Я желаю переменить мое местопребывание; настал наконец час, когда я должен бежать из моего дома и оставить мою ферму! Но куда мне направить свой путь, коль скоро меня окружили со всех сторон? С нынешними моими обстоятельствами и расположением духа всего более был бы согласен климат полярных областей, где уныло сменяют друг друга шесть месяцев дня и шесть месяцев ночи; и где одного лишь северного сияния достанет, чтобы порадовать мой взор, ныне утомленный зрелищем столь многих тягостных предметов.
Суровость оных мест, великий мрак, где царствует печаль, были бы совершенно подобны моему умонаправлению. О, когда бы я мог перенести свою плантацию на берега Оби, как охотно поселился бы я в хижине самоеда иль похоронил себя в пещере лапландца. Когда б я только мог взять с собою свою семью, я бы зимовал в Пелыме или в Тобольске, наслаждаясь миром и невинностию сих земель. Но даже если я достигну полюса или доберусь до антиподов, я никогда не смогу избавиться от воспоминанья о страшных картинах, коих свидетелем я был, и оттого никогда уже не буду счастлив! Счастлив — для чего упоминать мне сие сладкое, сие пленительное слово? Прежде счастие было нашим уделом, теперь оно нас покинуло, и боюсь, что нынешнее поколение им никогда не насладится вновь! Куда бы я пи посмотрел, взору моему представляются одни лишь ужасающие пропасти, в которых уже сгинули сотни моих друзей и знакомых: ибо изо всех живых существ, населяющих поверхность сей планеты, что есть человек, если он лишен общества или попал в такое общество, которое корчится в судорогах и наполовину развалилось? Он не может жить в одиночестве, он должен принадлежать какой-либо общине, связанной какими-либо узами, пусть даже и несовершенными. Люди помогают друг другу и тем взаимно умножают свою смелость и уверенность; слабость одного укрепляется силою всех. До наступления сих бедственных времен{258} подобные мысли никогда меня не посещали; я жил, трудился и преуспевал, не стараясь понять, на чем основываются моя безопасность и мое преуспеяние; но вот я лишился их, и глаза мои отверзлись. Вряд ли кто попадал в обстоятельства столь исключительные, а тем паче ужасные для меня как члена обширного общества, как гражданина низшего подразделения того же общества, как отца семейства, как человека, сострадающего чужим горестям наравне со своими. Увы! Ныне все вокруг нас так извратилось, что самое слово «горесть», едва ли прежде нам знакомое, утратило свой смысл; наскучив сострадать горестям других, всяк сострадает лишь себе.
Когда я вспоминаю, сколь многочисленные нити связывают мое сердце с тем, что творится вокруг, ум мой трепещет в лихорадке, и я теряю то душевное спокойствие, в котором только и рождаются здравые мысли. Мне кажется, что рассудок покидает меня, что он рвется прочь из хрупкого и убогого своего обиталища; я снова и снова пытаюсь овладеть собою и вернуть хладнокровие, дабы удержать этого дорогого гостя, чей уход так меня страшит.
Вы знаете месторасположение нашего поселка, и потому нет надобности его описывать. С запада он окружен цепью гор; с востока страна заселена еще очень редко; мы живем как бы на острове, и дома стоят на значительном расстоянии друг от друга. У нас более чем достаточно причин ожидать, что с гор явятся наши смертельные враги; пустыня дикая служит им убежищем, где их невозможно отыскать. Она есть дверь, сквозь которую они могут войти к нам, когда им заблагорассудится, а коль скоро они, видимо, решились уничтожить всю линию пограничных селений{259}, конец наш не столь уж далек: начиная от озера Шамплен почти все они одно за другим были преданы огню. Сии набеги тем ужаснее, что совершаются обыкновенно во мраке ночи; когда же мы идем в поле, нас невольно охватывает страх, который отнимает силы и мешает трудиться. Ни о чем не говорим мы столь много и часто, как об этих непрестанных набегах и разрушениях; слухи о них распространяются по всей округе; собираясь у очага, мы пересказываем друг другу страшные новости, и наше воображение умножает ужас! Едва мы садимся за стол, как любой самомалейший звук тотчас поднимает тревогу и не дает нам спокойно насладиться трапезой. Даже аппетит, вызванный трудом и душевным покоем, исчез; мы едим лишь столько, сколько необходимо, чтобы поддержать в себе силы; сон наш тревожат кошмары; порою я просыпаюсь, словно наступил час ужасной опасности; порою нам кажется, что лай собак возвещает появление неприятеля; мы вскакиваем с постели и хватаемся за оружие; жена моя, тяжело вздыхая и молча обливаясь слезами, прощается со мной, словно мы расстаемся навеки; она хватает на руки младших детей, которые своими невинными вопросами еще более усугубляют панический ужас, и пытается спрятать их в погребе, словно наш погреб недоступен огню. Я расставляю всех своих работников у окон, а сам становлюсь возле дверей, где я решил умереть. Страх услужливо усиливает каждый звук; мы прислушиваемся, все делятся друг с другом своими мыслями и догадками. Иногда мы проводим так долгие часы; душа и разум содрогаются в томительной тревоге; сие невыносимое положение во сто крат хуже, чем положение солдата в пылу самой горячей битвы! Порою, набравшись храбрости, я, как подобает мужчине, нетерпеливо жду решающей минуты, но в следующий миг весть от жены, переданная кем-либо из детей, которые к тому же смущают меня своими невинными вопросами, лишает меня мужества; храбрости как не бывало, и я вновь погружаюсь в бездну отчаяния. Наконец, убедившись, что тревога была ложной, мы возвращаемся в свои постели, но какую пользу может принести нам сладостный сон Природы, если он прерывается подобными сценами! Находясь в безопасности, Вы можете составить себе понятие о наших страхах лишь понаслышке; никакой рассказ не передаст наших чувств и страданий. Каждое утро мы ждем, что младшие дети расскажут нам свои страшные сны; тщетно пытаюсь я заставить их замолчать; сие свыше моих сил, и образы, теснящиеся в их растревоженном мозгу, что в дни нашего счастья вызывали только беспечный смех, теперь, напротив, кажутся предостережением и верным признаком грядущей катастрофы. Я не суеверен, но с тех пор, как на нас обрушились сии несчастья, я оробел и стал совсем не склонен с презрением отмахиваться от дурных примет.
Хотя сии бедствия распространялись постепенно, они не сделались привычными подобно случайным невзгодам. Чем явственнее провижу я конец, тем больше он страшит меня. Но для чего беспокоить Вас бессвязными рассказами? Тех, кто не ведает тревог, скоро утомят печальные подробности. Ужели Вы можете разделить со мною сию скорбь, ужель готовы Вы пролить слезу, смотря на приближающуюся гибель некогда процветающей зажиточной семьи? Прошу Вас прочитать сие глазами состраданья, с нежною печалью, и изъявить сожаление об участи тех, кого Вы некогда называли друзьями, кто некогда жил в довольстве, покое и полной безопасности, но для кого ныне всякая ночь может стать последней и кто несчастен, как преступник в ожидании приговора.
