ЧТО ТАКОЕ АМЕРИКАНЕЦ?

Ах, как желал бы я проникнуть в мысли и чувства просвещенного англичанина, которые волнуют сердце его и оживляют ум, когда он впервые ступает на Американский континент. Он должен испытывать величайшую радость от того, что ему посчастливилось на своем веку застать сию прекрасную землю уже открытою и заселенною; он должен непременно ощутить прилив национальной гордости, глядя на ряд поселений, украшающих пространные берега оного, и воскликнуть в душе: «Сие чудо сотворили мои соотчичи, когда, сотрясаемые междоусобицей, они в волнении и тревоге бежали сюда, чтобы спастись от бед и лишений. Они привезли с собою дух нашего народа, коему особливо обязаны своею свободою и своим состоянием». Здесь он наблюдает, как природное усердие англичан находит себе новые приложения; здесь видит в зародыше все искусства, науки и изобретения, которые процветают в Европе. Его взору предстают прекрасные города, изрядные селения, тучные нивы: огромная страна с порядочными домами, хорошими дорогами, садами, лугами и мостами выросла там, где еще сто лет назад все было дикость, лес и чаща! Какую чреду приятных мыслей должно пробуждать сие великолепное зрелище, которое не может не радовать всякого достойного гражданина! Трудно только найти верный способ обозрения столь обширной картины. Европеец приехал на новый континент: ему предлагается лицезреть новейшее общество, подобного коему он никогда доселе не видывал. Оно не состоит из господ, которые владеют всем, и людского стада, которое не владеет ничем, как в Европе. Здесь нет аристократических фамилий, нет ни придворных, ни королей, ни епископов, ист владычества церкви, нет той невидимой власти, которая наделяет меньшинство властию весьма видимой, нет крупных фабрикантов, на которых гнут спину тысячи работников, нет излишеств суетной роскоши. В Европе богатые возвышаются над бедными; у нас они приближены друг к другу. От Новой Шотландии и до Западной Флориды, за исключением нескольких городов, мы все — землепашцы. Народ земледелателей, мы разбросаны по великому пространству и сообщаемся меж собою посредством отменных дорог и судоходных рек; связанные ласковыми путами снисходительного правительства, мы уважаем закон, но не страшимся его силы, ибо он справедлив. Всеми нами движет дух усердия, ничем не скованный и никем не стесненный, ибо каждый работает на себя. Когда мы странствуем по сельским ландшафтам, нам не приходится видеть мрачный замок иль надменный дворец, рядом с которым приютилась глинобитная лачуга иль жалкая хижина, где люди и скотина согревают друг друга своим скудным теплом, влача дни в чаду, нищете и убожестве. Все наши селения имеют вид приятного единообразия, свидетельствующего о приличном достатке. Даже самый последний бревенчатый домик наш являет собою жилище сухое и удобное. Люди в городах не знают звания выше, чем звание купца или юриста; у сельских жителей страны звание и вовсе одно — фермер. Англичанину придется долгое время привыкать к нашему лексикону, из коего исключены все титулы знатных и сановных особ. По воскресеньям в церкви он увидит лишь собрание добропорядочных фермеров с женами; одетые в домотканое полотно, они съезжаются сюда либо верхом, на хороших лошадях, либо в своих собственных скромных повозках. Среди них не будет ни единого сквайра, за исключением полуграмотного мирового судьи. Священник здесь так же прост, как и его паства; фермер не похищает плоды чужого усердия. У нас нет вельмож, ради которых нужно трудиться, голодать и проливать кровь; наше общество есть самое совершенное на свете. Человек здесь свободен так, как ему должно; равенство, столь эфемерное во многих других местах, пустило здесь прочные корни. Пройдет не один век, прежде чем народы обживут удаленные от моря берега наших великих озер и заполнят до сих пор неизведанные пределы Северной Америки. Кто может сказать, как далеко она простирается? Кто может сказать, сколько миллионов людей она способна принять и прокормить? Ведь нога европейца не ступала еще и на половину обширнейшего континента сего!

Затем наш путешественник пожелает узнать, откуда происходят обитатели страны? Они — смесь из англичан, шотландцев, ирландцев, французов, голландцев, немцев и шведов. От соединения сих кровей и пошел народ, который ныне называют американцами. Особняком стоят лишь восточные провинции, населенные исключительно чистокровными англичанами. Многие, как я слышал, хотят, чтобы они больше смешивались с остальными; я же держусь иного мнения, и, по мне, пусть все останется по-старому. На изрядной и пестрой картине нашего сообщества они занимают место весьма заметное, и без их участия тринадцать провинций наших навряд ли имели бы сегодня столь приятный вид. Нынче, я знаю, вошло в обычай бранить англичан, но я уважаю их за то, что они совершили, за ревность и мудрость, с коими они заселили свои земли, за приличие нравов, за любовь к словесности, которую они с малолетства питают, за их старинный университет, первейший в сем полушарии^{223}, за трудолюбие, в коем я, будучи простым фермером, почитаю главное мерило всех вещей. Никогда еще не было народа, который в таких обстоятельствах и на такой дурной земле добился бы большего за столь непродолжительный срок. Неужели Вы полагаете, что монархические начала, преобладающие в правительстве других стран, очистили их от всякой скверны? История утверждает обратное.

В сем великом американском приюте разными путями и в силу разных причин сошлись бедняки всей Европы. Так почто им вопрошать друг друга, в какой стране их отечество. Увы, добрые две трети из них не имели прежде никакого отечества. Разве может страдалец, который неприкаянно бродит из края в край, который проливает пот и голодает, которого постоянно терзают тяжкие болезни и мучительная нужда, — разве может он назвать Англию или любое другое королевство своею отчизною? Разве отчизна ему страна, в коей для него не найдется куска хлеба, страна, чьи нивы не дадут ему ни зернышка, страна, где он видит лишь мрачную гримасу богача, жестокость закона да тюрьмы и плети, — ему, никогда не владевшему ни единым клочком земли на сей обширной планете? Нет! И вот, побуждаемые разными причинами, страдальцы стекаются сюда. Здесь все споспешествует их возрождению: новые законы, новый образ жизни, новый способ общежития; здесь они становятся людьми. В Европе они влачили свои дни словно непригодный злак, томящийся по плодоносному гумусу и освежительной влаге; их иссушала нужда, их подсекала коса лишений, глада и войны, но у нас, пересаженные в добрую почву, они, как и всякое растение, пустили корни и расцвели! В прошлом их имена не значились ни в каких цивильных листах, кроме реестров неимущих; здесь же они получают звание полноправного гражданина. Но какая таинственная сила свершает сию удивительную перемену? Сила законов и сила трудолюбия. Когда бедняки приезжают сюда, законы, снисходительные законы, берут их под свою опеку, запечатлевая на своих приемных детях знак родительской приязни; сначала они получают изрядное вознаграждение за свои труды, потом, накопив достаточно средств, покупают себе землю; обладание землей дает им звание свободного человека, а к сему званию присовокупляются все блага, каких только можно пожелать. Таково великое действие наших законов, свершающееся ежедневно. Но откуда же происходят сии законы? От нашего правительства. Откуда происходит правительство? Оно есть плод природного гения и настойчивых притязаний народа, признанных и подтвержденных монархом нашим. Вот великая цепь, которая связывает всех нас, вот картина, которую можно лицезреть в каждой американской провинции за исключением Новой Шотландии, где установлена прямая королевская власть. Из-за того ли, что тут не нашлось людей, обладавших достаточной силой духа, иль потому, что к их требованиям не прислушались, но сия провинция заселена весьма скудно; убоявшись власти короны, соединенной с мушкетами, люди более не желают искать в ней прибежища. Некогда, правда, отдельные части Новой Шотландии процветали и там жили добросердечные и незлобивые поселяне. Однако по вине нескольких их предводителей все жители были высланы из провинции^{224}. Это явилось крупнейшей политической ошибкой королевских властей в Америке — подумать только, они изгнали людей с тех самых земель, на коих ничто так не потребно, как люди!

