В каком бы свете ни рассматривал сию процветающую провинцию путешественник из Европы, глаза его и ум равно испытывают наслаждение, ибо во всех ее частях царит счастие, покоящееся на самой широкой основе. Мудрость Ликурга и Солона никогда не могла дать человеку даже половину тех благословенных даров или непрерывного процветания, какими ныне обладают жители Пенсильвании, а имя Пенна, сего простого, но прославленного гражданина, делает английскому народу более чести, нежели имена многих его королей.
С целью убедить Вас, что в предыдущих моих письмах я не расточал незаслуженной хвалы нашему достославному правительству и что здешний климат благоприятствует наукам и искусствам более, нежели климат любой другой американской провинции, и, согласно Вашему желанию, приглашаю Вас вместе со мною нанести визит мистеру Джону Бертраму, первому ботанику сего нового полушария, ставшему таковым в силу своей природной склонности. Именно этому простому человеку Америка обязана множеством полезных открытий и знакомством со многими новыми растениями. Я был весьма расположен к нему благодаря обширной переписке, которую, как мне известно, он вел с наиболее выдающимися шотландскими и французскими ботаниками; я знал также, что его почтила своими письмами королева Швеции Ульрика{253}.
Дом его мал, но вполне благоустроен; он сразу бросается в глаза одною особенностью, отличающей его от соседних домов, а именно тем, что посередине его имеется невысокая башня, которая не только придает ему прочность, но служит также удобным местом для лестницы. В расположении всех полей, изгородей и деревьев заметны отменная правильность и порядок, каковые в сельских делах всегда свидетельствуют о процветании.
У дверей меня встретила одетая необыкновенно просто и опрятно женщина, которая без всяких любезностей и церемоний доброжелательно спросила меня, кого я хочу видеть. «Я был бы рад увидеть мистера Бертрама», — отвечал я. «Если вы войдете и присядете, я пошлю за ним». — «Нет, — сказал я, — я лучше доставлю себе удовольствие пройтись по его ферме; я легко найду его по вашим указаниям». Спустя короткое время я увидел реку Скулкилл, которая вилась среди прелестных лугов, и вскоре взор мой остановился на недавно сооруженной запруде, которая, казалось, основательно преградила течение. Пройдя значительное расстояние по ее гребню, я наконец добрался до места, где работали десять человек. Я спросил, не знают ли они, где мистер Бертрам. Взглянув на меня, пожилой мужчина в широких штанах и кожаном фартуке сказал: «Меня зовут Бертрамом, вы желаете меня видеть?» — «Сэр, я приехал побеседовать с вами, если вы можете прервать свою работу». — «С легкостью, — отвечал он, — я не столько работаю, сколько даю распоряжения и советы». Мы направились к дому, где он попросил меня подождать, покуда он переоденется в чистое платье, после чего воротился и сел со мною рядом. «Слава о ваших познаниях в американской ботанике и вашем гостеприимстве заставили меня нанести вам визит, который вы, надеюсь, не сочтете докучным; я желал бы пробыть несколько часов в вашем саду», — сказал я. «То, что вы называете моей ботанической славой, дает мне одно величайшее преимущество — удовольствие от визитов друзей и чужеземцев; однако нашу прогулку по саду придется пока отложить, ибо колокол звонит к обеду». Мы вошли в большую залу, где находился длинный стол, уставленный едой; в дальней его части размещались негры, затем работники, домашние и я; а во главе стола восседал почтенный отец семейства с женою. Все склонили головы и произнесли молитву, совершенно лишенную унылого ханжества и напыщенности. «После роскоши наших городов, — заметил хозяин, — сия простая трапеза может показаться вам чрезмерно постной». — «Ни в коем случае, мистер Бертрам, сей скромный сельский обед доказывает, что вы принимаете меня как друга и старого знакомого». — «Я рад, ибо вы здесь желанный гость. Я не привык