Будучи членом большого общества, которое распространилось на многие части света, я слишком от него далек, чтобы моя связь с ним была столь же крепка, сколь связь с низшим его подразделением, в средоточии которого я живу. Говорят, что в пределах своего острова государство, коего мы составляем лишь часть, справедливее, мудрее и свободнее всех на свете, однако оно не всегда таково в отношении к своим далеким владениям. Я не стану повторять всех слухов, какие до меня дошли, ибо не могу поверить им даже и наполовину. Будучи гражданином меньшего общества, я вижу, что любое несогласие с господствующими в нем ныне мнениями тотчас рождает ненависть; как легко люди переходят от любви к ненависти и проклятьям! Я привержен к миру, так что же мне делать? Я терзаюсь противуположными чувствами — уважением, которое я питаю к старинному родству, и страхом перед новшествами, коих последствия в том виде, как их понимают мои соотечественники, не довольно мне известны. Я знаю, что до злополучной революции был счастлив. Я чувствую, что ныне счастия больше нет, и сожалею о сей перемене. Таков единственный образ мыслей, пригодный для людей в моих обстоятельствах. Если я свяжу свою судьбу с отечеством, находящимся от меня на расстоянии грех тысяч миль, меня назовут врагом своей страны, если я последую за остальными согражданами, я окажусь в оппозиции к нашим старинным властителям. Обе крайности представляются равно опасными для лица столь малого значения и веса, как я, лица, чьи энергические усилия и пример совершенно бесполезны. Что же принадлежит до аргументов, на коих основана сия распря, то я знаю о них очень мало. С обеих сторон много говорилось и писалось, но у кого достанет широты и ясности ума, дабы о сем судить? Великие начала, побуждающие к действию обе партии, надежно скрыты от глаз простых людей, подобных мне; нашему взору предстоит лишь самое очевидное и ясное. Невинные всегда суть жертвы меньшинства; во всех странах и во все времена им уготована одна и та же участь — подчиняться чужой воле, которую потом выдадут за глас народный. Они возмущаются, но их вынуждают трудиться и проливать кровь, их постоянно угнетают и оскорбляют. Потоки крови льются ради блага великих вождей, тогда как о благе народа не вспоминает никто. Великие деяния совершаются не для нас, хотя кто их совершает, как не мы, простые люди, своим трудом, потом и кровью. Книги говорят мне так много, что не осведомляют ни о чем. Софистика, отрава свободных людей, выступает во всем своем обманчивом наряде. В конце концов, большинство людей рассуждает но велению своих страстей, так мне ли при моем невежестве решать, кто прав, кто виноват? Мной движет лишь чувство и расположение духа, других руководителей я не знаю. Увы, под силу ли мне разрешить спор, в коем сам Разум отступил перед жестокостью и кровопролитием? Гак что же мне делать? Я спрашиваю самых мудрых юристов, самых ловких казуистов, самых горячих патриотов, ибо мои намерения честны. Великий Источник мудрости! Ниспошли мне свет и выведи меня из запуганного лабиринта! Должен ли я отказаться от всех своих старинных правил, должен ли отречься от имени, от народа, некогда столь мною уважаемых? Они неодолимо влекут меня к себе; чувства, ими внушенные, росли вместе с моими знаниями и были привиты к начаткам моего образования. С другой стороны, должен ли я вооружиться противу державы, где я впервые увидел свет, противу сотоварищей моих детских игр, моих закадычных друзей и знакомых? Сия мысль приводит меня в содрогание! Хочу ли я заслужить имя отцеубийцы, предателя, злодея, лишиться уважения всех, кого я люблю, дабы сохранить уважение к самому себе; хочу ли, чтобы меня остерегались, как гремучей змеи, или указывали на меня пальцем, как на медведя? Нет, я не герой; у меня недостанет силы принести столь великую жертву. Здесь я связан, я опутан тысячею нитей, но я не ропщу на их гнет; при всем своем невежестве я проникаю взором те нескончаемые бедствия, которые уже обрушились на нашу несчастную страну. Я вижу огромные разрушения, уже объявшие весь театр военных действий; я слышу стенанья многих тысяч семей, разоренных и обездоленных нашими захватчиками. Я не могу сосчитать великое множество детей, коих осиротила эта война, не могу измерить море пролитой нами крови. Одни задают вопрос, не преступно ли оказывать сопротивление и пытаться хоть отчасти отвратить сие зло. Другие утверждают, что если сопротивление станет всеобщим, то ожидать прощения будет напрасно, раскаиваться бесполезно, а участие в преступлении столь многих сделает его незаметным. То, что одна сторона называет достойным похвалы, другая именует позором. Сии мнения изменяются, сокращаются или расширяются подобно военным действиям, на которых они основываются. Что может сделать незначительный человек среди столь яростно противоборствующих партий, равно враждебных людям в моем положении? И в конце концов, кто окажется виноватым? Скорее всего, тот, кто потерпит поражение. Наша участь, участь тысяч, в таком случае зависит от загадочного колеса фортуны. Зачем тогда так много бесполезных рассуждений — ведь мы не что иное, как игрушка рока. Прощай образование, принципы, любовь к отечеству, прощай — все они стали бесполезными для большинства из нас: тот, кто руководствуется своими принципами, будет за них же и наказан одной или другою партией. Тому, кто поступает не по принципам, а так, как велит ему случай, страх или чувство самосохранения, возможно, придется не лучше, но порицать его будут меньше. Что тянем мы на великих весах событий, мы, жалкие и беззащитные жители пограничной полосы? Что любопытствующему миру до того, живем мы или умираем? Кому нужны томящиеся в наших уединенных убежищах добродетель, достоинство и беспристрастность? Мы как раздавленные плугом муравьи, чья гибель не мешает будущему урожаю. Чувство самосохранения, сей закон Природы, оттого и представляется наилучшим правилом поведения: ибо какая польза от нашего тщетного сопротивления и напрасных усилий? Хладнокровный далекий наблюдатель, пребывающий в безопасности, может порицать меня за неблагодарность, может взывать к принципам Солона или Монтескье{260}; он может почитать меня злодеем, может позорить меня поноснейшими именами. Ему самому не грозит никакая опасность, и он, отнюдь не смущаемый душевным трепетом, будет свободно предаваться рассуждениям на столь важную тему, рисуя в своем воображении сие обширное поле битвы, на коем одни идут в атаку, а другие держат оборону. Для него предмет спора — нечто абстрактное; дальность расстояния и разнообразие мнений, не тронутых чувством, являют ему лишь один ограниченный круг идей. Эти у него кругом виноваты, те всегда и во всем правы. Но пусть он хотя бы месяц поживет среди нас, пусть разделит с нами часы бесконечного труда, ужаса и тревоги; пусть долгими бессонными ночами он постоит на карауле с мушкетом в руках, меж тем как острый резец страстей будет бороздить его воображение; пусть его жене и детям ежечасно грозит мучительная смерть, пусть сохранение его собственности зависит от одной-единственной искры, раздутой дыханием