Эту главу моей книги я посвящаю своим двоюродным прадедам Михаилу и Ивану. Они не были в блокадном Ленинграде, но, как и миллионы советских мужчин, ушли на фронт и, как и миллионы, не вернулись. Один сгорел от голода и издевательств в немецком концлагере в 1943-м, другой и вовсе пропал без вести.

Эта глава вам, прадедушки.

«Дуранда[19]спасала ленинградцев в оба голода. Впрочем, мы ели не только дуранду. Ели столярный клей. Варили его, добавляли пахучих специй и делали студень. Дедушке (моему отцу) этот студень очень нравился. Столярный клей я достал в институте – 8 плиток. Одну плитку я держал про запас: так мы ее и не съели. Пока варили клей, запах был ужасающий. (Передаю перо Зине.) В клей клали сухие коренья и ели с уксусом и горчицей. Тогда можно было как-то проглотить. Удивительно, я варила клей, как студень, и разливала в блюда, где он застывал», – так писал о пережитой блокаде в будущем известный советский литературовед и филолог, а в 1941–1942 годах работавший в Институте русской литературы Дмитрий Сергеевич Лихачёв. О том, что пережили ленинградцы во время блокады, не то что воображать, даже читать страшно.

Блокадный Ленинград зимой

Сложно было себе представить еще каких-то несколько месяцев назад, до того как началась блокада, что жить в Ленинграде станет настолько трудно. 8 сентября 1941 года все в мгновение перевернулось с ног на голову. Новая реальность, в которой теперь приходилось жить и выживать, сводила с ума не только взрослых, но и детей, которых в блокадном городе осталось около 400 тысяч.

Одной из них была Таня Савичева. На момент начала Великой Отечественной войны ей исполнилось 11 лет. Они жили в доме № 13/6 на 2-й линии Васильевского острова, 2, на первом этаже, в квартире № 1. Семья была большая. В одной квартире помещались Таня с матерью Марией Игнатьевной, сестрой Ниной, братом Леонидом, еще одним братом Мишей и бабушкой по материнской линии Евдокией Арсеньевой. На втором этаже дома жили братья отца Тани, Николая, – Василий, Алексей и Дмитрий с женой Марией. В мае 1941 года Таня окончила третий класс. И лето семья планировала провести в деревне Дворищи в Ленинградской области[20]. Там родилась Таня. Она была самым младшим ребенком в семье. Самой старшей сестре Тани, Жене, было 32 года. Она уже успела выйти замуж и даже развестись, но, несмотря на это, продолжала жить там, куда переехала от семьи после замужества, на Моховой улице. В общем, Савичевы жили дружной, совершенно обычной жизнью. Такой же, как и миллионы советских людей.

Современный вид дома, где жили Савичевы

Зима 1941 года началась рано. Блокада города продолжалась уже несколько месяцев. И в условиях нарастающих морозов, отсутствия еды и минимального бытового комфорта ощущалась невероятно тяжело. Казалось, она вообще никогда не закончится. Советский поэт и журналист Юрий Воронов 31 декабря 1941 года, еще будучи совсем юным мальчиком, написал:

Это жуткое время мне бы не хотелось описывать самостоятельно. Я хочу вам его показать через воспоминания тех, кто пережил осаду Ленинграда. Кто своими глазами видел и чувствовал Ленинград того времени. А между этими историями я буду возвращаться к семье Тани Савичевой.

Моя любимая актриса Алиса Бруновна Фрейндлих много лет спустя вспоминала:

«Наша семья выжила только благодаря бабушке Шарлотте – папиной маме. Она была немкой по происхождению и потому прививала нам железную дисциплину. В первую, самую страшную зиму 1941–1942 годов ленинградцам выдавалось по 125 граммов хлеба – этот маленький кусочек надо было растянуть на весь день. Некоторые сразу съедали суточную норму и вскоре умирали от голода, потому что есть больше было нечего. Поэтому бабушка весь контроль над нашим питанием взяла в свои руки. Она получала по карточкам хлеб на всю семью, складывала его в шкаф с массивной дверцей, запирала на ключ и строго по часам выдавала по крошечному кусочку.