церемониться; к тому же наше общество совершенно не знает так называемых учтивых выражений. Мы обращаемся с чужими, как со своими. Вчера я получил из Пенсильвании письмо, из коего узнал, что вы русский; какие же причины могли побудить вас покинуть родную страну и поехать в такую даль в поисках знаний или наслаждений? Полагая, что в нашей молодой провинции есть что-либо достойное внимания, вы делаете ей большой комплимент». — «Я был с лихвою вознагражден за путешествие. Я смотрю на нынешних американцев как на семя будущих народов, которые заполнят собою сей бескрайний континент; русских можно в некоторых отношениях сравнить с вами; мы тоже молодой народ, то есть я хочу сказать, молодой в науках, искусствах и усовершенствованиях. Кто знает, какие революции могут в один прекрасный день породить Россия и Америка; мы, быть может, более близкие соседи, чем сами думаем. Я с особенным вниманием рассматриваю все ваши города, я изучаю их местоположение и полицию, которою многие из них уже прославились. Хотя день их основания не так далек от сегодняшнего и еще совершенно свеж в памяти, их происхождение поставит пред потомством загадки, подобные тем, какие приходится ныне разгадывать нам, чтобы определить, когда были заложены древние города, которые время уже отчасти разрушило. Ваши новые здания, новые улицы приводят мне на ум Помпею, где я побывал несколько лет назад; я внимательно рассматривал там все, особливо дорожки, ведущие вдоль домов. Они, казалось, сильно истерты великим множеством людей, которые когда-то но ним ходили. Но как давно это было; ни их строителей, ни владельцев уж нет, и ничего неизвестно!» — «Да вы великий путешественник для человека вашего возраста». — «Сэр, чтобы пересечь большое пространство, каждому достанет и нескольких лет, но чтобы собирать урожаи, подобные вашим, требуются выдающиеся познания. Скажите, мистер Бертрам, для чего вы сооружаете сии запруды, с какою целью тратится столько трудов и средств?» — «Брат Иван, еще ни одна отрасль промышленности не была выгоднее для какой-либо страны или для землевладельцев; река Скулкилл своими извилинами некогда покрывала обширные земли, хотя воды ее были мелки даже во время самых сильных приливов; и хотя некоторые участки всегда оставались сухими, вся территория являла взору не что иное, как гнилое болото, непригодное ни для пахоты, ни для косьбы. Владельцы сих земель теперь объединились; мы ежегодно выплачиваем казначею компании определенную сумму, которая в совокупности превышает убытки, обыкновенно причиняемые наводнениями и мускусною крысой. Благодаря такой удачной выдумке много тысяч акров луговых угодий было спасено от реки Скулкилл, которая ныне так обогащает и украшает окрестности нашего города. Наши братья из Салема, что в Нью-Джерси, довели искусство сооружения запруд до еще более высокой степени совершенства». — «Да, это поистине удачная выдумка; она делает большую честь заинтересованным сторонам и свидетельствует о проницательности и настойчивости, которые весьма похвальны; когда бы жители Виргинии последовали вашему примеру, состояние их сельского хозяйства сделалось бы много приятнее. Я не слыхал о подобных объединениях в других частях континента, отчего Пенсильвания представляется мне королевой, безраздельно правящею сими прекрасными провинциями. Скажите, сэр, каковы были ваши затраты, прежде чем вам удалось сделать сии земли пригодными для косьбы?» — «Затраты весьма значительны, особливо когда требуется расчищать земли, засыпать ручьи и рубить деревья и кустарники. Но сии заливные луга так великолепны и трава для откорма скота так сочна, что урожай трех лег окупает все расходы». — «Счастлива страна, которую Природа одарила такими сокровищами, сокровищами более ценными, чем копи, — заметил я, — если все земли в вашей прекрасной провинции возделываются так же, неудивительно, что она славится процветанием, а ее жители трудолюбием».