врага; пусть он вместе с нами дрожит на полях, трепещет от шороха каждого листа; пусть его сердце, средоточие пылких страстей, разрывается на части при известии о печальном конце родных и близких; пусть он следит по карте, как мало-помалу опустошается вся страна; пусть его встревоженному воображению предстанет ночь, ужасная ночь, когда придет его черед погибнуть подобно великому множеству других. Тогда посмотрим, не возьмет ли в нем человек верх над гражданином и не забудет ли он все свои политические сентенции! Да, он перестанет столь горячо восторгаться славой метрополии, ибо все его помыслы сосредоточатся па сохранении собственной семьи! О, если бы он очутился на моем месте, если б в его доме, как в моем, постоянно толпились несчастные жертвы, только что бежавшие от огня и ножа, которым снимают скальпы; если б он послушал их рассказы о чудовищных расправах и убийствах, приводящих в содрогание человеческую натуру, обстоятельства заставили б его отложить все рассуждения о политике и отбросить все отвлеченные идеи. Сердце мое переполнено и невольно тянется ко всему, что сулит покой и облегчение страданий. Я слыхал, что никто из ныне царствующих монархов не обладает столь многочисленным и прекрасным потомством, как наш король{261}. Он, быть может, великий король, но как и мы, простые смертные, непременно желает своим детям благополучия. Окрыленный надеждой, он без сомнения часто заглядывает в будущее, и наша жизнь представляется ему счастливой. Если бы я, несчастный житель пограничной полосы, осмелился вообразить, что сей великий муж всего лишь на один час первым в государстве стал жертвой тех мучительных страданий, какие беспрестанно испытываем мы, я бы не усумнился, что в час опасности все его помыслы сосредоточатся на сохранении столь многочисленного семейства, а все идеи власти и иных королевских привилегий бесследно исчезнут. Качества, присущие монарху, сколь бы особа его ни была священна, уступят место более естественным и оттого более сильным — качествам мужчины и отца семейства. О! знай он только обстоятельства сей ужасающей войны, я уверен, что он непременно остановил бы бесконечное истребление родителей и детей. Я уверен, что, обращая слух свой к государственным делам, он равным образом внимает велениям Природы, сей великой родительницы, ибо как добрый монарх, подобно ей желает создавать, беречь и защищать. Значит ли сие, что я, стараясь заслужить звание верного подданного, должен с философским спокойствием сказать: благо Британии требует, чтобы моим детям раскроили черепа и мозг их забрызгал стены дома, в котором они взросли; чтобы жену мою у меня на глазах закололи и сняли с нее скальп; чтобы меня убили или захватили в плен или чтоб всех нас без лит них хлопот заперли и сожгли живьем, как это случилось с семейством Б.? Должен ли я покорно ожидать сего последнего апогея бедствий и с полным смирением принять столь жестокий жребий от руки злодеев, бесчинствующих вдали всякой власти, от чудовищ, предоставленных велению диких страстей дичайшего свойства? Если бы африканских львов можно было привезти сюда и выпустить на свободу, они без сомнения убили бы нас, чтобы пожрать наши трупы! Однако для удовлетворения их аппетитов едва ли потребовалось бы так много жертв. Должен ли я ожидать, что меня предадут смертной казни или просто отнимут у меня одежду и пищу и ввергнут в отчаяние, лишив всякой надежды на спасение? Должны ли те, кому удалось спастись бегством, видеть, как все, что им дорого, уничтожено и потеряно навеки? Должны ли те немногие, кто уцелел, забившись в какой-нибудь укромный уголок, напрасно сетовать на судьбу своих семей, оплакивать своих родителей, плененных, убитых или сожженных живьем; должны ли они скитаться в глухих лесах, ожидая смерти где-нибудь под деревом, без звука, без стона, ради нашей победы? Нет, сие невозможно! От человеческой натуры нельзя ожидать столь непомерной жертвы, на нее способны лишь существа более низкого или более высокого разряда, движимые менее или более благородными принципами. Даже те великие деятели, которые столь возвысились над толпой, даже те громовержцы, которые спустили на нас свирепых демонов войны, даже и они — будь найден способ перенести их сюда и сделать простыми фермерами наподобие нас — тотчас из вершителей человеческих судеб превратятся в несчастных жертв и будут страдать и стенать так же, как мы, не зная, как им поступать дальше. Довольно ли Вы постигли трудность нашего положения? Если мы останемся здесь, то рано или поздно погибнем, ибо никакая бдительность не может нас спасти; если мы снимемся с места, то не будем знать, куда направиться, ибо все дома полны таких же несчастных беженцев, и если мы уедем, то станем нищими. Собственность фермеров не похожа на собственность купцов, а полная нищета хуже смерти. Если мы возьмемся за оружие, чтобы защищаться, нас назовут бунтовщиками; но разве позорное бездействие не будет противно Природе? Значит ли это, что мы должны, подобно мученикам, гордиться верностью, которая ныне стала бесполезной, и добровольно склониться пред такими гибельными обстоятельствами, которые окончательно разорят нас, но нисколько не обогатят наших старинных властителей? За столь непоколебимую и тупую преданность мы навлекли на себя презрение наших соотечественников и гибель от рук былых друзей; что бы мы ни сказали, на какое бы достоинство ни претендовали, ничто не спасет нас от ударов, наносимых направо и налево наемными бандитами, кем движут все страсти, заставляющие людей проливать чужую кровь. О, сколь горькая мысль! Напротив, удары, наносимые руками тех, от кого мы ожидали защиты, заглушают старинное уважение и побуждают нас к самообороне — быть может, даже к мести; сие есть путь, который указывает сама Природа как цивилизованным, так и диким народам. В сердце каждого человека Создатель изначально вложил сии чувства, так зачем же нам ежедневно терпеть унижения от власти, которую мы прежде гак горячо любили? Когда лисицу гонят собаки, она стремглав бежит или путает след; когда обкладывают медведя, он храбро защищается и нападает на охотников; когда коршун набрасывается на цыплят, то даже курица, робкая курица, спасая их, готова биться с ним прямо на лету. Так неужели человек, одаренный и разумом, и инстинктом, должен равнодушно, беззаботно и безучастно взирать на то, как огонь пожирает его имущество, а детей вырывают из его объятий или умерщвляют? Неужели ложный разум подавит непогрешимые веления инстинкта? Нет, мое былое уважение и моя былая привязанность исчезли вместе с моею безопасностью; ибо они были куплены ценою защиты, а защиты более не существует. Неужели великое государство, к коему мы принадлежим, не могло осуществить свои намерения посредством своих многочисленных армий, посредством флотов, что бороздят океан? Неужели те, кто распоряжается двумя третями мировой торговли, кто держит в своих руках всю власть, какую только может дать всемогущее золото, кто владеет таким богатством, которое растет вместе с их желаниями, неужели они должны утверждать свои завоевания ценою нашей жалкой невинной крови?