У меня до сих пор часто стоит перед глазами картинка: я, маленькая, сижу перед шкафом и умоляю стрелку часов двигаться быстрее – настолько хотелось кушать… Вот так бабушкина педантичность спасла нас. Понимаете, многие были не готовы к тому, с чем пришлось встретиться. Помню, когда осенью 1941 года к нам зашла соседка и попросила в долг ложечку манки для своего больного ребенка, бабушка без всяких одолжений отсыпала ей небольшую горсточку. Потому что никто даже не представлял, что ждет нас впереди. Все были уверены, что блокада – это ненадолго и что Красная армия скоро прорвет окружение. Да, многие погибли от обморожения. Поэтому у нас в квартире постоянно горела буржуйка. А угли из нее мы бросали в самовар, чтобы всегда наготове был кипяток, – чай мы пили беспрерывно. Правда, делали его из корицы, потому что настоящего чая достать уже было невозможно. Еще бабушка нам выдавала то несколько гвоздичек, то щепотку лимонной кислоты, то ложечку соды, которую нужно было растворить в кипятке, и так получалось ситро – такое вот блокадное лакомство. Другим роскошным блюдом был студень из столярного клея, в который мы добавляли горчицу…

Еще настоящим праздником становилась возможность помыться. Воды не было, поэтому мы разгребали снег – верхний грязный слой отбрасывали подальше, а нижний собирали в ведра и несли домой. Там он оттаивал, бабушка его кипятила и мыла нас. Делала она это довольно регулярно, поскольку во время голода особенно опасно себя запустить. Это первый шаг к отчаянию и гибели.

Во вторую зиму с продуктами действительно стало легче, потому что наконец наладили их доставку в город с Большой земли. Но лично мне было тяжелее, потому что любимой бабушки уже не было рядом. Ее, как потомственную немку, выслали из Ленинграда куда-то в Сибирь или в Казахстан. В эшелоне она умерла… Ей было всего лишь 68 лет… Меня тоже могли выслать из города, но родители к тому времени смогли записать меня как русскую, и поэтому я осталась.

…На сборный пункт бабушку ходила провожать моя мама. Там перед посадкой в эшелон на платформе стояли огромные котлы, в которых варили макароны. Бабушка отломала кусок от своей пайки и передала нам. В тот же день мы сварили из них суп. Это последнее, что я помню о бабушке.

Вскоре после этого я заболела. И мама, боясь оставить меня в квартире одну, несколько дней не выходила на работу на свой гильзовый завод, за что была уволена и осталась без продуктовых карточек.

Мы бы действительно умерли с голоду, но случилось чудо. Когда-то очень давно мама выкормила чужого мальчика – у его мамы не было молока. Во время блокады этот человек работал в горздраве, как-то нашел маму и помог ей устроиться бухгалтером в ясли. Заодно туда определили и меня, хотя мне тогда уже было почти восемь лет. Когда приходила проверка, меня прятали в лазарет и закутывали в одеяло».

Таня Савичева в возрасте шести лет

В Ленинграде не было ни отопления, ни электричества, ни рабочего водопровода, ни транспорта. Женя и Нина Савичевы работали на Невском машиностроительном заводе имени Ленина. Женя в архиве. Нина в конструкторском бюро. Без общественного транспорта до работы добраться, казалось, было невозможно. Они, конечно, в мирное время никогда не пробовали дойти туда пешком. Все-таки семь километров. Но теперь никакого другого варианта не было. Изо дня в день. из недели в неделю. Голодные сестры наматывали километры утром и вечером. Женя иногда оставалась на заводе, чтобы не тратить силы на дорогу, а отработать две смены. Но молодая девушка, казалось, уже не могла это выносить. Было тяжело. Здоровье уходило.