Каковую привязанность может питать бедняк, эмигрировавший из Европы, к стране, где он ровным счетом не имел ничего. Знание языка да любовь немногих близких, таких же страдальцев, как и он сам, — вот и все нити, связывавшие его с родиною; отечеством ему теперь становится страна, от которой он получает землю, пропитание и защиту, вследствие чего все эмигранты избирают своим девизом слова: «Ubi panis ibi patria»[97]. Кто же тогда есть американец, сей новый человек? Это или европеец, или потомок европейцев, и посему ни в одной другой стране мира Вы не обнаружите столь странного смешения кровей. Я мог бы указать Вам главу семейства, у которого дед был англичанином, жена голландка, старший сын женат на француженке, а четверо других — на женщинах четырех различных национальностей. Если некто, отбросив свои старые привычки и нравы, взамен приобретает новые под воздействием нового образа жизни, им усвоенного, нового правительства, которому он подчиняется, и нового положения, которое он занимает, сей человек и есть американец. Он сделался американцем, когда наша великая Alma Mater[98] приняла его в свое обширное лоно. В Америке из представителей разных наций выплавляется новый народ, чьи труды и потомки когда-нибудь произведут в мире величайшие перемены. Американцы суть паломники, несущие с собою на запад те богатые сокровища искусств, наук, рвения и трудолюбия, которые издревле копились на востоке; им суждено замкнуть сей великий круг. Прежде они были рассеяны по всей Европе; здесь они стали частию единой системы народоустроения, одной из приятнейших систем, которые когда-либо существовали в прошлом или под влиянием разнообразных климатов обособятся в будущем. Следовательно, американец должен любить наш край гораздо сильнее, нежели страну, откуда родом он сам или его предки. Здесь он бодро идет стезею трудолюбия, ибо награды за усердие следуют за ним по пятам; здесь труд его основан на природном побуждении — на заботе о личной выгоде, а можно ли желать обольщения более могучего? Жена и дети, которые дотоле тщетно вымаливали у него корку хлеба, теперь, сытые и резвые, охотно помогают мужу и отцу расчищать поле, которое принесет им изобильный урожай, способный всех их прокормить и одеть; и никто — ни самовластный принц, ни богатый аббат, ни свирепый помещик — не предъявит права на свою долю. Здесь и церковь не потребует многого — лишь добровольно платить вспомоществование священнику да славить бога; кто ж ей откажет в такой малости? Американец есть новый человек, руководствующийся новыми принципами; посему у него должны возникать новые мысли и новые мнения. Покончив с вынужденною праздностью, рабскою зависимостью, нищетой и тщетными усилиями, он прилепляется к трудам, совершенно несхожим по натуре своей с его прежними потугами и вознаграждающим его изрядным состоянием. Вот что такое американец.

Британская Америка состоит из многих провинций, образующих большой альянс; они разбросаны вдоль побережья на территории в тысячу пятьсот миль длиною и около двухсот шириною. Сие общество (по крайней мере в том виде, какой оно приобрело в срединных провинциях) я и намереваюсь Вам описать. Хотя в нем нет такого разнообразия оттенков и ступеней, как в Европе, оно все-таки имеет некоторые особливые краски. Например, естественно предположить, что те, кто живут у самого моря, должны быть весьма различны с теми, кто живут в лесах; люди же, населяющие промежуток меж оными, образуют отдельный и своеобычный класс.

Люди подобны растениям: вкус и аромат плода зависят от особенностей почвы и среды, в которой он произрастает. Нас всех создает не что иное, как воздух, которым мы дышим, климат, в котором мы обитаем, правительство, которому мы подвластны, религия, которую мы исповедуем, и род наших занятий. Здесь Вы редко услышите о каких-либо злодействах, ибо зло еще не успело пустить корни в нашем обществе. Как желал бы я сообщить Вам все мои мысли; если мне недостает просвещенности, дабы изложить их в полной мере, я, однако ж, надеюсь, что смогу сделать несколько слабых набросков и отнюдь не претендую на большее.

Поселяне, живущие близ моря, чаще питаются рыбой, нежели мясом, и часто предают жизнь свою сей грозной стихии. Оттого они делаются смелее и предприимчивее прочих; оттого забывают сугубые занятия земледелателей. На своих путях они встречают разных людей и говорят с ними; их сношения с миром распространяются. Море пробуждает в них страсть к торговле и желание перевозить товары с места на место; пользуясь всяческими средствами, они ищут и находят себе дело по душе. Те же, кто обитают в срединных провинциях, самых досель многолюдных, должны отличаться другими свойствами; простой труд землепашца очищает их, а снисходительность правительства, кроткие увещевания церкви и звание свободного и независимого хозяина оживляют в их сердцах чувства, редкие для людей подобного состояния в Европе. Впрочем, я оговорился, ибо Европа не знает подобного состояния. Поселяне наши с малых лет укореняются в познаниях и научаются вести дела, из-за чего вырастают мужами весьма практическими и благоразумными. Как люди вольные, они склонны к некоторому сутяжничеству; их гордость и упрямство часто служат причиною судебных тяжб; другую причину мы, возможно, найдем в самой природе наших законов и установлений. Легко вообразить, что, как граждане, они с любопытством читают газеты, вступают во все политические дебаты, свободно бранят и судят своих губернаторов и прочих правителей. Как фермеры, они не жалеют трудов, чтобы получить со своей нивы богатейший урожай, ибо он принадлежит только им самим. Как жители севера, они любят поднять заздравную чашу. Как христиане, они свободно исповедуют свою веру; общая терпимость позволяет каждому иметь собственное мнение касательно до духовных предметов; законы надсматривают лишь за нашими деяниями, а совесть наша принадлежит одному богу. Трудолюбие, благополучие, себялюбие, неуживчивый нрав, интерес к политике, гордость свободного земледельца, веротерпимость — вот характеристические особенности жителей срединных провинций. Если мы продвинемся еще далее в глубь континента, то обнаружим там более новые поселения: здесь жители выказывают ровно те же самые сильные черты, но в более грубом обличии. Влияние религии еще пуще ослабевает, а нравы портятся.