Значит ли сие, что я должен проститься с Британией, с нашей прославленной отчизною, что я должен отречься от древнего и почетного звания ее сына? Увы, она сама, некогда заботливая родительница, вынуждает меня поднять оружие против нее. Она сама первой внушила несчастнейшим гражданам наших далеких краев мысль проливать кровь тех, кого мы привыкли называть своими братьями и друзьями. Для чего великой державе, которая ныне сотрясает весь мир, которая едва ли имеет понятие о размерах своих индийских владений, которая стремится завладеть всею мировой торговлей, промышленностью, богатством и властью, для чего ей понадобилось устилать наши многострадальные границы трупами своих друзей, развалинами наших маленьких селений, в которых нет никакого золота? Когда, сгибаясь под бременем мучительных воспоминаний, я пытаюсь разобраться в сих беспорядочных идеях; когда я вижу, как вокруг меня струятся тысячи потоков зла; когда я думаю, к чему приведет меня даже лучший из открытых мне путей, я содрогаюсь — содрогаюсь порою так сильно, что мне хочется воскликнуть: «Зачем Властитель мира сего допустил, чтобы по всей нашей несчастной планете, везде и всегда, среди людей всех состояний творилось так много бессмысленного зла?» За что карает он безгрешных? Я подношу к губам чашу сию, которая меня не минует, и трепещу от горечи ее. Что же тогда есть жизнь, спрашиваю я себя; разве можно назвать ее благотворным, щедрым даром? Нет, она слишком горька; дар должен быть бесценным, а жизнь представляется простой случайностию, и притом наихудшего рода; мы рождаемся на свет, чтобы стать жертвами болезней и страстей, неудач и смерти; лучше совсем не жить, чем жить среди невзгод… Так я нечестиво перескакиваю от одной отрывочной мысли к другой, и мой разум, возбужденный горькими раздумьями, готов порою толкнуть меня к опасным крайностям насилия. Стоит мне вспомнить о том, что я, к великому своему счастию, есть отец и супруг, как глубокое волнение охватывает мое сердце, но увы! прежде оно волновалось радостию и сладостными восторгами, а ныне переполнено лишь скорбию. В другое время моя жена старается отвлечь меня от сих ужасных размышлений, употребляя все доступные ей средства, чтобы меня утешить, но ее слова только усугубляют мои муки, ибо наводят на мысль, что ей придется разделить со мною все бедствия, одно ожидание коих, боюсь, способно помрачить ее рассудок. Я не могу бестрепетно думать о том, что жестокая судьбина ежедневно и ежечасно подстерегает мою любимую жену, которая всегда была мне опорою в сельских трудах, мою верную помощницу, вместе с которой мы воздвигали здание благополучия и независимости, еще вчера нам принадлежавшее, а также моих детей, отраду сердца моего. Забота о самосохранении воистину превыше всех политических установлений и законов; она важнее даже любезнейших нашему рассудку мнений; разумное приспособление ко всяческим велениям века есть непререкаемый закон бытия. Противу великого зла необходимо найти средство, могущее его устранить или облегчить; в настоящем моем положении трудно предпринять шаги, которые, не нанося ущерба или обиды ни той, ни другой стороне, спасли бы моих домашних от неминуемой гибели, ожидающей нас, если мы надолго останемся здесь. Когда б я мог обеспечить им хлеб, покой и безбедное существование — и не хлеб праздности, но хлеб, как и доныне, заработанный честным трудом; когда б я мог обеспечить сие ценою собственной жизни, я б охотно принес ее в жертву. Клянусь перед небом, что я желал бы жить и трудиться только для них, для тех, кого я произвел на сей злополучный свет. Мне кажется, что я напоминаю один из камней, когда-то составлявших разрушенную ныне арку; он еще сохраняет исконную форму своего прежнего положения в кладке, хотя сама кладка давно уже рухнула: подобно ему, я так и останусь никчемным обломком, пока меня не вернут на старое место или не вставят в новое, более прочное окружение. Вдали я вижу другую арку, поменьше, и добраться до нее вполне в моих силах: коль скоро я перестал почитать себя подданным старинной державы, что сейчас содрогается в корчах, я с радостию ухожу в страну менее могущественную. Там я возвращусь в состояние, более близкое к природе, не стесняемое ни многочисленными законами, ни противоречивыми правилами, которые часто натирают шеи именно тем, кого они защищают, однако достаточно далекое от жестокости беззаконных дикарей. Понимаете ли Вы, друг мой, какой путь я избрал? Сие есть путь, ведущий к изрядному селению N., где вдали от ненавистного соседства европейцев люди живут более спокойно, мирно и благопристойно, чем Вы можете себе представить; они не подчиняются никаким законам, но находят в неиспорченных простых нравах все, что законы могут дать. Их порядок вполне отвечает всем простейшим нуждам человека и делает его общественным существом, каким ему должно быть в великом лесу Природы. Вот куда я решился непременно отправиться с семьею{262}. Эксцентричная мысль, скажете Вы, порвать таким образом все прежние связи и завязать новые с людьми, коих Природа наделила столь отличными от нас характеристическими чертами! Но коль скоро счастие моей семьи составляет единственный предмет моих желаний, мне все равно, где мы живем или куда поедем, лишь бы мы все были вместе и находились в полной безопасности. Наши новые бедствия, которые равно разделят все, станут легче; наша взаимная любовь средь всех этих великих изменений сделается прочнейшим звеном нашего нового сообщества, и, принеся нам все радости, какие можно испытать на чужой земле, сохранит наше единство подобно тому, как сила тяжести и сцепление вещества препятствуют распаду вселенной. Не осуждайте меня, это было бы жестоко с Вашей стороны, и к тому же совершенно бесполезно, ибо когда Вы получите сие письмо, мы будем уже в пути. При мысли, что все надежда рухнули, должны ли мы, подобно жалким, трусливым тварям отчаяться и умереть? Нет, я вижу еще способы спасения, хотя они и сопряжены со множеством опасностей, которые я изъясню Вам позже. Поверьте, что к сему шагу меня побуждает не обманутое любочестие, но горечь моего положения и невозможность найти лучший выход: мое воспитание подготовило меня лишь к самым простым житейским делам, я всего лишь лесоруб и землепашец — почетнейшее звание для американца. Я не могу похвастать ни подвигами, ни изобретениями, ни открытиями; я расчистил 370 акров земли под пашню и под луга, и на сие потребовалось много лет моей жизни. Я никогда не имел и не хотел иметь ничего сверх того, что можно было заработать или произвести соединенными силами моей семьи. Я хотел лишь спокойно и независимо жить в своем доме и научить своих детей приобрести средства для будущего достатка, основанного на труде, подобном труду их отца. Таков был жизненный путь, которым шел я сам и который назначил им, полагая, что он как нельзя лучше соответствует их душевным и телесным свойствам. Но сии приятные ожидания не сбылись: мы должны бросить все плоды девятнадцатилетних трудов; мы должны бежать неведомо куда, по самым непроходимым дорогам, и вступить в новое, незнакомое сообщество. О добродетель! Неужели тебе более нечем наградить своих поборников? Либо ты всего лишь химера, либо ты робкая бесполезная тварь, которая в страхе бежит, когда твой великий соперник — любочестие — диктует свою волю, когда вокруг гремит страшное эхо войны и ее жестокая коса под корень срезает беспомощных жалких людей, словно сорную траву. Я во все времена великодушно облегчал страдания тех немногих несчастных, которые мне встречались: я поощрял трудолюбивых; мой дом всегда был открыт для путников; в зрелых годах я не болел; вслед за мною пришли в сии края сто двадцать семей. Многих я вел за руку в дни их первых испытаний; проживая вдали от всех мест богослужения и учебных заведений, я был духовным пастырем своего семейства и учителем многих соседей. В силу своего разумения я внушал им благодарность к господу богу, отцу урожаев, и долг перед человеком; я был полезным подданным, всегда послушным законам и всегда бдительно следил, чтобы их уважали и соблюдали. Моя жена верно следовала моему примеру на своей стезе; ни одна женщина на свете не была бережливей, не умела лучше прясть и ткать полотно; и вопреки всему мы должны погибнуть, погибнуть как дикие звери, загнанные в кольцо огня!