Зима 1942 года в Ленинграде

«Женя умерла 28 дек в 12:30 час утра 1941 г». Так Таня Савичева сделала в своем дневнике первую запись. Она заполняла его в алфавитном порядке. Эти строки появились на странице с буквой «Ж» в маленьком, обтянутом шелком блокнотике, который подарил брат Лека (так в семье называли Леонида) сестре Нине.

Изначально этот блокнот служил Нине, которая, напомню, работала в конструкторском бюро, своего рода рабочим справочником. В начале все исписано данными котловой арматуры, видимо, необходимыми ей по работе. А вторая часть блокнота – алфавитный справочник, где в дни блокады свои страшные записи делала Таня. И строки из которого, кажется, знает весь мир.

Дневники Тани Савичевой

О первых днях войны писательница Лидия Гинзбург в своих «Записках блокадного человека» вспоминает:

«В первый миг совершающегося события показалось, что нужно куда-то ужасно спешить и что ничто уже не может быть по-прежнему. Потом оказалось, что многое пока по-прежнему. Еще ходят трамваи, выплачивают гонорары, в магазинах торгуют обыкновенными вещами. Это удивляло. Чувство конца прежней жизни было сперва столь нестерпимо сильным, что сознание, минуя все промежуточное, полностью сосредоточилось на развязке. В неслыханных обстоятельствах оно не хотело метаться; ему хотелось быть суровым и стойким. Самые неподготовленные не нашли для этого других средств, как сразу начать с конца и примериться к собственной гибели. Они честно говорили друг другу: “Что ж, среди всего неясного самое ясное – мы погибли”. Недели две им казалось, что это проще всего остального и что они относятся к этому довольно спокойно. Потом уже выяснилось, что погибнуть труднее, чем это кажется с первого взгляда. И они же потом с усилием, по частям, вырывали свою жизнь у дистрофии, а многие из них сознательно или бессознательно делали общее дело».

На санках родные отвезли мертвую Женю на Смоленское кладбище. Это ужасное зрелище в Ленинграде в первую зиму можно было видеть постоянно. Савичевым было важно, несмотря на потерю, не терять присутствия духа. Хоть это было и тяжело. Выжить в блокадном голодном и холодном городе можно было, только постоянно подпитывая себя верой и надеждой на скорое завершение этого кошмара. Раскисать было нельзя.

Тяжелее всех, пожалуй, приходилось бабушке Савичевых Евдокии Григорьевне Федоровой, ей в день начала Великой Отечественной войны, 22 июня 1941 года, исполнилось 74 года. Январский мороз 1942-го не пережили многие…

«Бабушка умерла 25 янв. 3 ч. дня 1942 г».

Новая запись в дневнике маленькой Тани. Ей всего несколько дней назад исполнилось 12. Но тогда было не до этого. Бабушке поставили третью степень алиментарной дистрофии – это тяжелая форма белковой и энергетической недостаточности. Очень опасное состояние крайнего истощения. В свидетельстве о смерти, выданном Таниной маме, стоит другая дата смерти – 1 февраля. Так было сделано специально. Бабушкину карточку на питание можно было использовать до конца месяца. Так делали не только Савичевы. В голодном городе это была возможность сохранять жизнь тем, кто еще оставался в живых.

Блокадник

6 января 1942 года ленинградский подросток Юра Рябинкин в своем дневнике сделал последнюю запись:

«Я совсем почти не могу ни ходить, ни работать. Почти полное отсутствие сил. Мама еле тоже ходит – я уж себе даже представить этого не могу, как она ходит. Теперь она часто меня бьет, ругает, кричит, с ней происходят бурные нервные припадки, она не может вынести моего никудышного вида – вида слабого от недостатка сил, голодающего, измученного человека, который еле передвигается с места на место, мешает и „притворяется“ больным и бессильным. Но я ведь не симулирую свое бессилие. Нет! Это не притворство, силы… из меня уходят, уходят, плывут… А время тянется, тянется, и длинно, долго!.. О господи, что со мной происходит?»