Наконец, мы подходим к границе великих лесов, к самым дальним из заселенных областей; сюда уже не простирается длань правительства, которое отчасти предоставляет здешних жителей их собственному попечению. Да и как ему проникнуть в каждый уголок, куда стекаются люди, гонимые несчастиями, необходимостью начать жизнь сначала, желанием приобрести большие земельные участки, празднолюбием, расточительством и давними долгами; сей сброд производит впечатление не весьма приятное. В отдаленных областях царят противоречия, обособленность, вражда, пьянство и празднолюбие, а из них должны проистекать раздоры, бездеятельность и подлость. Средства борьбы с оными пороками, обыкновенно применяемые в давно устроенном общежитии, здесь совершенно непригодны. Судей у них мало, да и они, как правило, едва ли порядочнее остальных; повсюду идет великая война — война человека противу человека, исход коей иногда решает кулачный бой, а иногда судейский приговор, и война человека противу дикаря, хозяина сих древнейших лесов, у которого пришельцы хотят отобрать его владения. Люди там — те же хищные звери, только какой-то высшей породы; они питаются мясом диких животных, когда фортуна дарует им добычу, или зерном, если охота неудачна. Тот, кто хотел бы увидеть Америку в истинном свете и составить верное представление об ее скромных начинаниях и варварских зачатках, непременно должен посетить нашу протяженную пограничную полосу, где живут новейшие поселенцы и где он сможет наблюдать, как начинаются работы по устроению жилищ и расчистке земель во всех их разнообразных проявлениях; где человек полностью предоставлен действию своего природного нрава и понуканию изменчивого трудолюбия, которое часто оставляет его, ибо не подкреплено влиянием твердых нравственных правил. Вдали от силы примера и смирительной узды стыдливости многие люди в оных местах являют собою позор нашего общества. Их можно назвать передовым отрядом отчаянных смельчаков, посланным на верную гибель. Лет через десять-двенадцать по их стопам на приступ двинется более почтенная армия ветеранов. За сей промежуток времени одних пообтешет преуспеяние, а других погонят прочь порок иль закон, и они, вновь соединившись с себе подобными негодяями, двинутся еще дальше на запад, освобождая место для людей более трудолюбивых, которые доведут до конца начатые ими улучшения, сделают грубую хижину удобным жилищем и, пролив слезы радости по случаю завершения первоначальных тяжелых трудов, спустя несколько лет превратят сей варварский край в землю плодоносную и отменно устроенную. Вот как совершается у нас исправление; вот как прокладывают европейцы путь в глубь материка. Во всех обществах есть свои отверженцы; здесь же изгои служат нам предтечами, или пионерами. Мой отец был из их числа, но он усвоил честные правила и посему смог, среди очень немногих, крепко прижиться на одном месте; благодаря порядочному поведению и умеренности он оставил мне сие знатное наследство, хотя из каждых четырнадцати его сотоварищей лишь одному выпадал столь счастливый жребий.

Сорок лет назад радостный край, где мы сейчас живем, не был освоен; ныне он полностью расчищен и повсюду в нем распространилось всеобщее приличие нравов; такова судьба и прочих наших лучших земель.

Кроме характеристических черт, общих для всех провинций, каждая из них имеет и свои местные свойства в зависимости от правительства, климата, способа хозяйствования, привычек и особливых обстоятельств. Европейцы незаметно подчиняются великой силе оных и через несколько поколений становятся не только американцами, но и, по названию своей провинции, пенсильванцами иль виргинцами. Любой путешественник, пересекающий континент, с легкостию заметит сии изрядные различия, которые со временем сделаются еще более очевидными. Жители Канады, Массачусетса, срединных провинций и провинций южных будут столь же несходны меж собою, сколь несходен климат на их землях, а общим у них останется лишь язык и религия.

Поскольку я попытался показать Вам, как европейцы превращаются в американцев, мне кажется уместным предложить здесь подобное же описание того, как обоснуются и истощаются у нас различные христианские секты и как повсюду начинает преобладать, веротерпимость. Когда члены одной секты в достаточном числе поселяются по соседству друг с другом, они немедленно воздвигают храм, где поклоняются Божеству в согласии со своими идеями, и никто не чинит им никаких препятствий. Если в Европе возникает какая-нибудь новая секта, случается, что многие ее приверженцы переезжают в Америку и поселяются у нас. Охваченные пылкой ревностию, они могут свободно искать себе прозелитов, строить молельные дома и следовать велениям своей совести, ибо ни правительство, ни иные власти сему не мешают. Когда они мирные подданные, когда они трудолюбивы, что их соседям за дело до того, как и коим манером им заблагорассудилось возносить свои молитвы Всевышнему? Однако ж если сектанты живут порознь и смешиваются с иноверцами, то их пылкая ревность за недостатком топлива начинает остывать и вскорости совсем угасает. Тогда американцы делаются соприкосновенны религии точно так же, как своей новой стране: они все сродняются меж собою. Здесь для них перестали существовать прозвища англичанин, француз или европеец и, подобно этому, перестают существовать строго обособленные виды христианского вероисповедания, распространенные в Европе. Со временем сия перемена станет еще более разительною. Хотя мысль моя может показаться Вам весьма странной, в ней заключается истина. Впоследствии я, вероятно, сумею объясниться яснее, но пока что позволю привести в свое оправдание лишь следующий пример.

Представьте себе, что мы с Вами отправились в путешествие и видим: вот в том доме, справа от нас, живет некий католик, который молится богу так, как его учили, и верит в пресуществление^{225}; он трудится на своей ниве и выращивает пшеницу; у него много детей, крепких и бодрых; его вера, его молитвы никого не обижают. В одной миле от него по той же дороге мы повстречаем его ближайшего соседа; им может оказаться честный и добрый труженик-лютеранин, который поклоняется тому же богу, богу всех, согласно правилам, в коих его воспитали, и не верит в пресуществление; и его убеждения никого не возмущают; и он работает на своем поле, возделывает свою ниву, осушает болота и т. д. Какое дело всем прочим до его лютеранских принципов? Он никого не преследует, и его никто не преследует; он ездит с визитами к соседям, и соседи ездят к нему с визитами. Рядом с ним живет сектант из самых неистовых сектантов на свете; его сердце пылает жаром пламенной ревности, но вдали от единоверцев он лишен поддержки сообщества, где он мог бы устраивать заговоры и мешать религиозную гордыню с мирским упрямством. Как и все прочие, он собирает обильные урожаи; дом его отменно выкрашен; сад его — один из прекраснейших в округе. Каковы бы ни были его религиозные чувства, они ничем не угрожают благополучию сего края и всей провинции. Он есть добропорядочный фермер, он есть добропорядочный, здравомыслящий, миролюбивый гражданин — даже сам Уильям Пенн^{226} не пожелал бы большего. Мы видим наружную сторону его характера; что же он таит в своей душе, никому доподлинно неведомо и никого не касается. По соседству с ним живет голландец-пуританин, который, сам того не зная, следует установлениям Дортского собора^{227}. Он не признает никаких священнослужителей, кроме наемного проповедника. Если тот хорошо знает свое дело, он будет ему платить установленное договором жалованье, а ежели нет, то погонит в толчки и станет годами обходиться без проповедей, а на свою церковь повесит замок. Однако ж несмотря на сию неучтивость, его дом и ферма — самые опрятные во всей округе, и, судя по его повозке и откормленным лошадям, он печется о делах мира сего куда больше, нежели о делах мира загробного. Он человек здравомыслящий и трудолюбивый, а значит, у него есть все, дабы преуспеть в земной жизни; что же принадлежит до жизни вечной, то в сем он должен уповать на всемогущего Создателя. Каждый из этих фермеров наставляет своих чад по собственному разумению, но без той строгости, с которой в Европе обучают детей низкого сословия. Посему их дети вырастают менее набожными, чем родители, и отличаются большим равнодушием к вопросам религиозным. Им незнакома глупая тщета или, вернее, безумие тех, кто алчет обращать других в свою веру, ибо попечение о земле требует от них всего времени и внимания. Через несколько лет сие пестрое общество в отношении религии будет являть собою странную смесь, в коей Вы не обнаружите ни чистого католицизма, ни чистого кальвинизма. Веротерпимость, весьма заметная даже в первом поколении, еще более укрепится: дочь католика, например, сможет выйти замуж за сына сектанта-пуританина, и они поселятся в своем доме отдельно от родителей. Какое же религиозное воспитание получат дети в подобной семье? Очень и очень несовершенное. Если по соседству с ними и найдется какой-нибудь молитвенный дом, то скорее всего им окажется молельня квакеров; желая похвалиться своими изящными нарядами, они, быть может, станут туда ездить, и некоторые из них вступят в сие братство; другие же сохранят полнейшее равнодушие касательно до своего вероисповедания. Дети подобных ревностных христиан не смогут даже сказать, каковы их религиозные правила, а уж внуки — и подавно. Обыкновенно люди в наших краях посещают тот молитвенный дом, который находится ближе остальных, и сим ограничивается их приверженность той или иной церкви. Одни лишь квакеры всегда не отходят от своего исповедания, ибо они и в отдалении друг от друга сохраняют связи с братством и редко изменяют его правилам, по крайней мере, в нашей стране. Таким образом, в Америке смешиваются не только все нации, но и все церкви и секты; повсюду, от края и до края континента, незримо разносятся семена религиозного безразличия, которое в настоящее время являет собою одну из ярчайших особенностей американцев. Пока еще никому не ведомо, сколь широко оно способно распространиться в будущем; возможно, от него произойдет вакуум, который заполнится каким-то новым учением. Преследования, религиозная спесь и страсть к противуречиям — вот питательные соки того, что принято называть верою. Мы здесь избавлены от оных побуждений — в Пиропе они лишь подавлены; на открытом воздухе религиозный пыл успевает испариться, за время пути через огромные пространства наши он сгорает дотла — там он подобен крупице пороха, навсегда въевшейся в кожу.