К сему времени работники окончили обед и удалились в полном молчании и с достоинством, которое мне очень понравилось. Вскоре мне показалось, будто издалека до меня доносится какая-то музыка. «Ваша трапеза была простой и пасторальной, мистер Бертрам, но то, что я слышу сейчас, десерт поистине королевский. Что это такое?» — «Не тревожься, друг Иван, мы всегда так встречаем гостей». Преисполненный любопытства, я пошел в ту сторону, откуда слышались звуки, и обнаружил, что их издают под действием ветра струны эоловой арфы, инструмента, коего я никогда прежде не видел. После обеда мы с хозяином распили бутылку доброй мадеры, не утруждая себя тостами, пожеланиями здоровья и изъявлениями чувств, после чего отправились в его кабинет.
Не успел я туда войти, как тотчас заметил герб в золоченой раме с именем Джона Бертрама. Столь неожиданное зрелище чрезвычайно меня удивило, и я невольно спросил: «Разве Общество друзей гордится подобными геральдическими эмблемами, которые иногда служат знаками различия семейств, а еще чаще предметом гордыни и пустой похвальбы?» — «Вам следует знать, — отвечал он, — что отец мой был французом{254}; он привез с собою сию картину; я сохраняю ее как предмет фамильной мебели и как память об его приезде в Америку». Из кабинета мы вышли в сад, в коем я увидел множество любопытных растений и кустарников; некоторые из них росли в теплице, над дверью коей были написаны следующие строки:
«Тот, кто Природу чтит{255} и Бога видит в ней,
Не мнений раб, а царь среди людей».
Хозяин сообщил мне, что часто сопровождал генерала Буке в Питсбург{256}, где собрал гербарий, что он сделал полезные коллекции в Виргинии и что по приказу английского некого короля совершил экспедицию в обе Флориды.
Наши прогулки и наблюдения заняли столько времени, что солнце уже почти садилось, когда я подумал о возвращении в Филадельфию; я пожалел, что день был с голь короток, ибо уже очень давно не проводил время с такой пользой. Я хотел остаться, но, будучи совершенно чужим человеком, сомневался, не покажется ли это неприличным. Зная, однако, что я в гостях у людей, менее всех на свете приверженных к церемониям, я без обиняков сказал мистеру Бертраму об испытанном мною удовольствии и о моем желании остаться у него на несколько дней. «Я рад вам, как родному сыну, вы вовсе не чужой мне; ваше стремление к знаниям и то, что вы иностранец, дает вам право почитать мой дом своим до тех пор, пока вам заблагорассудится; используйте свое время с совершеннейшею свободой, а я буду поступать так же». Я с благодарностию принял сие любезное приглашение.
Мы отправились осматривать его любимую запруду; он объяснил мне, каким принципам и методам он следовал при ее возведении, и мы прошлись по землям, которые уже были осушены. Казалось, Природа истощила весь запас своих драгоценных даров на сии прекрасные луга; он заставил меня сосчитать поразительное число коров и лошадей, пасшихся на твердой почве, которая всего несколько лет назад была еще покрыта водою. Оттуда мы спустились по полям, где прямоугольные изгороди, аккуратно собранные в кучи каменья и цветущий клевер свидетельствовали о превосходном ведении хозяйства и неусыпном к нему внимании. Как раз в это время коровы мистера Бертрама возвращались домой; широкогрудые, коротконогие, они с трудом несли свои разбухшие, налитые молоком сосцы, нетерпеливо ожидая, когда их освободят от тяготящего их избытка. Далее он показал мне свой фруктовый сад, первоначально посаженный на бесплодной песчаной почве, но давно уже превращенный в один из самых цветущих уголков в округе.
