Упоминание коллеги, друга, наставника, супервизора и лучшего клинического психолога из всех, кого я знаю, не стало для меня полной неожиданностью. Александр Аркадьевич Северов был одной из самых значительных фигур в моей жизни. Без него я точно не состоялся бы как психолог, да и как человек мог выйти совсем другим. Начиная с первого курса института, он стал для меня кем-то вместо отца. И с этим был связан один душераздирающий эпизод, из тех, что откладываются в памяти надолго, если не на всю жизнь…

С самого детства мама воспитывала меня одна, папы у нас не было. Вернее, какой-то отец у меня все-таки был. Даже самые современные технологии не позволяют пока что зачать человека без участия мужской составляющей. То есть, как минимум один сперматозоид должен был быть.

В свидетельстве о рождении и далее – в паспорте – я значился как Викторович. А на мои расспросы мама дежурно отвечала:

– Твоего папу звали Виктором – посмотри в свидетельстве о рождении / паспорте. Фамилия его была Иванов – там это тоже написано. Но так как воспитывала я тебя одна, то и фамилию ты носишь мою – Лаврухин, как у моих родителей и твоих дедушки с бабушкой.

– А что случилось с папой Виктором? – допытывался я.

– Папа Виктор был большой морской начальник, точное звание я тебе не скажу, не помню… – и это было очень похоже на мать, она часто путала, к примеру, букву класса, в котором я учился. – И однажды ушел в море на выполнение государственного задания, они какие-то там ракеты запускали… – скорее всего «торпеды», думал я, мысленно поправляя мать. – И утонул.

– Как утонул? А, может, взорвался от ракеты?

– Ну кто ж нам такое расскажет? Это же государственная тайна! Может, просто утонул, а, может, и вместе с ракетой… А нам надо знать только одно – помер он, нет его больше!

– Ты уверена?! – впервые услышав об этом лет в пять, я даже заплакал.

– Конечно! Но ты не расстраивайся, у тебя есть я, и вместе мы все переживем! – это любимая ее фраза.

Большего добиться от матери было невозможно. И с течением времени, согласно всем известной психологической теории пяти стадий принятия неизбежного: отрицание – гнев – торг – депрессия – и принятие, я перестал приставать к ней с одними и теми же вопросами.

Сам же, разумеется, проштудировал все известные мне энциклопедии, тогда еще бумажные, нашел там всех Викторов, имеющих хоть какое-то отношение к морскому флоту, но того самого, да чтобы на сто процентов – не нашел.

А потом как-то принял все это, перерос что ли. И в подростковый период вступил уже достаточно уверенным в себе человеком, если не сказать – самоуверенным. Даже бравировал тем, что отца у меня нет. Мол, и не надо!

– Он утоп в каких-то е…енях…

– …А если кто из вас будет задавать слишком много вопросов – получит с ноги в репу!

Таким был мой консенсус с суровой действительностью. Пока не случилась еще пара двусмысленных разговоров с матерью. Как я уже сказал, она часто путает какие-то вещи, не запоминает точные цифры и формулировки – одним словом, гуманитарий. Но все же некоторые ее оговорки меня тогда насторожили.

Лет в четырнадцать я впервые услышал от нее следующее:

– Весь в отца – Сашку, весь в отца… Ой, тьфу ты, в Сашку, что я говорю такое – в Виктора, конечно, Виктора!

– Мам, с тобой все хорошо?

– Конечно, а что со мной будет!..

– …Уж и оговориться нельзя!

– Оговорочка по Фрейду!

Меня, конечно, это немного резануло. Но помня и о предыдущих материных «неточностях», я списал все именно на это, успокоился и забыл, пока… лет уже в шестнадцать тема «отца – Сашки» не повторилась плюс-минус в прежней вариации:

– Сашка стоял на большом красивом теплоходе, смотрел вдаль, а я махала ему вслед… – ностальгически зажмурившись, вдруг вспомнила мать.

– Ма, ты о ком сейчас?

– О ком – о ком? Об отце твоем? – она как будто даже не поняла моего вопроса.

– Бред какой…

– …И как же его звали?.. – намеренно язвительно спросил я.

– …Сейчас придумаешь новую басню, чтобы оправдать свои оговорки?

