом сне. Пока члены Политбюро получали сильнейший культурный шок, а авангардисты в прямом и переносном смысле получали по первое число, те, кто устроил это тщательно спланированное представление с Никитой Сергеевичем в главной роли, потирали руки. Все получилось как нельзя лучше. Цели были достигнуты.
Выставка в Манеже
Авангардисты, конечно, не думали, что все повернется так круто. И хотя какое-то невыраженное, нехорошее, даже странное предчувствие было у некоторых участников выставки, никто не мог понять, какое именно. Предчувствие не обмануло. А кульминация не заставила себя ждать.
Итак. 9 утра 1 декабря 1962 года. На втором этаже в Манеже расположились члены студии «Новая реальность» с Элием Белютиным во главе. Их называли «белютинской группой»: Тамара Тер-Гевондян, Вера Преображенская, Инна Шмелева, Люциан Грибков, Владислав Зубарев, Анатолий Сафохин, Леонид Рабичев, Владимир Янкилевский, Юло Со́остер, Юрий Соболев, Борис Жутовский и другие. Уставшие художники всю ночь готовили свою выставку. Владимир Янкилевский вспоминал: «Мы до пяти утра развешивались – рабочие были уже пьяные, мы их просто прогнали, и ночью приезжали члены Политбюро, приезжала Фурцева[25], которая хмуро все оглядела. А потом пришли специальные люди и сказали, что в 9 часов утра состоится посещение Манежа Хрущевым и правительством. Никакого особого страха или, наоборот, предчувствия успеха не было. Но поскольку шла «оттепель», мы надеялись, что случится какой-то перелом в нашей судьбе, что с этого момента нас будут показывать».
План выставки и посещения Н. Хрущёва
В половине десятого утра в Манеже начались суета и шум. Приехал Хрущёв в окружении членов правительства. За первым секретарем шли Михаил Суслов, Александр Шелепин, два фотокорреспондента со штативами, секретарь Союза художников СССР и еще целая очередь, мало-мальски имевшая отношение к искусству или не имевшая вовсе. Никиту Хрущёва повели по залам Манежа. В первых залах – монументалисты: Александр Дейнека, Митрофан Греков, много-много кто еще. Художник Леонид Рабичев вспоминал: «От группы отделился секретарь Союза художников РСФСР В. Серов, подошел к картине Грекова, поднял руку и, обращаясь к Хрущёву, произнес: “Вот, Никита Сергеевич, как наши советские художники изображают воинов нашей доблестной Красной армии!” Н. С. кивнул, и все кивнули, два фотографа установили свои аппараты на штативы, вспыхнули две вспышки, и вслед за Н. С. все прошли в следующий зал, где также висели картины монументалистов. На нас никто не обращал внимания, мы слушали и смотрели. Снова отделился от группы Серов, снова поднял руку, показал на картину Дейнеки “Материнство” и сказал: “Вот как, Никита Сергеевич, наши советские художники изображают наших счастливых советских матерей”, – и снова Н. С. кивнул, и все кивнули, и два фотографа, и две вспышки».
Н. Хрущёв в Манеже
Хрущёв, уже на пенсии, спустя много лет признавался художнику, тоже участнику той выставки Борису Жутовскому, что оказался на выставке совершенно случайно. Он якобы говорил: «Я ведь как попал в Манеж, не помню. Кто-то меня туда завез. Я ж не должен был туда ехать». Поэтому то, что происходило в выставочном центре, Никиту Сергеевича не особенно волновало. Он пробежался по залам первого этажа, казалось, даже не особенно вникая, пока не оказался в зале с работами Давида Штеренберга и Роберта Фалька. Это была прелюдия к тому, что спустя несколько минут развернется на втором этаже выставочного зала, где молодые художники, находящиеся в ожидании экспертной коллегии, пока еще не знают, участниками какого представления вот-вот станут.