Да, я радостно прибегну к сему способу спасения, ибо он — откровение свыше; днем и ночью он является моему воображению; я во всех подробностях обдумал свой план; я рассмотрел все будущие последствия и плоды нового образа жизни, коему нам предстоит следовать — без соли, без пряностей, без полотна и лишь с какой-то скудной одежонкой; новое искусство охоты, которым нам должно овладеть; новые обычаи, которые нам должно усвоить; новый язык, на котором придется нам говорить; опасности, которыми будет сопровождаться воспитание наших детей. Сии перемены издали могут показаться страшнее, чем при более близком знакомстве; да и не все ли равно — есть хороший паштет или пемикан{263}, отменное жаркое или копченую оленину, капусту или тыкву? Не все ли равно, что носить — хорошее домотканое полотно или добротный кастор, спать на перинах или на медвежьих шкурах? Разница так незначительна, что о ней не стоит и говорить. Меня пугают лишь трудности языка и те таинственные чары, которыми индейцы могут околдовать моих младших детей. Какой магическою силой должны обладать эти люди, если детей, усыновленных ими в самом нежном возрасте, нельзя убедить вернуться к европейским нравам? Я своими глазами видел, как люди, чьих любимых детей во время последней войны увели в плен индейцы, после заключения мира отправились за ними в индейские селения, и, к своему невыразимому отчаянию, нашли, что те до такой степени усвоили местные обычаи, что многие вообще их не узнали, а дети постарше, которые все-таки вспомнили своих отцов и матерей, наотрез отказались следовать за ними и бросились к приемным родителям искать защиты от неумеренных изъявлений любви родителей настоящих. Сколь невероятным ни могло бы сие показаться, я слышал тысячу тому подтверждений от лиц, достойных всяческого доверия. В селении К., куда я намереваюсь отправиться, лет пятнадцать назад жили англичанин и швед, чья история показалась бы Вам весьма трогательной, если бы у меня нашлось время ее рассказать. Их захватили уже взрослыми, они счастливо избежали казни, какой обычно предают военнопленных, и им пришлось жениться на индианках, которые спасли им жизнь, приняв их в свои семьи. В конце концов они совершенно привыкли к дикой жизни. В то время, когда я находился в сем селении, друзья послали им значительную сумму денег для выкупа. Индейцы, их прежние хозяева, предоставили им свободу выбора и, не требуя никакого вознаграждения, сказали, что они давно так же свободны, как и они сами. Европейцы решили остаться, и причины, ими выдвинутые, весьма Вас удивят: полная свобода, легкая жизнь, отсутствие забот и треволнений, которые так часто тяготят нас, необыкновенное плодородие земли, которую они возделывали, не полагаясь только на охоту, — оные и еще многие другие основания, которые я просто позабыл, заставили их предпочесть ту жизнь, что часто представляется нам такой ужасной. Следовательно, она не может быть настолько плохой, как мы обыкновенно полагаем; в их общественном устройстве должно быть нечто особливо притягательное и намного превосходящее все, чем можем похвастать мы, ибо тысячи европейцев стали индейцами, однако мы не знаем случаев, когда хотя бы один из аборигенов по своей доброй воле стал европейцем! Очевидно, нечто в сем образе жизни гораздо больше соответствует нашим природным склонностям, нежели искусственное общество, в котором живем мы; в противном случае почему дети и даже взрослые так быстро и так крепко к нему привязываются? В их нравах должно быть нечто колдовское, нечто неотразимое, отмеченное самою Природой. Ибо возьмите мальчика-индейца, дайте ему наилучшее образование, окружите его заботой, наделите самыми щедрыми дарами, даже богатством, и все равно он будет втайне тосковать по своим родным лесам, о коих, как Вы воображаете, он давно позабыл, и при первом же удобном случае добровольно бросит все, что вы ему дали, и с невыразимой радостью возвратится в вигвамы своих предков. Несколько лет тому назад добрый старый индеец, живший в доме X., оставил ему своего мальчика, внука девяти лет. Мистер X. великодушно учил его вместе со своими детьми, окружив отеческою заботой и вниманием из уважения к памяти старика, который был весьма достойным человеком. Он намеревался приспособить мальчика к хорошему ремеслу, но весною, когда вся семья отправилась в лес собирать кленовый сахар, тот внезапно исчез, и лишь спустя полтора года его благодетель узнал, что он добрался до деревни Лысого Орла, где пребывает и поныне. Что бы мы ни говорили об индейцах, об их низком физическом развитии, о недостатке пищи, они здоровы и крепки ничуть не меньше европейцев. Без храмов, без священников, без королей и без законов, они во многих отношениях выше нас, и в доказательство моей правоты я могу сказать, что они живут без забот, спят без тревог, понимают жизнь такой, какая она есть, сносят все ее тяготы с непревзойденным терпением и умирают, не сожалея о содеянном и не страшась того, что ждет их в лучшем мире. Какая философская система может преподать нам столько правил, необходимых для счастья? Они без всякого сомнения гораздо теснее связаны с Природою, чем мы, они — ее родные дети; обитатели лесов — неиспорченные потомки, а жители равнин — выродившиеся отпрыски, далекие, бесконечно далекие от ее простых законов, от ее первоначального замысла.
Посему решение принято. Я либо умру в своей попытке, либо добьюсь успеха; лучше погибнуть всем вместе в один роковой час, нежели терпеть наши ежедневные муки. Я не жду, что в селении мы будем наслаждаться ничем не нарушаемым счастием; оно не может быть нашим уделом, где бы мы ни жили; я не строю наше будущее процветание на золотых снах. Куда бы вы ни поселили людей, им всегда придется бороться с неблагоприятными обстоятельствами, порожденными природой, случайностями, свойствами человеческого организма, сменою времен года, с тем бесконечным сочетанием неудач, которое постоянно приводит нас к болезням, бедности и т. п. Кто знает, быть может, в новом положении произойдет какой-либо случай, из коего проистекут новые источники нашего будущего благополучия? Кто может быть столь самонадеян, чтобы предсказывать одно лишь добро? Кто может предвидеть все то зло, что устилает наш жизненный путь? В конце концов, я могу лишь думать о том, какую жертву я намереваюсь принести, что отсекаю от себя, какие перемены меня ждут. Простите мои повторения, мои безумные, мои пустые мысли, они проистекают от возбуждения ума и полноты сердца; еще раз возвращаясь к ним, я как бы облегчаю свое бремя и возвышаю дух свой; притом Вы читаете мое последнее письмо; я бы охотно сказал Вам все, но, право же, не знаю как. О, если бы в часы, в минуты моих горчайших мук я мог без слов внушить Вам те разнообразные мысли, которые теснятся у меня в мозгу, Вы имели бы все основания удивиться и усумниться в их возможности. Встретимся ли мы когда-либо вновь? И если да, то где? На диких берегах… Если мне суждено окончить мои дни там, я постараюсь их благоустроить и, быть может, найду место для еще нескольких семей, которые решат удалиться от ярости бури, чьи бушующие волны еще много лет будут биться о наши далеко протянувшиеся берега. Быть может, мне посчастливится снова занять свой дом, если его не сожгут до основания. Но каким я его увижу? Наполовину изуродованным, с явными следами запустения и разрушений, нанесенных войной. Однако сейчас я считаю, что все потеряно, и надолго прощаюсь с тем, что покидаю. Если я вновь обрету свою ферму, я приму ее как дар, как награду за свое поведение и силу духа. Не думайте, однако, что я стоик — никоим образом, напротив, я должен Вам признаться, что испытываю горчайшее сожаление, бросая дом, который я в какой-то мере построил собственными руками. Да, быть может, мне никогда не доведется вновь узреть поля, которые я расчистил, деревья, которые я посадил, луга, которые в дни моей юности являли собою дикую пустошь, а теперь моими трудами превращены в тучные пастбища и прелестные лужайки. Если в Европе привязанность к наследию отцов почитается достойной похвалы, то сколь более естественной, сколь более крепкой должна быть сия связь у нас: ведь мы, если мне позволено будет употребить такое выражение, сами основатели и делатели своих собственных ферм! Когда я вижу за столом моих цветущих детей, связанных узами горячей любви, в сердце моем разгораются бурные чувства, ощутить и описать которые может лишь муж и отец, попавший в мои обстоятельства. Быть может, мне часто придется видеть, как убитые горем дети и жена невольно вспоминают покой и достаток, в коих они жили под отеческим кровом. Быть может, мне придется видеть, что они нуждаются в хлебе, который я теперь оставляю здесь, — что они страдают от нищеты и болезней, которые становятся еще горше от воспоминаний о прежних днях изобилия и богатства. Быть может, мне будут со всех сторон досаждать непредвиденные невзгоды, коих я не смогу ни предотвратить, ни облегчить. Могу ли я холодно и бесчувственно рисовать в своем воображении такие картины? Судьба моя решена, но поверьте, что я принял свое решение лишь после жестокой борьбы всевозможных страстей — выгода, любовь к покою, обманутые надежды, несбывшиеся планы представали перед моим умственным взором, приводя меня в трепет. О боже! Почему я не отличаюсь спокойствием великодушной секты стоиков, почему мне не довелось причаститься возвышенных уроков, которые Аполлоний Халкидский преподал императору Антонину!