Жители Ленинграда везут на санках гроб

Тому самому брату Леке, который подарил сестре Тани Нине дневник, было 24 года. Он родился в 1917 году. Работал строгальщиком на Судомеханическом заводе. Как только началась война, вместе с друзьями бегом побежал в военкомат. Хотел защищать Родину, но не взяли. Были проблемы со зрением. Леонид был близорук. На заводе он нужнее, срочные заказы сами себя сделать не могли. Нужны были специалисты. Лека, не жалея себя, работал и днем и ночью. Часто оставался на заводе, не тратил силы на походы домой. Хотя идти было недалеко, завод был близко к дому, находился на другом берегу Невы. Однако даже молодому организму приходилось сложно. В марте 1942-го Лека там, на заводе, и умер.

«Лека умер 17 марта в 5 час утр в 1942 г».

Новая запись в дневнике Тани, на странице с буквой «Л». В этой маленькой записной книжечке все больше страшных записей. Его не хочется открывать. Кто же будет следующим… Но появилась надежда. Наступила весна. Казалось, что теперь точно будет легче, может, и не сильно, но точно легче. Холода отступили. Такое покрытое надеждой чувство летало по Ленинграду повсеместно. Вновь поехали трамваи, город очистили от накопившейся с зимы грязи, открылись бани, разрешили разбивать огороды. В пищу использовали даже ботву, которую до этого никогда не ели. В 1942 году «Лениздат» выпускает книгу «Использование в пищу ботвы огородных растений и заготовка ее впрок». Уже весной 42-го все понимали, что важно хорошо подготовиться к предстоящей зиме, никто не знал, какая она будет. В пищу уходило все.

Книга «Использование в пищу ботвы огородных растений и заготовка ее впрок

«Ботвой называются зеленые части – листья и стебли – огородных растений, культивируемых только ради корней, клубней, луковиц или плодов. Таковы: свекла, репа, горох, фасоль, бобы, редиска, редька, брюква, тыква, сельдерей, капуста, морковь, огурцы, земляника, лук, хрен, чеснок, ревень и др.

<…>

Из ботвы можно приготовить целый ряд вкусных и ароматных первых блюд (борщи, щи, супы, пюреобразные супы, овощные супы в комбинации с крупами, холодные супы) и вторых блюд (тушеная ботва в масле и под соусами, комбинированные с крупами и мукой котлеты, биточки, запеканки, оладьи и тому подобное)».

Продовольственная карточка

Как только наступил летний сезон, ленинградцы ели сейчас и заготавливали на зиму все необходимое: корни подорожника, ромашку, лопух, лук, крапиву. Ее, пишут, можно было найти только за городом, в городе обрывали всю сразу, как только она появлялась из-под земли. С приходом тепла настроение ленинградцев тоже сильно изменилось. Лидия Гинзбург вспоминала:

«Зимние дистрофические очереди были жутко молчаливы. Постепенно, с ростом хлебного пайка, с весенним теплом и появлением зелени (люди покупали и варили ботву), повадки очереди менялись. Очередь стала разговаривать. Человек не выносит вакуума. Немедленное заполнение вакуума – одно из основных назначений слова. Бессмысленные разговоры в нашей жизни имеют не меньшее значение, чем осмысленные».

Однако ленинградцы в блокадном городе не могли расслабиться ни на минуту. Голод не отступал. Что зимой, что летом очень сильно хотелось есть. В блокадном городе вообще редко говорили о чем-то, кроме еды. В воспоминаниях Татьяны Фабрициевой значится:

«В декабре 1941 года нормы выдачи хлеба опять урезали: на детскую карточку давали 100 граммов, на рабочую 300, служащим 250. Варили студень из столярного клея, придумывали что-то еще».