Однако ж вернемся к нашим лесным жителям — скваттерам. Я должен признаться Вам, что уже в самой близости к лесам есть нечто весьма необыкновенное. На людей она действует точно так же, как на лесных зверей и на лесные растения: они совершенно несходны со своими родичами, обитающими на равнинах. Я откровенно выражу Вам мысли свои, но не надейтесь услышать от меня объяснение причин. Жизнь в лесах или близ оных накладывает отпечаток на образ действий человека, подчиняя его окружающей дикости. Олени часто совершают набеги на нивы скваттеров, волки загрызают овец, медведи убивают свиней, лисы крадут птицу. Сия враждебность среды заставляет их браться за оружие: они подкарауливают хищников и убивают кого могут; защищая свое имущество, скваттер вскоре превращается в ярого охотника, и вот уже вся жизнь его переменилась — ведь коли взялся за ружье, прости-прощай плуг! Проходит немного времени, и он, прельщенный охотничьими удачами, откладывает попечение о своей ниве. Полагаясь на природную тучность земли, он делает все кое-как и часто забывает огородить свои поля, чем обрекает на гибель и без того необильные посевы; его никогда нет дома, чтобы надзирать за ними; понесенные же убытки принуждают его еще чаще уходить на охоту в лес. Сему необыкновенному образу жизни сопутствуют и необыкновенные нравы, которые нелегко описать. Привитые к прежним обычаям, словно молодая ветвь к старому стволу, они расцветают странными цветами необузданного распутства, производящими неизгладимое впечатление. По сравнению с сим сбродом европейцев даже обычаи индейских дикарей кажутся вполне приличными. Их жены и дети живут в вечной праздности и лени; Вы можете вообразить, какое воспитание получают последние, когда они лишены каких-либо добродетельных целей. Их неразвитые умы не видят подле себя ничего, кроме родительского примера; вслед за своими отцами они вырастают беспородными ублюдками, полуцивилизованными дикарями, если только природа не пометит их какими-либо характерными знаками. Скваттеров быстро покидает то златое, то сладостное чувство, которое в начале воодушевляло их, — чувство гордости и счастия от того, что они владеют правом собственности на землю. Присовокупим к этому также и великое одиночество, в коем они обитают, ибо Вы не можете себе представить, с какою силою влияют на нравы местных жителей огромные расстояния, их разделяющие! Если окинуть беглым взглядом одно из таких приграничных поселений, каких людей мы увидим? Мы увидим европейцев, которым недостает знаний и умений, чтобы преуспеть в жизни, и которые внезапно приобрели нестесненную свободу, избавившись от угнетения и страха перед властями и законами. Сия внезапная перемена должна произвести сильное действие на большинство из них, и особливо на лиц подобного состояния. Что бы Вы ни думали, но употребление в пищу мяса диких животных пагубно сказывается на нравственности, хотя я утверждаю это лишь на основе собственных наблюдений и не имею иных доказательств. Из-за отсутствия молитвенных домов, где поселенцы изредка встречались бы друг с другом, они лишены какого бы то ни было общества, а ведь если бы им представилась возможность посещать воскресную службу, сия общественная обязанность не только принесла бы пользу в отношении религии, но и побудила бы их как-то состязаться меж собою в опрятности. Мудрено ли в таком случае, что люди, поставленные в такие обстоятельства и обремененные тяжелым трудом, начинают понемногу развращаться? Скорее удивительно, почему сие развращение распространилось еще не слишком далеко.

Единственное исключение из общих правил, которые я выше запечатлел, представляют «моравские братья»^{228} и квакеры. Первые никогда не отделяются от своих сотоварищей и эмигрируют к нам целыми общинами, сохраняя все свои церемонии, обряды и обычаи, а также все свое достоинство. У последних же всегда имеется довольно средств, чтобы заплатить за уже расчищенные земли, и посему им не приходится, к большой их выгоде, обосновываться на голом месте, где царит первоначальное варварство. Итак, наши дурные люди суть наполовину землепашцы и наполовину охотники; самые же скверные из них развратились до такой степени, что стана заниматься одной только охотою. Как бывшие пахари, а ныне лесные жители, как европейцы и новообращенные дикари, они сочетают в себе пороки, присущие обоим состояниям, и усваивают угрюмость и жестокость индейца без милосердия или даже трудолюбия, коими он славен в своем дому. Пусть нравы землепашцев и не весьма изящны, но они, по крайней мере, просты и незлобивы; возделывая свою ниву, мы утоляем все наши потребности; время наше мы делим меж трудами и сном; у нас нет и свободной минуты, чтобы сотворить какое-нибудь зло. У охотников же время разделено меж травлею зверя, праздным отдыхом и непотребным пьянством. Жизнь они ведут распутную и бездельную, и если не всякого она может совлечь со стези добродетели, то многих, когда от них отвернется фортуна, ввергает в нужду, а нужда поощряет в людях жадность и несправедливость — свойства слишком естественные для всех, кто переступил роковую черту. Зная, какое действие производит на человека житие в лесах, нужно ли нам напрасно тешить себя надеждою обратить индейцев в христианскую веру. Не лучше ли начать с обращения наших скваттеров, хотя я не осмеливаюсь повторить здесь самое слово «вера», ибо его сладостные звуки сгинут в сей лесной чаще. В подобных обстоятельствах людям необходимы храмы, необходимы священники, без которых они не умеют понять или запомнить тихие наставления веры, ибо тот, кто оставляет свой дом ради удовольствий бродячей жизни, будь он краснокожим или белым, уже выходит из круга ее учеников.