«Сие, — сказал он, — всецело мое собственное изобретение; несколько лет назад я приобрел право пользования ручейком, протекающим в полутора милях отсюда; затратив значительные средства, я отвел его в сей резервуар; туда я бросаю старое лыко, золу, конский навоз и т. п. и два раза в неделю выпускаю из него насыщенную всем этим воду; осенью я регулярно посыпаю землю старым сеном, соломой и всяким негодным кормом, какой найдется у меня в амбаре. Благодаря столь простым способам я из года в год накашиваю с акра по 5300 бушелей превосходного сена, хотя несколько лет назад здесь не росло ничего, кроме лапчатки». — «Сэр, это поистине чудо земледелия; счастлива страна, которую возделывает сообщество людей, чьи склонности и вкусы побуждают их к полезным делам». — «Подобные вещи делаю не я один, — сказал он, — везде, где есть вода, ее используют для этой важной цели; везде, где фермер может орошать свои поля, верной наградой за его труды будет богатый урожай, наилучшее сено и прекрасная отава. Вырыв канавы на лугах, я значительно обогатил земли на горных склонах, а те поля, которые я намерен на несколько лет оставить под паром, я постоянно засеваю красным клевером, более всего улучшающим наши почвы. Спустя три года они превращаются в тучные пастбища; когда же я хочу вспахать поля с клевером, я покрываю их толстым слоем ила, который в течение трех или четырех лет подвергался воздействию нашей суровой зимы. По сей причине я обыкновенно собираю от 28 до 36 бушелей пшеницы с акра; лен, овес и маис дают такой же урожай. Можете ли вы сказать мне, применяют ли в России ту же методу в земледелии?» — «Нет, сэр, в окрестностях наших городов, конечно, имеются просвещенные фермеры, которые старательно ведут свое хозяйство, но если бы можно было возделать поля всей Российской империи так же, как поля Пенсильвании, наш народ стал бы слишком многочисленным, слишком счастливым и слишком сильным. Наши земли распределены столь неравномерно и у нас так мало фермеров, владеющих той землею, которую они возделывают, что они не могут заниматься хозяйством с таким же рвением, как вы, ибо вы получили землю, так сказать, от Хозяина Природы, свободно и беспрепятственно. О Америка! — воскликнул я, — ты еще не постигла всей меры твоего счастия; благодаря твоему государственному устройству твое население и твоя мощь должны увеличиться до такой степени, о какой не помышляет Европа!» — «Задолго до того, как сие случится, — отвечал мой хозяин, — мы будем покоиться в земле; напрасно смертные строят честолюбивые планы; страна наша, без сомнения, колыбель многочисленных грядущих поколений; Старый Свет устал от своих жителей, им приходится бежать сюда от тирании великих мира сего. Но не думайте, что со временем великие мира сего тоже приедут в Америку, ибо беда все?: обществ состоит в том, что в каждом находятся свои великие люди, свои великие правители или великие тираны». — «Сударь, — отвечал я, — тирания никогда не сможет утвердиться в вашей стране; землею владеет слишком большое число граждан; нищета — вот причина рабства в Европе». — «Друг Иван, сколько я понимаю, вы знакомы с латынью и потому прочитайте любезное письмо, которое несколько лет назад прислала мне королева Швеции Ульрика. Добрая женщина! Мне кажется очень странным, что, находясь в своем стокгольмском дворце, она могла вспомнить о бедном Джоне Бертраме, живущем на берегу реки Скулкилл». — «Не вижу в сем ничего странного, сэр; вы — первый человек, прославивший Америку; в то же время вполне естественно предположить, что на столь обширном континенте произрастает множество любопытных деревьев и растений, так что немудрено, если