– Виктор, конечно, Виктор! Игореш, с тобой все хорошо? – переспросила мать, как ни в чем ни бывало.

– Со мной-то все хорошо, а с тобой?! – не выдержал я.

– А что со мной?

– Да ничего!.. – с этими словами я убежал в свою комнату и громко хлопнул дверью.

– …Разговор слепого с глухонемой.

В дальнейшем какого-то нового, все проясняющего диалога между нами так и не состоялось. Я вырос и уже считал едва ли не зазорным спрашивать у матери, как маленький:

– Мам, а что на самом деле случилось с нашим папой?

– Он разбился на самолете… Он погиб при пожаре, спасая людей… Он сорвался с горной вершины… – словом, допытываться было бесполезно.

Но тему эту я не оставил. И попробовал сам навести справки. Было это аккурат в лето перед поступлением в универ. Тогда-то и выяснилось, что мать не просто так послала меня учиться на психолога. Когда-то давно она работала там не то лаборанткой, не то методистом кафедры. И сохранив какие-то старые связи, подсобила с поступлением именно туда.

А мне вдруг стало любопытно, может, и «Сашка» – вовсе не моряк, погибший от неизвестной торпеды, а какой-нибудь психолог, связанный с материнской юностью на профильном факультете. Без ложной скромности скажу – я провел целое абитуриентское расследование. Специально задружился с парой самых молодых и красивых сотрудниц нашей базовой кафедры, хотя и не только для того, чтобы восстановить свою родословную… А также и с парой возрастных специалистов оттуда же. Слово за слово… И психологи, не умеющие держать язык за зубами, высказали сумасшедшую теорию о том, что моим отцом является старший научный сотрудник кафедры, кандидат наук, доцент… Северов Александр Аркадьевич.

– Вот те на!

– А я говорил… – слышится мне и сегодня голос Северова.

А к тому времени я еще ни разу не видел Александра Аркадьевича и даже никогда о нем не слышал. Да, он уже был заметной фигурой в отечественной психологии, но, как вы понимаете, меня тогда интересовало лишь поступление в вуз, красивые девчонки, да поиски мнимого отца, все – кроме нашей замечательной науки!

Однако я навел справки, теперь уже об одном конкретном человеке, сравнил годы его активности с работой моей матери на той же кафедре и сделал гипотетическое допущение, что он мог бы быть моим отцом…

– А как же внешнее сходство? – спрашиваю уже я сегодняшний.

– Не особо. Особенно учитывая, что он уже в те годы был грузным, если не сказать толстым. Я же – в мать, с совершенно другой конституцией, как говорится, кожа да кости.

– Вот прямо ничего общего?

– Из общего у нас разве что… форма ушей! Но меня так задолбало состояние неопределенности, что я притянул одно к другому за уши и в один ужасный день решил расставить все точки «над и»…

Большего стресса вперемежку со стыдом в жизни не испытывал. Идти к незнакомому человеку и спрашивать, может ли он быть моим отцом, а потом еще пять лет учиться в универе под его началом… даже если он – что вероятнее всего – посмеется надо мной и развенчает эту странную байку!!!

Пока решался и готовился, а заняло это пять дней, кажется, сбросил килограммов десять своего и без того не великого веса. Я репетировал свою речь, стоя дома перед зеркалом и повторял ее, нарезая круги вокруг университета. Я дважды чуть не зашел на кафедру, но оба раза в последний момент отшатывался от двери, решив, что еще не готов.

Наконец, наступили день и час Х. Это было начало сентября, наши самые первые занятия. И я три или четыре пары подряд, уже даже не со своей группой, просидел в аудиториях, где преподавал Александр Аркадьевич. Слушал своего предполагаемого отца и как дурак, пытался издалека что-то рассмотреть в его лице. А пару раз даже поймал ответный странный взгляд:

– Тебе чего, молодой человек? С ума что ли сошел?

– Па… папа?..

– Идиот! – должно быть, он посмотрел на меня так, потому, что мой взгляд был еще более странным.

Но после окончания последней пары, я все же доплелся с бешено колотящимся сердцем до стола преподавателя. Выждал, пока он отпустит всех двоечников и отличниц, медленно соберет со стола все бумаги и скажет…

– Говори уже, что пришел?