{264} Тогда бы я смог увереннее бороться с бурными волнами и привести в безопасную гавань свой утлый челн, который я скоро нагружу всем самым драгоценным, чем я владею на земле; смог бы, прибыв на место, явить своим спутникам более яркий, достойный подражания пример и стать более надежным проводником по новым краям и новой жизненной стезе. Конечно, я знаю, к каким способам до сих пор прибегали, чтобы натравить на нас главные индейские племена. Однако ж они никогда не поднимали и не поднимут свой томагавк на людей, которые не причинили им никакого вреда. Без причины в них не пробуждаются страсти, лишь жажда мести способна подвигнуть их на кровопролитие, ибо они руководствуются побуждениями более высокими, чем европейские наемники, которые за шесть пенсов в день готовы проливать кровь любого народа на земле. Они не знают ничего о природе наших споров, не имеют понятия о революциях, подобных настоящей; гражданские распри между жителями поселка или членами одного племени никогда не упоминаются в их преданиях; многие из них отлично знают, что слишком долго были жертвами обмана и жестокости обеих партий и из-за нас безрассудно вооружались то друг против друга, то против наших белых врагов. Они считают, что мы родились на одной с ними земле, и хотя им не за что любить нас, стараются по каким-то своим соображениям не вмешиваться в наши распри. Я говорю о тех племенах, с которыми знаком лучше всего; несколько сот индейцев наихудшего сорта, породнившихся с еще более скверными белыми, теперь наняты Великобританией с целью совершать свои страшные набеги. В юности я под началом моего дяди торговал с индейцами племени… и торговал всегда честно и справедливо, о чем некоторые из них помнят до сих пор. К счастью, их селение изрядно удалено от опасного соседства белых. Прошлой весною я послал туда человека, который превосходно знает леса и говорит на их языке; он только что вернулся после нескольких недель отсутствия и принес мне — чем я был весьма польщен — вампум из тридцати пурпурных раковин в знак того, что их почтенный вождь предоставит нам половину своего вигвама на то время, покуда мы не построим свой. Он велел передать мне, что земли у них много и они не дорожат ею так, как белые; что мы можем сами ее засеять, а до сбора урожая он обеспечит нас мясом и зерном; что в водах… много рыбы и что его соплеменники, которым он рассказал о моих предложениях, не возражают против того, чтобы мы поселились у них. Я еще не поделился этой радостною вестью с женой и не знаю, как сие сделать; я боюсь, как бы она не отказалась следовать за мною и как бы внезапное предложение о переезде не подействовало на нее слишком сильно. Я льщу себя надеждою, что мне удастся ее уговорить, и меня мучает лишь ее привязанность к родным. Я охотно рассказал бы Вам, каким образом я собираюсь перевезти свою семью на столь далекое расстояние, но сие вряд ли будет для Вас понятно, ибо Вы не знакомы с географическим положением оной части страны. Достаточно сказать, что, проехав около двадцати трех милей сушей, я намерен покрыть остальной путь водой, а когда мы погрузимся в лодку, будет уже безразлично, проплывем ли мы двести или триста миль. Я предполагаю отправить всю нашу провизию, мебель и одежду моему тестю, который одобряет мой план, и оставить себе лишь самое необходимое, надеясь в будущем носить шкуры зверей, добытые на охоте. Чрезмерно обременив себя багажом, мы никогда не сможем добраться до вод… что составляет самую опасную и трудную часть пути, хотя и совсем ничтожную по расстоянию. Я намерен сказать своим неграм: «Во имя господа бога, будьте отныне свободны, мои славные ребята: я благодарен вам за прежнюю службу; считайте меня своим старым товарищем и другом, и если вы будете трезвы, трудолюбивы и бережливы, то непременно заработаете себе на достойную жизнь». Дабы соотечественники не подумали, будто я уехал с целью присоединиться к неприятелю, осаждающему наши границы, я напишу мистеру… письмо о нашем отъезде и о причинах, побудивших меня к оному. Человек, которого я посылал в селение К, тоже поедет с нами и будет во всех отношениях полезным спутником.
Итак, Вы можете заранее вообразить меня под кровлею вигвама; я так хорошо знаком с обычаями индейцев, что ничего дурного от них не ожидаю. Я полагаюсь на их гостеприимство больше, нежели на любые договоры, скрепленные подписями многих европейцев.
Вскоре по приезде я намерен выстроить себе вигвам такой же формы и размера, как остальные, чтобы ничем не отличаться пред ними и не давать повода для насмешек, хотя индейцы редко бывают подвержены подобным европейским глупостям. Я возведу его рядом с участком земли, который они обещают мне отвести, и постараюсь, чтобы мою жену, детей и меня самого приняли в их общину как можно ранее. Сделавшись таким образом настоящими жителями их селения, мы тотчас займем в их общине такое положение, в котором сможем возместить весь ущерб, понесенный нами вследствие гибели нашего прежнего общества. Согласно их обычаям мы также воспримем от них имена, под коими и будем впредь известны. Мои младшие дети научатся плавать и стрелять из лука, дабы приобрести таланты, которые поднимут их в глазах ровесников-индейцев, а мы со старшими будем охотиться вместе с их охотниками. Я всегда был метким стрелком, однако же опасаюсь, как бы младшие мои дети не поддались неуловимым чарам индейского воспитания и не приобрели таких склонностей, которые могут помешать им вернуться к родительским нравам и обычаям. У меня есть только один способ предотвратить сие зло — как можно больше занимать их работой в поле; я даже решил устроить так, чтобы от нее всецело зависело их ежедневное пропитание. Пока мы заняты обработкой земли, можно не опасаться, что кто-нибудь из нас станет дикарем — такое странное действие производил лишь охота и добытая ею пища. Простите мое сравнение — свиньи, которые рыщут по лесам и раз в неделю получают зерно, по-прежнему остаются домашними, но если их заставить питаться земляными орехами и собственной добычею, они быстро одичают и сделаются свирепыми. Что принадлежит до меня, то я могу по мере надобности пахать, сеять и охотиться, но, если мою жену лишить льна и шерсти, ей некуда будет приложить свои силы, и что она тогда станет делать? Подобно другим скво ей придется готовить нам нинчике и другие блюда из маиса, которые обыкновенно едят эти люди. Ей придется научиться печь в золе тыкву и кабачки, скоблить и коптить мясо дичи, добытой нами на охоте, ей придется с легкой душою усвоить нравы и обычаи соседок во всем, что касается до платья, поведения, манер и домашнего хозяйства. Конечно, если у нас достанет твердости бросить все наше имущество, уехать в такую даль и водиться с людьми настолько на нас непохожими, то сии необходимые уступки составят лишь второстепенную часть нашего предприятия. Перемена износившейся одежды будет не последнею заботой моей жены и дочери, но я надеюсь, что себялюбие заставит их изобрести взамен другую. Быть может, Вы не поверите, что в лесах имеются зеркала и краски всех цветов и что обитательницы оных стараются украсить свои тела и лица, надеть серебряные браслеты и заплести волосы не менее усердно, чем наши предки, пикты{265}, во времена римского владычества. Я не хочу, чтоб моя жена или дочь приняли обычаи дикарей; мы можем жить в мире и согласии с ними, не снисходя до всякого предмета, и я надеюсь, что вследствие повреждения торговли таких украшений теперь не носят. Моя жена отлично делает предохранительные прививки, она уже сделала их всем нашим детям и множеству соседей, которые рассеяны по здешним лесам на слишком дальнем расстоянии от всякой врачебной помощи. Если мы сможем убедить хотя бы одно семейство подвергнуться прививке и она окажется удачной, мы почувствуем себя счастливыми, насколько сие возможно в наших обстоятельствах, ибо жена моя поднимется в глазах соседей — ведь человека, полезного для общества, всегда уважают. Если нам посчастливится избавить хотя бы одно семейство от недуга, являющего собою бич для местных жителей, то я думаю, что в силу примера мы станем поистине необходимы, нас оценят и полюбят: а мы, разумеется, обязаны делать добро людям, которые с такою охотою предложили принять нас в свое сообщество, дать нам кров в своем селении, усыновить нас и даже дать нам свое благородное имя. Да ниспошлет нам бог успешное начало, и мы тогда сможем надеяться быть для них полезнее, чем даже миссионеры, посланные проповедовать им Евангелие, коего они неспособны понять.