королева, которая стремится к полезным знаниям, порою спускается с трона и совершает прогулку по садам Линнея»{257}. — «Да, указаниям сего ученого мужа обязан я методе, позволившей мне приобрести познания, которыми я ныне обладаю, — сказал мистер Бертрам, — ботаника — столь обширная наука, что начинающему никак не обойтись без наставлений». — «Скажите, мистер Бертрам, когда вами впервые овладело желание изучать ботанику; прошли ли вы курс сей науки в Филадельфии?» — «Я никогда не учился ничему, кроме грамоты, сия маленькая ферма — единственное наследие, которое оставил мне отец; вначале я находился в весьма стесненных обстоятельствах из-за долгов и недостатка луговых угодий; жена не принесла мне в приданое денег, все ее богатство составлял добрый нрав и умение вести домашнее хозяйство. Я едва могу вспомнить свои первые шаги в изучении ботаники, они кажутся мне теперь каким-то сном, но вы можете верить моему рассказу, хотя некоторые из наших друзей над ним смеялись». — «Я не принадлежу к тем людям, которые видят смешное в искренности и честности, мистер Бертрам». — «В таком случае я расскажу вам следующее: однажды я шел за плугом (ибо, как вы видите, я всего лишь пахарь) и, притомившись, сел отдохнуть в тени дерева. Взор мой упал на маргаритку; я машинально сорвал ее, стал рассматривать с большим любопытством, нежели то, которое обыкновенно свойственно фермерам, и заметил в ней множество элементов, из коих одни были расположены вертикально, а другие горизонтально. Не стыдно ли, сказал мне мой разум или то, что вдохновляет разум, не стыдно ли то, что ты столько лет обрабатывал землю и уничтожил столько цветов и растений, не имея понятия об их строении и использовании! Сие откровение, казалось, внезапно пробудило мое любопытство, ибо подобные мысли были мне непривычны. Я воротился к своей упряжке, но новое желание меня не покидало; я поделился им с женою, которая принялась настойчиво отговаривать меня от моего нового плана, ибо, сказала она, я не довольно богат, дабы посвящать много времени ученью и трудам, которые могут лишить меня даже малой части того, что составляет единственное достояние американского фермера. Однако ее разумное предупреждение меня не обескуражило; я думал о моем плане непрестанно: за ужином, в постели и везде, куда б я ни отправился. Наконец я не мог более противиться сему побуждению и на четвертый день следующей недели нанял работника пахать вместо меня и поехал в Филадельфию. Не зная, какую книгу спросить, я чистосердечно признался книгопродавцу в своих намерениях, и он дал мне книгу, по его мнению, наиболее подходящую, и латинскую грамматику в придачу. Затем я обратился к живущему по соседству учителю, который за три месяца преподал мне начатки латыни, достаточные, чтобы понимать Линнея, книгу коего я купил позже. Далее я начал изучать растения у себя на ферме; вскоре я знал уже все овощи, растущие по соседству, после чего поехал в Мэриленд, где остановился у «Друзей»; по мере расширения моих знаний я продвигался все дальше и дальше и, посвятив несколько лет систематическим занятиям, приобрел порядочные сведения о каждом растении и дереве, какие можно найти на нашем континенте. Со временем ко мне стали обращаться из стран Старого Света, куда я ежегодно посылал много коллекций. Теперь, располагая достатком, я более не тружусь и никогда не бываю так счастлив, как встречаясь и беседуя с друзьями. Если среди множества знакомых мне здесь кустарников и растений найдутся такие, которые вы захотите послать в свое отечество, я охотно раздобуду образцы и презентую их вам вкупе с наставлениями, какие могут понадобиться».