Алиментарная дистрофия, цинга, кишечные заболевания, туберкулез – от этих болезней по-прежнему умирали тысячи жителей города. Чуть меньше чем через месяц после смерти Леки Таня Савичева напишет:

«Дядя Вася умер в 13 апр 2 ч ночь 1942 г», а еще через месяц: «Дядя Леша 10 мая в 4 ч дня 1942 г».

В июне 1941 года дяде Васе, которого Таня очень любила, исполнилось 56 лет. Дяде Леше было 71. Они оба хотели уйти на фронт, но никого не взяли. Помогали в Ленинграде. Савичевы строили баррикады, рыли траншеи, дежурили на крышах и чердаках. В общем, чем могли. Таню родные дядьки очень любили, называли «маленькой» – это было ее прозвище в семье. И как же теперь не хотелось открывать блокнот. Они отныне навсегда там, на страницах ее маленькой ужасающей летописи. Смотреть на эти страницы было очень больно. А спустя всего три дня после смерти дяди Леши умерла и мама, самый любимый и близкий человек Тани. Она мужественно взяла блокнот и записала:

«Мама в 13 мая в 7:30 час утра 1942 г».

Таня не пишет слово «умерла», как такое вообще можно написать про маму. Она словно специально его пропускает. Но что творилось в душе это маленькой девочки. Она осталась совсем одна…

Ленинградцы везут на санках тела умерших

Последние записанные ею в блокноте строчки были такими:

«Савичевы умерли». «Умерли все». «Осталась одна Таня».

Кажется, по силе эмоционального воздействия нет ничего страшнее дневника Тани Савичевой. Неизвестно ничего Тане только о брате Мише и сестре Нине. Где они? Что с ними? Давно никаких вестей…

Ленинград во время блокады, 1942

15 марта 1942 года студентка медицинского института Лидия Судина записала:

«Как хочется плакать, плакать и плакать. Как тяжело на душе. Давно у меня такого подавленного настроения не было. Надоело все и даже надоело жить. Какая это жизнь, если изо дня в день твой желудок все пустеет, а пополнить его нечем. Хорошего впереди не предвидится. Все голод и голод, народ все умирает. Саночки с трупами с утра до вечера тянутся цепочкой по улицам. Население Ленинграда заметно уменьшилось. Умерло уже около 2 миллионов. Сегодня зашла к Варе [подруга Лидии Ефимовны]. У нее вчера умер отец. Теперь даже не похоронить по-человечески. Вот они завязали его в простынь и повезут на саночках до Лермонтовского проспекта, где находится контора по отправке трупов на кладбище на машинах. Удивляюсь: эта контора – кажется, государственное учреждение – запросила с них 1,5 кг хлеба и 500 рублей денег. Полная обдираловка.

Вот уже середина марта, а стоят ужасные морозы. Не похоже, что весна. Морозы достигают минус 24 градусов. Скоро ли кончатся наши мучения? Прямо настоящее хождение по мукам».

Летом 1941 года Савичевы планировали собраться в Дворищах. Там живут дяди, родные братья отца, и тетя Капа – мамина сестра. Там здорово. Всегда весело. Там, напомню, родилась Таня. После окончания третьего класса туда на все лето собирались мама с Таней, а потом и все остальные обещали взять отпуска и подтянуться. Но этого не случилось. Дворищи, которые находились под Гдовом[21], оказались на оккупированной немцами территории. Миша ушел к партизанам в лес. В январе 1944 года был тяжело ранен и отправлен на лечение в Ленинград. Вышел из госпиталя инвалидом, передвигался на костылях. Вновь уехал в Дворищи, а потом перебрался в Сланцы в Кингисеппском районе Ленинградской области и всю жизнь до смерти в 1988 году прожил там. Работал на почте.