Что принадлежит до религии, то наше богослужение не очень пострадает от переезда из цивилизованной страны в лесную глушь; оно не будет много проще того, которое мы исправляем здесь в течение многих лет; я же со всем возможным рвением удвою свои усилия и два раза в неделю стану напоминать домашним об их долге перед богом и человеком. Я буду читать и толковать им заповеди из Десятисловия{266} — моя обычная метода, коей я придерживаюсь со дня женитьбы.
Полдюжина акров на берегах… почву которых я хорошо знаю, принесут нам в изобилии все необходимое; избыток я почитаю необходимым отдавать тем индейцам, которых постигнет неудача на охоте, и я постараюсь убедить их возделывать немного более земли и не полагаться лишь на охотничью добычу. Дабы еще более поощрить их к землепашеству, я наделю каждые шесть семей ручною мельницей; я изготовил множество оных для бедных жителей наших дальних селений, ибо недостаток мельниц часто мешает им сеять зерно. Будучи плотником, я могу сам соорудить себе плуг и помочь многим индейцам; моего примера будет достаточно, дабы возбудить рвение в одних и наградить труд других. Трудности языка скоро будут преодолены; в своих вечерних беседах я постараюсь научить их вести торговлю своего селения таким способом, чтобы купцы, сия черная язва континента, не смели подойти к ним ближе определенного расстояния и совершали бы свои сделки в присутствии стариков. Я льщу себя надеждой, что свойственное им уважение к старшим и стыд могут помешать молодым охотникам нарушить сие правило. Мы скоро ознакомим с нашими планами сына… и я думаю, что любовь и привязанность, которые он питает к моей дочери, побудят его присоединиться к нам; из него получится прекрасный охотник; он молод, крепок и не уступит в проворстве самому отважному жителю селения. Если бы не сие счастливое обстоятельство, нам угрожала бы большая опасность, ибо при всем моем уважении к оным простым и безобидным людям, сильнейшие предрассудки заставят меня в ужасе отшатнуться при мысли о каком-либо кровном родстве с ними, что, без сомнения!, противно самой Природе, резко отделившей нас друг от друга столь многими неизгладимыми чертами. Захворав, мы воспользуемся их врачебными познаниями, прекрасно приспособленными к простым болезням, которым они подвержены. Так из аккуратных, добропорядочных, зажиточных фермеров, окруженных всеми удобствами, какие только может дать работа в поле и дома, мы превратимся в еще более простых людей, которые лишились всего, кроме надежды, пищи и платья, пригодных в лесу, и променяли большой деревянный дом на вигвам, а перины — на тростниковые подстилки и медвежьи шкуры. Здесь наши сны не нарушат ни страхи, ни дурные предчувствия; мир и душевный покой щедро вознаградят нас за все утраты. Ради сей благословенной награды мне ничего не жаль — слишком уж давно нам в ней было отказано. Чтобы обрести спокойствие, которого мы столь давно взыскуем, я с радостью дошел бы до самой Миссисипи. Порою мне кажется, что сердце мое устало биться; оно просит отдохновения, как просят его мои глаза, отяжелевшие от бесконечных бдений.
Таковы составные части моего плана; успех каждой из них я почитаю весьма вероятным, что вселяет в мое сердце надежду на успех всего предприятия. И все же меня не покидает тревога: я боюсь тех опасностей, коими грозит нам индейское воспитание; снова и снова я сравниваю его с воспитанием, которое дает человеку нынешний век, и вижу, что оба они равно чреваты злом. Разум подсказывает мне, что следует выбрать из двух зол наименьшее и признать в нем единственно доступное мне благо; я убеждаю себя, что усердие и труд послужат прекрасным средством противу первого зла, но в то же время понимаю, что ни труд, ни усердие, если они станут приносить нам лишь самое необходимое для жизни почти безо всякого избытка, не смогут обуздать наши помыслы с такою же силою, как в оные времена, когда мы возделывали ниву более пространную. Тогда мы имели избыток, который можно было продать за солидные деньги, и сия прибыль не только вознаграждала нас за прежние труды, но и привлекала к себе внимание работника, внушая ему надежду на будущее богатство. Дабы восполнить сей великий недостаток в побудительных причинах к труду и поставить перед моими детьми практическую цель для предотвращения роковых последствий такого безразличия, я буду вести точный счет всему собранному урожаю и регулярно наделять каждого из них его долею кредита, каковая будет выдана ему наличными по наступлении мира. Таким образом, работая как бы лишь ради собственного пропитания на чужой земле, они будут знать, что в один прекрасный день получат за свои труды сумму в виде наследства или дара, равную их заработку или даже оный превышающую. Ежегодные затраты на одежду, которую они получали бы дома и которой лишены будут там, я также занесу на их счет и оттого льщу себя надеждой, что они будут с большим удовольствием носить одеяло, плащ и мокасины. Внушая им, что охота и рыбная ловля всего лишь развлечение, я не позволю им почитать успехи в охотничьем искусстве необходимым и важным достоинством. Я намерен сказать им: «Вы будете охотиться и ловить рыбу лишь с целью показать вашим новым товарищам, что не уступаете им в сметливости и ловкости». Чему смогли бы они научиться в тех школах, кои сейчас имеются во внутренних частях нашей страны? На какие средства стал бы я содержать их там? Что сталось бы со мною, отправься я в свое путешествие без них? Нет, все будет иначе. Вместо вечных шумных разговоров, столь частых среди нас, вместо душераздирающих семейных сцен они увидят, что внутри и вне дома царит тишина: необыкновенное зрелище мира и согласия — первое, что поражает вас в селениях индейцев. Нет ничего приятнее и удивительнее для европейца, нежели покой и гармония, царящие в их племенах и в каждой семье и нарушаемые лишь проклятым зельем, которое торговцы дают им в обмен на меха. Пусть мои дети не будут знать, как пользоваться компасом, не выучат правил геометрии и латинский язык, зато они усвоят трезвость, ибо теперь запрещено продавать индейцам ром; они усвоят учтивость и скромность, коими столь примечательны молодые индейцы; они будут почитать труд главным достоинством, а охоту — второстепенным. Они будут готовиться к выполнению наших скромных сельских работ на благо нашей маленькой общины, чтобы потом, получив свою долю наследства, приложить силы на более обширном поприще. Постоянные тревоги не будут больше терзать их нежные умы; вечные страхи не будут превращать их в трусов; если в селении N. они приобретут некоторую грубость в обращении и наружности, кои сделают их смешными в глазах легкомысленных столичных жителей, они, надеюсь, твердо усвоят себе вкус к простоте, как нельзя более приличествующий землепашцам. Если я не могу дать им ни одной из тех профессий, кои иногда украшают и поддерживают наше общество, я покажу им, как рубить деревья, как сделать себе плуг и как с помощью немногих инструментов изготовить все необходимые приспособления для работы в доме и в поле. Если они впоследствии вынуждены будут признаться, что не принадлежат ни к какой определенной церкви, я найду себе утешение, зная, что преподал им то изначальное простое вероисповедание, которое составляет фундамент всех остальных. Если они не убоятся бога согласно догматам какой бы то ни было школы, то научатся почитать его на обширной основе Природы. Высшее Существо не обитает в каких-то особых церквах или общинах, оно есть Великий Маниту{267} равно и лесов и долин; даже во тьме глухого леса его справедливость можно постичь и почувствовать так же, как в самых пышных храмах. У нас, как Вам известно, каждое вероисповедание имеет свой особый политический оттенок; здесь оно стремится лишь внушить благодарность и истину; их нежные умы увидят в Высшем Существе Отца всех людей, который требует от нас лишь того, чтобы мы способствовали счастию друг друга. Мы будем говорить вместе с ними: «Отче наш, да будет воля твоя и на земле, как на великих небесах».