Так я провел несколько дней в покое, полезных занятиях и удовольствиях; во всех работах на ферме, а также во взаимных отношениях между хозяином и младшими членами его семьи я наблюдал величайшую непринужденность и благопристойность; все, что здесь говорили, произносилось не как приказ, а лишь как простое пожелание. Даже негры, казалось, отличались такими приличными манерами и скромностью, коих мне дотоле не приходилось наблюдать. «Мистер Бертрам, каким образом вы так прекрасно управляете вашими рабами, что они выполняют свою работу с бодростию белых?» — спросил я. «Хотя наши ложные предрассудки и мнения некогда заставляли нас почитать их пригодными только для рабства, хотя старинные обычаи, к несчастью, научили нас держать их в неволе, в последнее время, вследствие увещаний многих «Братьев» и хороших книг, опубликованных по сему предмету, наше общество обращается с ними совершенно иначе. У нас они теперь свободны. Тем, кого вы видите за моим столом, я плачу восемнадцать фунтов в год, не считая пищи и одежды и всех остальных привилегий, коими пользуются белые. Наше общество теперь обходится с неграми как с товарищами наших трудов; и благодаря такому устройству, а также благодаря образованию, которое мы им дали, они стали совершенно другими людьми. Я убедился, что те, кого я допускаю к своему столу, добрые, надежные, добродетельные люди; когда они поступают так, как, по нашему мнению, поступать не должно, мы их увольняем, и это единственное наказание, коему они у нас подвергаются. Другие христианские общины все еще держат их в рабстве и не внушают им никаких религиозных правил; так что же, кроме страха, побудит их хорошо вести себя? Я признаю, что в наших первых поселениях мы использовали их как рабов; но, убедившись, что хороший пример, добрый совет и религиозные правила могут внушить им послушание и воздержанность, мы отказались от методы, столь противной христианской вере. Мы дали им свободу, однако лишь немногие покинули своих прежних хозяев. Женщины воспитывают детей в наших семьях, и нас объединяет взаимная привязанность. Я обучил моих негров грамоте; они любят бога и страшатся его гнева. Самый старший из них ведет мои дела в Филадельфии с тщанием, от коего он еще ни разу не отступал. Они всегда посещают наши собрания; они делят с нами здоровье и недуги, детство и старость, а также все блага, которые предоставляет наше общество. Таковы способы, к коим мы прибегаем, освобождая их от прежнего рабства и невежества. Быть может, вы удивились, увидев их за моим столом; но когда их возвысили до положения людей, они неизбежно прониклись духом соревнования, без коего мы сами впали бы в ничтожество и распутство». — «Мистер Бертрам, сие — самое разумное обращение с неграми, о каком я когда-либо слышал; как счастлива была бы Америка, если бы последователи других христианских вероучений усвоили такие же понятия и следовали тем же достойным восхищения правилам. Большое число людей было бы избавлено от тяжких оков, под бременем коих они стенают. Теперь уже, побывав у вас, я не смогу более проводить время в южных провинциях. Обращение с рабами, негодная пища, непосильный труд являют собою зрелище, коего вынести я не в силах». — «Я рад, что вижу в вас столько сострадания; а есть ли рабы в вашей стране?» — «К несчастью, да, но это скорее крепостные, нежели невольники; они привязаны к земле, на которой живут; сие — остатки древних варварских обычаев, установленных во времена величайшего невежества и грубости нравов, но сохраняемые вопреки постоянным слезам гуманности, громким призывам разума и требованиям религии. Гордость великих мира сего вкупе с алчностью помещиков заставляют их почитать крепостных необходимым орудием сельского хозяйства, словно свободные люди не способны обрабатывать землю». — «Неужто это так, друг Иван? Быть бедным, быть несчастным, быть рабом поистине тяжко; в таких обстоятельствах и жизнь не в радость. Боюсь, что под властию столь неразумного правительства страна никогда не достигнет процветания». — «Я вполне разделяю ваше мнение, мистер Бертрам, хотя и льщу себя надеждой, что еще до конца нынешнего царствования, прославившего себя столь многими здравыми политическими преобразованиями, произойдет сие спасительное, сие необходимое освобождение, которое заставит всю Российскую империю проливать слезы благодарности». — «Давно ли вы находитесь в нашей стране?» — «Четыре года, сэр». — «Вы говорите по-английски почти как местный уроженец; как трудно путешественнику изучать разные языки, отказываться от предрассудков своей родины и приноравливаться к обычаям людей, среди которых он пожелает жить».