Таня Савичева и ее старшая сестра Нина, 1938

Нина Савичева была немного старше Миши. Ей накануне войны было 22. В начале марта 1942 года ее спешно эвакуировали вместе с заводом по льду Ладожского озера на Большую землю. Сообщить об этом своим родным она не успела. Письма в блокадный город не доходили. Она вернулась в Ленинград только в 1945 году. И прожила там всю жизнь. Таня не знала, что ее старшие брат и сестра живы. И не узнала никогда.

Первые сутки Таня провела у своих знакомых Николаенко, живших в том же доме. Они похоронили маму Тани, Марию Игнатьевну. Зашили тело в серое одеяло и в двухколесной тележке перевезли за реку Смоленку. Мама ее подруги Веры, к которым и постучалась Таня, вспоминала:

«Таня пойти с нами не могла – была совсем слаба. Помню, тележка на брусчатке подпрыгивала, особенно когда шли по Малому проспекту. Завернутое в одеяло тело клонилось набок, и я его поддерживала. За мостом через Смоленку находился огромный ангар. Туда свозили трупы со всего Васильевского острова. Мы занесли туда тело и оставили. Помню, там была гора трупов. Когда туда вошли, раздался жуткий стон. Это из горла кого-то из мертвых выходил воздух… Мне стало очень страшно».

Долго у своих знакомых Таня Савичева не задержалась. Отправилась к тете Дусе, жившей на Лафонской улице[22]. Для изнеможенной Тани этот путь был совсем не простым. Предстояло с Васильевского острова дойти почти до Смольного. Евдокия Арсеньева – племянница Таниной бабушки – жила в коммунальной квартире. Женщина совсем не приветливая, сказывалась тяжелая судьба. В детстве вместе с родной сестрой остались сиротами, их разлучили и Дусю отправили воспитываться к чужим людям в деревню. Когда выросла, Евдокия вернулась в родной город и работала на слюдяной фабрике. Сильно сомневаюсь, что тетя Дуся была рада видеть обессиленную Таню. Несмотря на то что она и взяла над ней опекунство, положение девочки не стало лучше. Уходя на работу и пропадая там до глубокой ночи, родственница выставляла Таню за порог, и та вынуждена была болтаться целый день без дела на улице. Часто Таня, желая поспать, засыпала на лестнице, где ее и находила вернувшаяся с завода тетя. Есть такая поговорка: «Нашему самовару двоюродный подсвечник». Вот Таня и была тем самым подсвечником, который тетя без особенного желания тянула на себе.

Могила Тани Савичевой

Тане становилось все хуже и хуже. Девочку нужно было лечить. А еще лучше – вывозить из блокадного города. В июле 1942 года тетя, сложив с себя опекунство, поместила Таню в детский дом, который готовился к эвакуации. В это время брат Миша и сестра Нина пытались навести о Тане справки, но ответ получили лишь в 1944 году. В письме стоял адрес: «Понетаевский детский дом инвалидов Шатковского района Горьковской области». У брата появилась надежда на встречу с младшей сестренкой. Они очень давно не виделись и ничего не знали друг о друге. Но встреча не состоялась. 1 июля 1944 года в Шатковской районой больнице Таня Савичева скончалась. Дистрофия, цинга, нервное потрясение, последствия костного туберкулеза, которым Таня переболела в детстве.

Что чувствовала эта маленькая 13-летняя девочка, оставшаяся круглой сиротой, к тому же вдали от дома? О чем думала?.. Я дописываю эту историю, и с каждой строчкой у меня перехватывает дыхание. Я в ужасе замираю, представляя себе этих несчастных, но невероятно сильных и мужественных людей.

Из всех эвакуированных тогда вместе с Таней в Горьковскую область детей удалось спасти всех, кроме нее. Тане Савичевой, строчки из блокадного дневника которой знает, кажется, весь мир, теперь навсегда 14 лет.