Итак, я попытался несколькими слабыми и неверными штрихами обрисовать Вам состояние нашего общества, распространившегося от океана до диких лесов! Но Вы были бы неправы, если б предположили, что каждый, кто отправляется в лесную глушь, руководствуется одинаковыми правилами и впадает в одинаковое распутство. Некоторые семьи и здесь сохраняют приличия, нравственную чистоту и уважение к религии; хотя число оных невелико, их примеру иной раз нельзя не последовать.

Даже среди самих скваттеров степень повреждения нравов бывает различною в зависимости от того, к какой национальности и провинции они принадлежат. Я мог бы подтвердить мою мысль некоторыми доказательствами, но боюсь, что меня обвинят в пристрастности. Когда в отдаленных областях среди лесов вдруг случаются какие-то плодородные прогалины иль тучные низины, жители, их населяющие, охоте предпочитают землепашество, от коего они уже не отстанут; однако ж нетрудно заметить, что и на сих плодородных участках людям весьма свойственны грубый нрав и себялюбие.

Вследствие своего беспорядочного положения, производящего удивительное действие на нравы, скваттеры в обеих Каролинах, в Виргинии и многих других провинциях давно превратились в преступный сброд; теперь среди них даже опасно путешествовать. На столь обширных землях правительство бессильно; пусть уж лучше оно закрывает глаза на распущенность нравов, нежели использует средства, несовместные с его обыкновенной терпимостью. Время сотрет сии мерзкие пятна: по мере продвижения к границе все новых и новых партий поселенцев, нравы исправятся, а люди сделаются более воспитанными и послушными. Что бы ни говорили о четырех провинциях Новой Англии, подобное повреждение нравов никогда не грязнило их анналы — скваттеры там остаются в рамках приличий и подчиняются властям благодаря разумным законам и действию религии.

Какой же, наверное, неприятный образ европейца представляют дикарям наши скваттеры! Именно они, худшие из худших, ведут торговлю с индейцами, хотя сие занятие следовало бы поручить людям самым честным и добродетельным. Они предаются пьянству вместе с дикарями и часто вводят их в обман. Избавленная от надзора властей, корысть сих торговцев не знает пределов; превосходя индейцев хитростию, они вовсю плутуют в сношениях с ними и подчас не останавливаются даже перед убийством. Вот почему границы наши столь часто мрачат страшные мятежи и внезапные набеги, когда за преступления немногих злодеев приходится платить жизнию сотен невинных жертв. Вследствие подобных действий, например, в 1774 году индейцы начали войну с виргинцами^{229}. Итак, у нас первыми прокладывают пути, первыми валят лес, как правило, самые дурные и жестокие; затем, по проторенной ими стезе, приходят по псе добродетельные — приходят вольные американские землепашцы, люди, почтеннее которых в нашей стране не сыскать: их почитают за трудолюбие, за счастливую самостоятельность, за немалую свободу, коей они обладают, за семейственный порядок, за то, что они расширяют владения и торговлю своего отечества.

Европа едва ли знает иные состояния, кроме состояний помещика и арендатора; одна лишь наша прекрасная страна населена вольными землепашцами; они сами владеют землею, которую возделывают; сами составляют правительство, которому подчиняются, и через посредство своих представителей сами создают себе законы. Выскажу заветную мысль, которую Вы научили меня лелеять: как личное, так и государственное значение и достоинство наше не только не убывает, но и напротив того, возрастает вследствие наших различий с Европой. Если б предки наши остались в Старом Свете, они бы только еще более переполнили его и, возможно, продлили бы судороги, в коих он издавна уже сотрясается. Всякий трудолюбивый европеец, переселяющийся к нам, подобен ростку, взошедшему у подножия огромного дерева, где ему достается лишь малая толика живительных соков: скорей же спасайте его от родительских корней, выдергивайте из земли, пересаживайте в другое место, и он тоже сделается деревом, приносящим плоды. Вот почему поселенцы имеют право надеяться, что с ними будут обходиться как с самыми полезными подданными; ведь какая-нибудь сотня семейств, которые сейчас едва сводят концы с концами где-то в Шотландии, у нас смогут через шесть лет поставлять 10 тысяч бушелей зерна в год, ибо одно трудолюбивое семейство на хорошей земле ежегодно производит на продажу не менее ста бушелей. Итак, в Америке праздный находит занятие, бесполезный — приносит пользу, бедный — делается богатым. Правда, богатством я называю не золото и серебро, коих металлов мы имеем немного, а богатство более драгоценное — земли, расчищенные под пашню, скот, хорошие дома, хорошее платье и прибыток детей, которые насладятся оным.

Мудрено ли, что страна наша имеет столь многие прелести и искушает европейца остаться в ней навсегда. В Европе путешественник становится чужестранцем, как только покидает он пределы своего королевства; у нас же дело обстоит иначе. Истинно говоря, мы вообще не знаем чужестранцев, ибо страна сия принадлежит всем и каждому; разнообразие наших земель, обстоятельств, климата, властей и продуктов настолько велико, что любой может выбрать из них приятное его сердцу. Едва только европеец, каково бы ни было его состояние, прибывает в Америку, как перед его взором немедленно открывается прекрасная картина. Он слышит родную речь, он узнает многие из обычаев своего отечества, он постоянно слышит имена и названия городов, которые ему хорошо знакомы; повсюду он видит счастие и процветание, повсюду встречает радушие, добросердечие и изобилие; ему не приходится сострадать беднякам или ужасаться известиям о наказаниях и казнях; он удивляется изяществу наших городов, сих чудес труда и свободы. Наши селения и нивы, наши удобные дороги, наши славные таверны и многочисленные удобства не перестают восхищать его, и он не может не полюбить страну, где все так любви достойно.