Так я провел время с просвещенным ботаником, с достойным гражданином, соединившим в себе сельскую простоту обхождения с полезнейшею ученостью. Визит мой был заполнен разнообразными и продолжительными беседами. Я сопровождал его в поле, в амбар, На запруду, в сад, в его кабинет и, наконец, на собрание Общества в следующее воскресенье. Оно происходило в городе Честер, куда все семейство поехало в двух фургонах, а мы с мистером Бертрамом верхами. Когда я вошел в дом, где собрались «Друзья», числом, наверное, около двухсот, я, повинуясь старинной привычке, снял шляпу, однако вскоре опомнился и, надев ее снова, уселся на край скамьи. Молитвенный дом являл собою прямоугольное строение, лишенное всяких украшений; белые стены, удобные сиденья, большая печь, в холодную погоду обогревающая весь дом, — вот все, что привлекло мое внимание. В зале не было ни купели, ни алтаря, ни дарохранительницы, ни органа; это просто большая комната, где по воскресеньям собираются сии добрые люди. Воцарилась полная тишина; в продолжение получаса все сидели, склонив головы, и, казалось, были погружены в глубокое раздумье. Потом поднялась женщина — член Общества — и с подкупающею скромностью объявила, что святой дух внушил ей необходимость побеседовать с собравшимися на избранную тему. Речь ее была совершенно логична и напоминала полезный нравоучительный трактат; она излагала свои рассуждения, избегая напыщенного слога теологов и не выставляя напоказ своей учености. То ли она была великою мастерицей произносить публичные речи, то ли тщательно к сей речи подготовилась, что, впрочем, мало вероятно, ибо среди лиц ее вероисповедания принято говорить лишь то, что диктует им непосредственное побуждение; то ли, наконец, Великий Дух Мира, к покровительству и влиянию коего все они пришли сюда взывать, одушевил ее высокой добродетелью. Речь ее длилась три четверти часа. Я не заметил ни одного лица, не обращенного к ней; мне никогда еще не случалось видеть прихожан, которые с таким вниманием слушали бы публичную речь. Я не заметил никаких противоестественных телодвижений, никаких лицемерных мин или притворных выкриков; все было естественным и оттого приятным; более того, я должен сказать Вам, что женщина была очень красива, хотя и старше сорока. Когда она кончила речь, все еще четверть часа предавались своим прежним размышлениям, после чего с общего согласия встали, немного побеседовали и разошлись.
Как просты их заповеди, как безыскусна вера, как мало церемоний совершают они в течение своей жизни! После смерти братство предает их земле без всякой помпы, без молитв, полагая, что слишком поздно изменять вечные предначертания господни, и, как Вы знаете, без памятников и могильных камней. И так, прожив свою жизнь под властию снисходительнейшего правительства, руководствуясь снисходительнейшим вероучением, они умирают так же мирно, как и те, кто, восприняв высоко парную религию, дают всевозможные торжественны в обеты, разделяют мудреные доктрины и наслаждаются благами, которые дарует господствующая церковь. Сии добрые люди довольствуются тем, что следуют заповедям Иисуса Христа в той простой форме, в какой они были возглашены; трудно придумать более счастливое установление для пользы человечества. Оно кажется совершенно свободным от той мишуры и политических примесей, которыми каждая страна и каждое государство стараются по своему разумению украсить веру.
У дверей сего молитвенного дома несколько окрестных почтенных фермеров пригласили меня погостить у них несколько дней. Прием, оказанный мне в их домах, был столь радушен, что я не заметил, как провел у них два месяца, и должен сказать Вам, что это были золотые дни моей зрелости. Я всегда буду хранить благодарность за бесчисленные одолжения, которыми они меня осыпали; рекомендательному же письму, которым Вы меня снабдили, я обязан тем обширным знакомством, какое я теперь имею в Пенсильвании. Должное изъявление моей благодарности я отложу до того дня, когда мы снова с Вами увидимся. А до того времени я, быть может, сумею развлечь Вас более занятными рассказами, нежели те, что содержатся в сем письме. Будьте здоровы.