Общество художников «Бубновый валет»
В зале с работами Штеренберга и Фалька первый секретарь напрягся. На выставку «30 лет МОСХ», которая являлась в определенном смысле отчетной, пригласили все секции Союза художников. Роберт Фальк, скончавшийся в 1958 году, для многих авангардистов того времени был образцом для подражания. Он учился еще у Константина Юо́на, Валентина Серова, Константина Коровина. Стоял у истоков известнейшего объединения авангардистов «Бубновый валет», созданного еще до революции. В общем, был таким мостом между прошлым и будущим, много видевшим, много знавшим и много умевшим. из всех работ Роберта Фалька выбрали две: «Картошку» 1955 года и «Обнаженную в кресле», которую художник написал еще в начале 1920-х. Вот по этой картине, не жалея слов, и решил горячо пройтись Никита Сергеевич. Увидев «Обнаженную», Хрущёв буквально закричал: «А это что за мазня?» Кто-то из окружавших ответил: «Это “Обнаженная” Фалька». Хрущёв, думаю, до этого ни разу не слышавший фамилию Роберта Фалька, к тому же в порыве гнева еще и толком не расслышавший, вскричал: «Голая Валька? Да кто на такую Вальку захочет залезть?» Хрущёв решил, что такое искусство советскому народу не нужно, равно как и художник, такое написавший. Он готов был лично выдворить негодяя-рисовальщика за пределы страны, пока не узнал, что Фальк умер четыре года назад.
Все как-то зашевелилось. Хрущёва, словно очнувшегося ото сна, повели на второй этаж. Элий Белютин – глава творческого общества художников «Новая реальность», чьи работы висели в зале командовал художникам: «…когда наш вождь и наше правительство подойдут к лестнице, мы все должны встретить их аплодисментами». Внизу лестницы появился Хрущёв, и все дружно, в приподнятом настроении, зааплодировали.
Леонид Рабичев вспоминал: «Никита Сергеевич улыбался и, поднимаясь по лестнице и обращаясь к нам, произнес: “Так вот вы и есть те самые, которые мазню делают, ну что же, я сейчас посмотрю вашу мазню!”»
Молодые авангардисты понимали, что их искусство вызовет у первого секретаря вопросы, были настроены на серьезный разговор, какое-то обсуждение. Собственно, для этого и нужен был стул. Он был частью показа. Они хотели, чтобы Хрущев чувствовал себя комфортно.
Рабичев писал: «Я внимательно следил за мимикой лица Никиты Сергеевича – оно было подобно то лицу ребенка, то мужика-простолюдина, то расплывалось в улыбке, то вдруг на нем обозначалась обида, то оно становилось жестоким, нарочито грубым, глубокие складки то прорезывали лоб, то исчезали, глаза сужались и расширялись».
Мне кажется, и сам Хрущёв не до конца понимал, что именно изображает его лицо.
«Хрущёв три раза обежал довольно большой зал, где были представлены 60 художников нашей группы, – вспоминал Элий Белютин. – Его движения были очень резки. Он то стремительно двигался от одной картины к другой, то возвращался назад, и все окружавшие его люди тут же услужливо пятились, наступая друг другу на ноги. Со стороны это выглядело как в комедийных фильмах Чаплина и Гарольда Ллойда».
В итоге первый секретарь громко воскликнул: «Дерьмо собачье!.. Осел хвостом мажет лучше». Стало ясно, что художников действительно ждет серьезный разговор, однако далеко не тот, который они себе представляли.
Э. Неизвестный
Здесь я должен сказать, что воспоминания участников выставки относительно слов Хрущёва разнятся. Немудрено художники были в шоке и в оцепенении.
Никита Сергеевич не унимался. Обратился к одному из молодых живописцев: «Ты же с виду хороший парень, как ты можешь такое рисовать? Снять бы с тебя штаны да всыпать крапивой, пока не поймешь свои ошибки. Как не стыдно! Ты пидарас или нормальный мужик? Хочешь уехать? Пожалуйста, мы сами тебя проводим до границы… Мы тебя можем отправить лес валить, пока не вернешь государству все, что оно на тебя потратило. Народ и правительство столько с тобой возились – а ты им платишь таким дерьмом!»
Всем участникам выставки досталось «по заслугам». Когда перед Хрущёвым появилась фигура Эрнста Неизвестного, тот обозвал его «гомосексуалистом». Неизвестный вспоминал: «Я извинился перед Фурцевой, которая стояла рядом со мной, и сказал: “Никита Сергеевич, дайте мне сейчас девушку, и я вам докажу, какой я гомосексуалист”. Хрущёв, не лишенный чувства юмора, немного опешил от подобного ответа. Но в ответ рассмеялся».
Н. Хрущёв и Е. Фурцева
Свидетели оставили в воспоминаниях и следующий монолог Хрущёва: «Дмитрий Степанович Полянский [член президиума] рассказывал мне пару дней назад: когда дочь у него выходила замуж, ей на свадьбу подарили картину. Якобы был изображен лимон. Так вот, вместо лимона там было какое-то месиво из желтых линий: выглядело, извините меня, как будто ребенок, когда мать отвернулась, сделал свои дела на холст, а потом растер рукой».