Живя в Англии, он был всего лишь англичанином; здесь он попирает добрую четверть всей земной тверди, куда стекаются железные изделия и корабельные снасти из северных стран, провизия из Ирландии, зерно из Египта, индиго и рис из Китая. В отличие от Европы, где любой клочок земли кишит людскими толпами, наше общество не будет ему стеснительно; он не почувствует ни тех постоянных столкновений между партиями, ни тех препятствий, затрудняющих всякое начинание, ни того соперничества, которые там удручают столь многих. В Америке каждому найдется место. Ты одарен какими-то талантами или способностями? Ты употребляешь их, чтобы заработать себе на жизнь, и преуспеваешь. Ты купец? Стезя торговли здесь безгранична. Ты занимаешь высокое положение? Тебе отыщут применение и воздадут по заслугам. Ты любишь сельское житие? Смотри, вот приятнейшие фермы, выбирай любую и становись американским фермером. Ты честный и трудолюбивый делатель? Тебе не придется стаптывать башмаки в поисках работы, тебя отменно накормят за хозяйским столом и заплатят в четыре или в пять раз лучше, нежели в Европе. Ты хочешь приобрести невозделанную землю? Тебя ждут тысячи акров оной, и покупка обойдется недорого. Здесь ты сможешь удовлетворить любые свои желания и потребности, если только они умеренны. Я отнюдь не хочу сказать, что все, приехав в Америку, скоро делаются богачами. Конечно же нет, но каждый способен трудом своим обеспечить себе легкую и пристойную жизнь. Вместо глада его ждет насыщение, вместо праздности — работа, а для тех, кто приезжает сюда, одно сие уже есть немалое богатство: ведь богачи остаются в Европе, эмигрируют же бедняки и люди среднего достатка. Когда б Вы захотели самостоятельно совершить ознакомительную поездку по Америке с севера на юг, пред Вами весьма радушно отворятся двери каждого дома и Вы везде найдете приятное общество, не знающее кичливости, и застолье, не знающее тщеславия, а также все приличные забавы и развлечения, какие только может предоставить наша страна, причем они не введут Вас в большие расходы. Мудрено ли, что европеец, прожив здесь несколько лет, желает остаться навсегда: но мнению людей среднего достатка и работников, Европа со всем ее блеском не годится и в подметки нашему континенту.

Вначале, когда европеец приезжает в Америку, его намерения и взгляды кажутся узкими, но вскоре они неожиданно раздвигаются: прежде две сотни миль были для него изрядным расстоянием, а теперь он почитает их сущим пустяком; уже с первыми глотками нашего воздуха он начинает строить планы и замышлять предприятия, о которых у себя на родине не смел бы и мечтать, ибо в Старом Свете переизбыток общества сдерживает развитие многих полезных идей и часто губит самые похвальные начинания, которые здесь благополучно достигают полной зрелости. Так европеец превращается в американца.

Вы можете спросить, каким образом свершается сие превращение в толпе обездоленных людей низкого звания, которые каждый год стекаются сюда со всех концов Европы? Я отвечу Вам: едва они успевают сойти на берег, как немедленно испытывают на себе благотворное действие нашей снеди, запасы коей имеются у нас в изобилии: им оказывают гостеприимство, их потчуют лучшими нашими яствами; у них справляются, что они умеют и чем бы хотели заниматься; повсюду они находят соотечественников, из какой бы страны Европы ни прибыли. Дозвольте мне кратко описать Вам примерную судьбу такого эмигранта. Он нанимается на работу и трудится в меру сил своих не на какого-нибудь надменного господина, а на равного себе фермера; его усаживают за обильный стол рядом с хозяином, а если даже и кормят отдельно, то не менее сытно; он получает изрядное жалованье; его постель ничем не сходна с тем ложем скорби, на котором он привык проводить свои ночи; когда он отличится пристойным поведением и верной службою, его обласкают и станут обходиться с ним как с членом семьи. Мало-помалу он начинает чувствовать себя воскресшим из мертвых; доселе он не жил, но лишь прозябал; ныне он ощущает в себе человека, ибо с ним обращаются как с оным; в прежнем отечестве он был столь ничтожен, что законы обходили его стороною — в отечестве новом они укрывают его своею мантией. Судите сами, как сильно должны перемениться расположение духа и мысли такого человека. Он выбрасывает из памяти свое былое состояние рабской зависимости, и сердце его невольно ликует, переполненное живою радостию, а сии первые ликования одушевляют его теми новыми помыслами, которые и делают американца американцем. Может ли он любить страну, где сама жизнь была ему тяжким бременем? А любовь к новой приемной матери должна глубоко проникнуть в его сердце, если только он добр и великодушен. Глядя округ себя, он видит множество состоятельных людей, которые лишь несколько лет тому были такими же бедняками, как и он сам. Сия картина укрепляет его, и он начинает — увы, впервые за всю свою жизнь — строить какие-то скромные планы на будущее. Если ему достанет ума, он потратит два или три года на то, чтобы приобрести умение пользоваться инструментами, возделывать землю, валить лес и т. д. Это заложит основу его доброго имени, заслужив которое он сделает полезнейшее свое приобретение. У него появляются друзья; его поощряют и направляют, ему поспешествуют советами; наконец, собравшись с духом, он покупает землю. За нее он отдает все свои средства — как привезенные из Европы, так и заработанные в Америке, надеясь, что бог урожаев поможет ему выплатить недостающее. Его доброе имя служит обеспечением кредита. Он делается обладателем бумаги, которая предоставляет ему и его потомству безусловное право собственности на двести акров земли, расположенной у такой-то речки. В жизни сего человека воистину наступает новая эра! Он, в прошлом, скажем, немецкий мужик, отныне стал вольным землепашцем — отныне он американец, пенсильванец и британский подданный. Его принимают в гражданство, имя его заносят в цивильный лист провинции. Бывший бродяга, он обретает оседлость; к его фамилии теперь присовокупляется название графства или округа, в коем он поселился; впервые за всю свою жизнь он начинает кое-что значить — он, кого прежде почитали полным ничтожеством. Я лишь повторяю Вам то, что мне довелось слышать от многих эмигрантов; мудрено ли, по сердца их, ликуя, одушевляются множеством чувств, которые нелегко описать. Из грязи выбиться в люди, из слуг — в господа; из раба какого-нибудь сиятельного деспота сделаться свободным человеком, наделенным землею, к коей присовокуплены все блаженства гражданского состояния! Чудеснейшая перемена! Перемена, вследствие которой он и становится американцем. Сия великая метаморфоза имеет двойственное действие: она стирает его европейские предрассудки и заставляет забыть тот механизм зависимости и рабской покорности, к которому его приучила нищета, но иногда он забывает больше, чем следует, и от одной крайности бросается в другую. Человек же рассудительный начинает строить планы будущего процветания, предполагая дать своим детям лучшее образование, нежели он сам смог получить; он обдумывает будущий образ действий, чувствуя такое страстное желание трудиться, какого доселе никогда не испытывал. Движимый пробудившейся гордостью, он берется за любое дело, дозволенное законами, ибо он почитает законы и с благодарностию в сердце устремляет взоры свои на восток, к тому острову, где находится правительство, которое даровало ему новое счастие и приняло его под свои крыла и защиту. Тот, кто лелеет подобные мысли, — хороший человек и верный подданный. Внемлите, о вы, бедняки Европы, вы, гнущие спину и проливающие пот ради сильных мира сего, вы, принужденные делить урожай со своей нивы меж церковью, хозяевами и правительством, вы, ценимые ниже, чем любимая гончая или никчемная болонка, вы, дышащие воздухом природы лишь потому, что его нельзя отобрать! Только в Америке вы сможете изведать те чувства, которые я описал; только здесь законы о приеме во гражданство приглашают каждого вкусить от великих трудов и блаженств наших, приглашают возделывать землю без арендной платы и налогов. Правда, многие эмигранты, закоренелые в развращенности своей, привозят с собою все свои грехи и, пренебрегая теми благами, которые им предлагаются, продолжают идти путем порока, пока не настигнет их кара наших законов. Нет, преуспеть у нас удается отнюдь не всякому, но лишь добронравному, честному и трудолюбивому; зато как же счастлив тот, кого сия перемена властно сподвигла к деятельности, к процветанию, к попечению об устройстве детей его, рожденных во дни бедности; когда б не благотворное действие эмиграции, им в наследство достались бы одни родительские лохмотья. Иных же прельстительная картина свободной жизни только вводит в заблуждение: преисполнившись гордости, они хотят не трудиться, а бить баклуши, ибо их удовлетворяет уже самое сознание того, что они сделались землевладельцами; окруженные богатством, они попусту тратят время в безделье, мотовстве и тщетных предприятиях. Обыкновенно честные немцы ведут себя разумнее других европейцев. Они нанимаются в подмастерья к своим состоятельным соотечественникам и обучаются у них всему, что им надобно. Если кто-то имеет занятие, приносящее изрядную прибыль, немец обязательно войдет во все его подробности и возгорится желанием получать те же выгоды. Сия страстная мечта уже никогда не оставляет его, и посредством умеренности, строгой бережливости и упорнейшего рвения он, как правило, добивается своей цели. Сразу же по приезде в Америку выходцы из Германии взирают округ себя с немалым удивлением — должно быть, разница столь велика, что им кажется, будто они грезят; но затем они видят, как повсюду преуспевают их соотечественники; они проезжают через графства, где не слышат ни единого английского слова; они узнают родину в именах и языке местных жителей. Сии поселенцы явились полезнейшим приобретением для Пенсильвании: им она обязана большой долей своего процветания, а их долготерпению и способностям к механике — своими мастерскими, лучшими во всей Америке, превосходнейшими лошадями и многими другими преимуществами. До самой смерти они хранят воспоминания о былой своей нищете и рабской приниженности.