Быть может, мое воображение слишком сильно преукрасило сию далекую цель; но, как мне кажется, она основана на столь немногочисленных и простых началах, что путь к ней, вероятно, менее чреват неблагоприятными случайностями, нежели осуществление планов более сложных. Сии бессловесные мысли, которые я здесь точно повторяю, порой заводят меня очень далеко, и я теряюсь в предчувствии различных обстоятельств, сопровождающих задуманную мной метаморфозу. Без сомнения, возникнет много непредвиденных происшествий. Увы! В пылу родительской тревоги мне легче, лежа в постели, составить теорию своего будущего поведения, нежели осуществить свои планы на практике. Очутившись, однако, вдали большого общества, к коему мы ныне принадлежим, мы сблизимся теснее, и у нас будет меньше причин для зависти и раздоров. Коль скоро я не прочу моих сыновей ни в священники, ни в юристы, я желаю, чтобы они обрабатывали землю, я не жду от них литературных талантов и молю небо, чтобы они в один прекрасный день стали всего лишь людьми, сведущими в землепашестве, ибо благодаря сей науке наш континент процвел быстрее всякого другого. Даже если бы нам не грозила опасность и они продолжали расти на нашей ферме, старшим двум из них скоро пришлось бы взять в руки мушкет и познать в сей новой школе все пороки, столь распространенные в армиях. Великий Боже! Закрой мне навеки глаза, но избавь от зрелища такой беды! Пусть уж они лучше станут жителями лесов.
Итак, в селении N., в лоне мира, коим оно наслаждается с тех пор, как я его знаю, среди добрых гостеприимных людей, чуждых нашим политическим раздорам и не ведающих своих, на берегах прекрасной реки, в глуши лесов, изобилующих дичью, наше маленькое общество в полном согласии с тем сообществом, которое нас приняло и коего частью мы станем, отдохнет, я надеюсь, ото всех тягот, ото всех дурных предчувствий, от наших нынешних страхов и бесконечных бдений. Пи единое слово о политике не омрачит нашу простую беседу: утомленные охотою или трудами в поле, мы будем спать на своих подстилках, не ведая мучительной нужды и научившись обходиться без излишеств; у нас будет всего две просьбы к Высшему Существу: чтобы он оросил плодотворным дождем наши скромные посевы и возвратил мир нашей несчастной стране. Сие составит единственное содержание наших еженощных молитв и ежедневных сетований, и если труд, бережливость, усердие и согласие людей могут быть для него приятным даром, мы непременно получим его отеческое благословение. Там я буду созерцать Природу во всей ее дикости и изобилии; я буду тщательно изучать ту разновидность общества, о коей ныне имею лишь самое смутное понятие; я постараюсь достойно занимать то место, которое позволит мне наслаждаться немногими, но вполне достаточными благами, им даруемыми. Уединенный и одинокий образ жизни, который я вел в юности, должен подготовить меня к сему испытанию, я не первый делаю такую попытку; европейцы, правда, не возили с собой в глушь многочисленные семьи, они отправлялись туда лишь с целью вести наблюдения, я же ищу убежища от бедствий войны. Они отправлялись туда для того, чтобы изучать обычаи аборигенов, я — чтобы принять их, каковы бы они ни были; они отправлялись туда как гости или как путешественники, я — как временный житель, как сотоварищ по охоте и труду, исполненный решимости построить систему счастия, которая окажется соответствующей моему будущему положению и послужит достаточною наградой за все мои прежние тяготы и невзгоды. Я всегда находил такое счастье дома и равным образом надеюсь найти его под скромной крышей вигвама.
О, Отец Природы! Если ты соблаговолишь распространить свою всемогущую отеческую заботу на все существа, обитающие на бесчисленных разнообразных планетах, заселенных твоею творческой силой, если ты в бесконечном достоинстве своем не погнушаешься бросить взгляд на нас, жалких смертных, если мое будущее благополучие не противоречит необходимым следствиям тайных причин, назначенных тобою, прими мольбы человека, коему ты в доброте своей дал жену и потомство; будь к нам милосерден, избавь нас от яростной схватки сожалений, желаний и других естественных страстей, направь стопы наши по сим неведомым путям и благослови наш будущий образ жизни. Если мы руководствуемся благими намерениями, значит, нас ведет твоя воля; ты знаешь, господи, что мы не замышляем ни зла, ни обмана, ни мести. Укрепи меня в моем предприятии, чтобы у меня достало сил спокойно и мирно провести сквозь все тяжкие испытания молодую семью, которую ты мне даровал. Внуши мне такие цели и правила поведения, какие будут всего угоднее тебе. Сохрани, о боже, сохрани подругу души моей, самый бесценный дар твой, вдохни в нее смелость и силу, дабы свершила она сие опасное странствие. Благослови детей нашей любви, кровь сердца нашего, дай им твою божественную помощь, вдохни в их нежные умы любовь и добродетель, которая одна лишь может служить основой их поведения в сем мире и счастия в лоне твоем. Восстанови мир и согласие в нашей несчастной многострадальной стране, утишь яростную бурю, которая так долго ее опустошает. Соизволь, молю тебя, Отец Природы, чтобы наши исконные добродетели и усердие не пропали даром и чтоб в награду за наши тяжкие труды на этой новой земле мы вновь обрели прежний покой и смогли заселить ее грядущими поколениями, кои вечно станут благодарить тебя за изобилие, которым ты их наделил.
Откровенность сего письма должна совершенно уверить Вас в моем уважении и дружбе, в коих, смею надеяться, Вы никогда еще не усомнились. Как члены одного сообщества, мы связаны взаимными узами расположения и старого знакомства, и Вы, конечно, не можете не соболезновать моим невзгодам, не можете не сетовать со мною на то физическое и моральное зло, которое нас всех обременяет. Когда я взираю на то, что творится с нашей родной страной, выпавший мне жребий кажется не столь уж тяжелым.