Мечась по залу, Хрущёв кричал: «Кто нарисовал вот это? Я хочу с ним поговорить. Ну и зачем нужна такая картина? Унитаз ею закрывать? Голландские мастера писали по-другому. На их картины можно смотреть через увеличительное стекло – и все равно восхищаться. А от ваших картин блевать хочется, извините за такое выражение!»
Тут на глаза Хрущёву и сопровождающим попался 35-летний художник Алексей Колли. Он носил длинные волосы, бороду и пришел на выставку в красном свитере. Хрущёв сделал грубое замечание его внешности. Первый секретарь у всех живописцев, которых он, как вы поняли, за живописцев не считал, спрашивал, какого они происхождения, кто их родители. Спросил это и у Бориса Жутовского, который стоял рядом со своим «Автопортретом».
– Кто родители? – спросил Хрущёв.
– Служащие, – ответил Борис Жутовский.
– Служащие? Это хорошо. Что это? – поинтересовался Хрущев, показывая на картину.
– Это мой автопортрет, – ответил Жутовский.
– Как же ты, такой красивый молодой человек, мог написать такое..?
Жутовский, готовый к подобной реакции, пожал плечами.
– На два года на лесозаготовки, – приказал Хрущёв кому-то из своей толпы.
Жутовский не растерялся и попытался поправить положение.
– Я уже два года был на лесозаготовках.
Что вообще-то было неправдой.
– Еще на два года! – подытожил Никита Сергеевич.
В общем, это было совершенно фантастически и невообразимо. Манеж в то утро буквально дрожал от криков Никиты Хрущёва и, наоборот, застывал от злорадства нацепивших маски безразличия организаторов этого водевиля. На выходе из Манежа Хрущёв резюмировал:
– Всех членов партии – исключить из партии, всех членов союза – из союза.
На этом обзор выставки в Манеже был закончен. Художник Вера Преображенская, чьи картины тоже были в числе обозреваемых Хрущёвым, но которую минула публичная порка, уже в самом конце, когда группа молодых художников, проводив Хрущёва, стояла на площади перед Манежем, негодовала и сочувствовала своим коллегам. Но, без шуток, было какое-то странное и волнительное состояние. Никто не понимал, что с ними теперь будет. Действительно отправят на лесозаготовки? Действительно вышлют из страны?
Б. Жутковский.
«Не рыдай обо мне, мама!»
По правде говоря, Хрущёв был совершенно ни при чем. Молодых авангардистов выставили врагами их же коллеги из Союза художников, и натравили на них Никиту Сергеевича, как цербера. На следующий день в «Правде» вышла разгромная статья, которая положила начало борьбе с абстракционизмом и формализмом[26] в СССР. Однако эффект она произвела совсем другой. Толпы москвичей, прочитав статью, бросились на выставку «30 лет МОСХ», но ничего из того, что подвергалось критике, в залах Манежа уже не нашли. Все картины немедленно были сняты.
Во всевозможные газеты и журналы потянулись письма с осуждениями формалистов, писали все – от интеллигенции до рабочих, те, кто хоть немного разбирался в искусстве, и те, кто решительно не понимал ничего. Слюной брызгали те, кто ни разу в глаза не видел этих картин, действуя по принципу «не видел, но осуждаю…».
Но в какой именно обстановке все это произошло? Какой была ситуация с новым искусством в период хрущевской оттепели? (Про социалистический реализм писать не буду.)
«Новая реальность» Элия Белютина – это, собственно, передвижники XX века. Белютин говорил: «Страна изменилась, все изменилось, а Академия художеств у нас осталась со времен Екатерины». Собственно, так же рассуждали в свое время и 14 молодых художников, решивших покинуть Академию художеств во второй половине XIX века[27]. Белютин концептуально предлагал построить новую академию. Предложения молодого педагога и художника восприняли серьезно. Он развернул студию (с весны по осень занятия проходили в Абрамцево), возил учеников на теплоходе по Волге, где они рисовали города, заводы и так далее. Они устраивали собственные выставки и чувствовали себя довольно свободно.
Оттепель, начавшаяся после XX съезда в 1956 году, изменила многое. Искусство эпохи Сталина казалось всем кораблем, безнадежно замерзшим во льдах, который уже никогда ни в какие новые воды не двинется. Молодые художники, мечтавшие творить, занялись поисками собственного стиля и направления. В 1956 году разрешают журнал «Америка», в этом же году открывается первая выставка Пабло Пикассо в Москве. Картины, хранившиеся с конца 40-х в запасниках Пушкинского музея[28] и Эрмитажа (кстати, не только Пикассо, но вообще всех европейских импрессионистов и постимпрессионистов вроде Сезанна, Гогена, Ван Гога, Матисса), начинают наконец выставлять. Сорок новых работ присылает и сам Пикассо.