Хотя шотландцы и ирландцы у себя на родине, вероятно, жили не богаче немцев, они имели больше гражданских привилегий, и посему новое состояние производит на них действие не столь могучее и не столь длительное. Я не знаю, чем это объяснить, но из одной дюжины эмигрантских семейств упомянутых мною наций обыкновенно добиваются преуспевания семь шотландских, девять немецких и четыре ирландских. Шотландцы тоже отличаются бережливостью и трудолюбием; однако ж их жены не умеют работать так же усердно, как немки, которые ни в чем не отстают от муж ей и часто разделяют с ними жесточайшие тяготы поповых работ, в коих они немало смыслят. Посему шотландцам приходится в одиночку бороться с уроном, чинимым природою, — единственным их противником. У ирландцев же дела идут хуже, ибо они склонны к пьянству и ссорам; они неуживчивы и скоро пристращаются к охоте, а это есть погибель всему. Кроме того, они менее прочих сведущи в искусстве земледелия, причина чему, вероятно, заключается в том, что у себя на родине их трудолюбие не находит простора и поприща. Мне много рассказывали, как разделены земли в Ирландском королевстве; древнее завоевание нанесло ему великий вред^{230}, ибо расстроило весь порядок земельной собственности. Земля там принадлежит очень немногим и сдается в наем ad infinitum[99], причем арендаторы часто платят пять гиней за акр. Жилища ирландских бедняков самые убогие в Европе; изобилие картофеля, который легко выращивать, побуждает их к праздности; жалованье их слишком невелико, а виски у них стоит слишком дешево.

Любые мимолетные наблюдения подобного рода немедленно требуют множества оговорок, ибо повсюду можно обнаружить множество исключений из общего правила. Сами ирландцы, приезжающие из различных частей королевства, весьма различны меж собою. Сие удивительное свойство не поддается объяснению: казалось бы, на столь малом острове каждый ирландец должен быть похож на другого, однако ж дело обстоит иначе — они несходны своими склонностями и любовию к труду.

Напротив, все без исключения шотландцы трудолюбивы и бережливы; чтобы показать себя, им потребно лишь поле деятельности, и, найдя его, они обыкновенно добиваются успеха. Единственная беда их состоит в том, что они не имеют особливой американской сноровки, которая прибывает лишь мало-помалу: ведь если человек вырос в безлесном краю, ему нелегко понять, как срубить дерево, распилить на части и изготовить из него столбы и доски.

Поскольку мне доставляет удовольствие видеть процветающие семейства и говорить об оных, я намереваюсь закончить сие письмо рассказом о судьбе некоего шотландца с Гебридских островов, прибывшего к нам в 1774 году, — рассказом, который словно в миниатюре покажет Вам, на какие свершения способны шотландцы, если ничто не препятствует проявлению их трудолюбия. Когда б я ни услышал об основании какого-либо нового поселения, раз или два в год я еду туда с визитом, чтобы следить различные действия поселенцев, постепенные улучшения, особливый уклад каждой семьи, от которого в немалой мере зависит их благополучие, различные степени трудолюбия, выдумки и ухищрения; ведь все они бедны, а значит, жизнь требует от них благоразумия и расчетливости. Ввечеру я люблю слушать их рассказы, ибо они будят во мне новые мысли; в безмолвии я внимаю их повестям о былых несчастиях и тем словам благодарности, которые многие из них обращают к богу и нашему правительству. Иным же бывает небесполезно выслушать и мою кроткую проповедь. Да и кто бы не пожелал добра своим новым согражданам, претерпевшим такие испытания, когда б заметил в них склонность к праздности и небрежению? Кто бы удержался от доброго совета? Какая, должно быть, это счастливая перемена — покинуть бесплодные и унылые холмы Шотландии, где все так наго и хладно, и обрести покой на плодородной земле наших срединных провинций! Сие перемещение не может не доставить живейшего удовольствия.

Следующий разговор произошел в одном отдаленном поселении, которое я недавно посетил:

— Как поживаете, друг мой? Я проехал добрых пятьдесят миль, чтобы повидаться с вами. Как продвигается вырубка леса?

— Прекрасно, сэр, прекрасно. Мы уже научились смело орудовать топорами и справимся в срок. Каждый божий день мы едим до отвала; округ пасутся коровы, и дом полон молока; свиньи сами кормятся в лесу и тучнеют. Приятнейшая страна, доложу я вам, да благословит господь нашего короля и Уильяма Пенна. Дела наши пойдут на лад, только бы здоровье не подкачало.

— Ваш дом так опрятен и светел с виду. Где ж вы раздобыли для него дранку?

— У нас есть один сосед из Новой Англии. Он научил, как щепать на дранку каштановое дерево. Каждому овощу свое время, скоро мы и за сарай примемся. Видите, вон те деревья хорошо сгодятся на постройку.

— А кто будет сарай строить? Вы ведь, наверное, еще не овладели сим искусством?

— Один наш земляк — он живет в Америке уже десять лет — предложил свои услуги. Он согласен повременить с расчетом до второго урожая.

— Сколько вы отдали за свою землю?

— Тридцать пять шиллингов за акр, с кредитом на семь лет.

— Сколько ж у вас всего акров?

— Сто пятьдесят.

— Для начала довольно. Но не трудно ли сию землю расчищать?

— Вы правы, сэр, весьма трудно; однако ж нам пришлось бы еще труднее, будь она уже расчищена: ведь тогда у нас бы не было строевого леса. А я люблю лес, без него и земля не земля.

— Не попадались ли вам здесь пчелы?

— Нет, до сих пор не попадались. Впрочем, я не знаю, как с ними обходиться.

— Берусь вас научить.

— Вы очень любезны.