– Фух… А я все думал, с чего начать…

– …Александр Аркадьевич, можно вас спросить? – выдавил я.

– Спрашивайте. Лаврухин, верно? – уточнил он.

– А у вас хорошая память на фамилии!

– И не только на них.

– Верно, – кивнул я и сглотнул слюну. – А мы можем поговорить наедине?

Преподаватель огляделся – громадную аудиторию покидали последние студенты:

– Можно и здесь. Или вы хотели совсем тет-а-тет?

Я так переволновался, что решил:

– До того, как мы найдем другую аудиторию, могу и не дожить…

Разговор должен состояться здесь и сейчас!..

– …Нет, можно и тут, – вслух ответил я.

– Тогда валяйте! – согласился доцент, сел на стул и скрестил на груди руки.

– До меня дошли слухи, – свои слова я слышал словно через толщу воды или во сне, настолько ненастоящим казался мне собственный голос, – что моя мама когда-то работала здесь.

– Да?.. – удивление преподавателя казалось неподдельным.

– …И как же ее зовут?

– Лаврухина Ирина Игоревна, – выдавил я.

– Ирина Игоревна… – как будто повторил про себя собеседник.

– …Лаврухина… Вы знаете, не припомню. Возможно, вам стоит спросить у других преподавателей, кто мог контактировать непосредственно с ней.

– Кстати, к слову о контактах…

Я испытывал сильнейший стыд, да еще и испанский, за весь этот разговор:

– …Говорят, она какое-то время работала непосредственно с вами.

– Да..? – снова изумился Северов.

– …Это в каком году, не напомните?

– В восемьдесят пятом – восемьдесят шестом!

– Ну нет… – Александр Аркадьевич даже повеселел в этот момент:

– …Ох, молодой человек, это вы что-то путаете. С восемьдесят четвертого по восемьдесят седьмой я был, как говорится, «за речкой», в одной дружественной нам республике, где требовалась наша интернациональная помощь.

– Вот молодежь неверующая пошла… Говорю же: пообщайтесь с теми, кто на самом деле мог знать вашу маму.

– Твою ж мать!

Мои карты были биты, но я все еще не сдавался. И, наконец, выложил свой главный козырь:

– А еще говорят, что вы – мой отец! Вот…

На несколько секунд повисла пауза. Примерно как в индийских фильмах, во многих из которых сцена с узнаванием реальных родителей является едва ли не обязательной. Александр Аркадьевич внимательнейшим образом осмотрел меня с ног до головы. И не теряя самообладания, с обычной своей издевательской ухмылкой, спросил:

– Это ваша мама вам сказала?..

– …Интересно, что движет такими людьми?

– Нет…

– …Но…

– Вы знаете, молодой человек, вы точно – не мой сын. Если бы у меня был такой сын, я бы научил его правилам общения с едва знакомыми людьми. Но, к сожалению, бог детей не дал. И вряд ли уже даст, посмотрите на меня, – с этими словами он оттянул на руке кусок дряблой кожи. – А вам желаю всего хорошего. И передавайте привет вашей славной родительнице, кем бы она ни была! Как, говорите, ее зовут? Ирина Игоревна Лаврухина! Давайте я даже запишу себе, чтобы, если спросят, от кого мой единственный наследник, я знал, что отвечать! – на этих словах он захохотал так, что мне впервые захотелось его ударить!

– Да чем-нибудь потяжелее! – еле сдержался я.

– Да, и передайте, что Александр Аркадьевич Северов еще никогда так не смеялся в жизни! Это очень забавно, очень! Достойно заметки в газете! – на этих словах он уже закончил собираться и как ни в чем ни бывало, покинул аудиторию.

– Б…ь… с…а… какого х…я… е…й свет… – думал я вслед.

И долго стоял, как оплеванный.

Потом еще дня два ничего не мог есть. Но ни слова не сказал матери о том, что со мной происходит. Впереди маячила перспектива еще минимум пять лет провести рядом с этим человеком, Северовым. Не считая возможной аспирантуры, то есть еще плюс три года. А потому я… предпочел намертво вычеркнуть из памяти все, что было связано с моим неудачным признанием и поисками «отца – Сашки» в принципе…