В 1957-м – Фестиваль молодежи и студентов и новые выставки художников-абстракционистов. В 1959-м в Сокольники на американскую выставку привезут импрессионистов Виллема де Кунинга, Эдварда Хоппера, Марка Ротко, Джексона Поллока. Их картины сегодня продаются на аукционах за сотни тысяч долларов. А тогда, в 1959-м, за шесть недель в белокаменной их увидело около трех млн человек. Через два года, в 1961-м, в Москве откроется французская выставка в Сокольниках. Одним словом, интенсивность художественной жизни за шесть лет, я имею в виду от XX съезда КПСС и до выставки в Манеже в 1962 году, была непривычно высокой.
После того, что случилось в Манеже, художественное поле разделилось. Теперь есть те, кто остался в официальном искусстве, и те, кто ушел в подполье. Выставляться официально не членам Союза художников стало так же нереально, как и вступить в этот самый Союз. Начинает формироваться советский андеграунд. Он живет не среди галерей с белыми, хорошо освещенными стенами, а в темных подвалах. Среди зрителей – только ближний круг художников и их друзей, и никого постороннего. Со временем советский нонконформизм станет сложнее, он будет делиться на кружки, группы, стили и направления.
Тем временем Хрущёв начал закручивать гайки. Некоторые важные посты в области культуры вновь заняли сталинисты. В защиту авангардных художников выступили видные деятели официального советского искусства. Письмо Никите Сергеевичу подписали Корней Чуковский, Илья Эренбург, Константин Симонов, Дмитрий Шостакович, Константин Паустовский, Евгений Евтушенко и многие другие. 17 декабря во Дворце культуры на Ленинских горах организовали встречу Хрущёва с интеллигенцией. Нужно было как-то смягчить удар. Четыреста гостей, в том числе и те, кого Хрущёв громил всего две недели назад, ели и пили за одним столом. Столы ломились от еды. Официанты в белых передниках только и успевали, что подавать все новые и новые блюда.
После обеда Никита Сергеевич произнес речь. И даже если у него и было в планах помириться с интеллигенцией (а в тот день на встрече кого только не было, начиная от Неизвестного и Жутовского и заканчивая режиссером Михаилом Роммом), то первый секретарь, видимо, по ходу дела передумал. Слово, два – и все покатилось по старым рельсам. На этот раз Хрущёв выбрал мишенью Эрнста Неизвестного и на общедоступном, хоть и примитивном русском языке образно объяснил художнику, где именно его место: «Ваше искусство похоже вот на что: вот если бы человек забрался в уборную, залез внутрь стульчака и оттуда, из стульчака, взирал бы на то, что над ним, ежели на стульчак кто-то сядет… И вот ваша позиция, товарищ Неизвестный, вы в стульчаке сидите!»
Михаил Ромм, сидевший недалеко от Никиты Сергеевича и внимательно наблюдавший за ним во время речи, которая длилась не меньше двух часов, писал, что Хрущев изо всех сил старался «соответствовать ситуации».
«Трудно ему было необыкновенно. Поразила меня старательность, с которой он разговаривал об искусстве, ничего в нем не понимая, то есть ну ничего решительно. И так он старался объяснить, что такое красиво и что некрасиво, что такое понятно для народа и непонятно для народа. И что такое художник, который стремится к „коммунизьму“, и художник, который не помогает „коммунизьму“».
Поэт Евгений Евтушенко выступил на том банкете с известной в тогдашних кругах речью, пытаясь доказать Хрущёву, что современное искусство вовсе не «дерьмо»: «Я допускаю, может возникнуть такая ситуация, когда невозможно передать новые веяния нашей эпохи старой манерой письма. Я должен откровенно признаться, что не люблю нашу портретную живопись, хотя она и является реалистической. Я очень уважаю тех людей, которые изображены на этих портретах. Но сами портреты представляются мне обыкновенными цветными фотографиями, неспособными волновать зрителей. Я не могу допустить мысли, что вам, Никита Сергеевич, может понравиться безвкусно нарисованная картина “Н. С. Хрущёв среди рабочих”».
В противоречивых настроениях заканчивался 1962-й. Никого, конечно, на лесозаготовки не отправили. Более того, даже из партии и из Союза художников не исключили – просто потому, что почти никто из неугодных там не состоял. Всем участникам конфликта, неожиданно оказавшимся лицом к лицу, предстояло переосмыслить случившееся и понять, как жить и что делать дальше…