— Прощайте, добрый человек, да поможет вам бог. Когда будете в N., справьтесь, где живет Дж. С. Он примет вас с ласкою, коли вы порадуете его приятными вестями о вашей семье и ферме.

Таким манером я часто бываю у новых поселенцев, с любопытством осматриваю их дома и вникаю во всяческие изобретения и приспособления; по моему наущению они рассказывают мне все свои новости и посвящают в свои чувства. Я верю, что Вы охотно разделили бы со мною сии удовольствия, ибо хорошо помню Ваш филантропический склад ума. Разве не лучше под скромной кровлею созерцать начатки будущего благосостояния и населения, нежели взирать на груды и груды судебных бумаг в конторе какого-нибудь юриста? Разве не лучше следить, как мало-помалу наполняется людьми целый мир, как топь ревущая делается приятным лугом, а заросший лесом пригорок — чудесным полем; разве не лучше слышать веселый посвист иль песенку поселянина там, где прежде раздавался лишь вопль дикаря, зловещее уханье совы да шипение змей! Созерцание оных занимательных картин, которые столь же чувствительны, сколь и необычны, дает сладостное отдохновение европейцу, уставшему от роскоши, богатств и наслаждений. Англия, ныне славная множеством соборов и замков, некогда тоже была страною лесов и болот; ее жители, ныне славные своими искусствами и торговлею, некогда тоже ходили с разукрашенными лицами, как наши индейцы.

В свой черед расцветет и наша страна; и о ней станут говорить теми же словами, какие я только что употребил. Наши потомки будут глядеть назад с алчным любопытством и с радостию, стремясь по возможности точно восстановить историю того или иного поселения.

Скажите на милость, почему шотландцы обыкновенно более набожны, более преданны, более честны и трудолюбивы, нежели ирландцы? Я отнюдь не намереваюсь порочить какие бы то ни было нации, упаси боже! — сие никому не пристало, а уж американцу тем паче. Но поскольку я знаю, что различные свойства людей зависят не от них самих, а от правительства иль прочих местных обстоятельств, сия великая разность меж двумя народами должна иметь какие-то глубинные причины.

Судя по тому, что мне приходилось слышать от нескольких шотландцев, север Британии, а также Оркнейские и Гебридские острова во многих отношениях непригодны для человеческого обитания, а хороши только как зеленые пастбища для овец. Кто же тогда бросит камень в жителей оных, если они переселяются к нам? Нашему великому континенту суждено приютить весь беднейший слой Европы, причем эмиграция будет тем многочисленнее, чем больше люди будут узнавать об Америке и чем сильнее станут их мучать войны, налоги, угнетение и нищета. Гебридские острова пригодны только для содержания злоумышленников, и куда как разумнее ссылать их туда, нежели в Виргинию или Мэриленд^{231}. Странную любезность оказывает наша родина двум прекраснейшим американским провинциям! На сей счет англичане имеют мнения самые превратные: намереваясь наказать преступника, они порою дают ему счастие; многие из тех, кого сослали в Америку в наказание за преступления, смогли у нас разбогатеть и навек вырваться из острых когтей нужды, которая и заставила их нарушить закон; они сделались трудолюбивыми, примерными и полезными гражданами. Английскому правительству следует приобрести самые северные и самые бесплодные из Гебридских островов и отправить сюда к нам честных и простодушных жителей оных, наградив их за добродетель и старинную бедность хорошими землями, а взамен устроить там колонию для своих заблудших сыновей. Суровый климат, жестокие зимы, бесплодная почва и бурное море довольно послужат к их сокрушению и наказанию. Да и возможно ль сыскать более приспособленное место, чтобы воздать злодею за ущерб, им причиненный? Некоторые из оных островов суть не что иное как преисподняя Великобритании, куда нужно поместить нее грешные души страны. Совершив сие простое предприятие, мы получим двойную выгоду: добрые люди благодаря эмиграции сделаются счастливее, а люди злые окажутся там, где им должно. Через несколько лет ссылка в сии холодные края станет вселять ужас, перед которым померкнет боязнь высылки в Америку. Наша страна отнюдь не острог; когда б я был бедным, отчаявшимся, голодным англичанином и не мучай меня угрызения совести, я бы возблагодарил судьбу за такое изгнание. Для нас не имеет большого значения, как и коим способом попал сюда несчастный: главное, чтобы он был благоразумен, честен и трудолюбив от бога, а остальное все приложится. Коль скоро он начнет трудиться, у него появится отменная возможность заработать себе на жизнь и даже накопить средства на покупку земли, что должно быть первейшим желанием каждого человека, не обиженного здоровьем и силами. Я знавал одного француза, который прибыл в Америку буквально в чем мать родила. Кажется, он служил матросом на каком-то английском военном корабле и, недовольный своим положением, решился на побег; раздевшись донага, он прыгнул за борт и доплыл до берега. Впоследствии он поселился в Маранеке, что в графстве Честер Нью-Йоркской провинции, обзавелся семьей и оставил каждому из своих сыновей по хорошей ферме. Знавал я и другого человека, который двенадцатилетним мальчишкой был пленен индейцами на канадской границе; в Олбани мальчика выкупил один великодушный джентльмен, определивший его в подмастерья к портному. Он прожил до девяноста лет, оставив после себя изрядное состояние и многочисленное семейство. Все его потомки отменно устроены; со многими из них я хорошо знаком. Так какой же трудолюбивый европеец будет предаваться отчаянию?

Пусть все эмигранты, прибывшие в Америку из разных стран Европы и принятые во гражданство, благоговейно внимают речам нашей великой родительницы, которая говорит им: «Добро пожаловать на мои берега, о многострадальный европеец! Благослови тот час, когда ты узрел мои колосящиеся нивы, мои чудные судоходные реки, мои зеленые горы! Работай, и я одарю тебя хлебом, будь честен, благоразумен, усерден, и ты получишь от меня дары еще более драгоценные — достаток и независимость. Я дам тебе поля — они прокормят и оденут тебя; я дам тебе очаг — сидя у него, ты поведаешь своим чадам о том, как тебе удалось преуспеть; я дам тебе покойную постель — на нее ты преклонишь голову свою в час отдохновения. А в придачу я наделю тебя всеми привилегиями и благами свободного человека. Терпеливо наставляй своих детей, учи их благодарить бога и уважать правительство — то милосердное правительство, которое собрало здесь всех вас и дало вам счастие, — и я удовлетворю самое святое, самое искреннее и сокровенное желание, какое только может иметь добрый человек: я обеспечу твое потомство, чем утешу тебя на смертном одре. Так иди же, трудись, возделывай свою ниву! Если ты справедлив, великодушен и усерден, тебя ждет преуспевание!»

Повесть об Эндрю,

шотландце с Гебридских островов

Пусть историки живописуют подробности наших хартий, деяния наших губернаторов, поочередно занимавших место у кормила власти, нашу политическую борьбу и основание наших городов; пусть анналисты кропотливо собирают анекдоты об учреждении колоний наших — орлам и пристало парить высоко. Я же птица не столь могучая и с радостию довольствуюсь малым — мое дело порхать с куста на куст и кормиться жалкими букашками. Я так привык извлекать все пропитание и все удовольствия из земли, по которой веду свой плуг, что не умею от нее оторваться. Посему я преподношу Вам короткую повесть о простом шотландце, хотя читатель не найдет в ней ни замечательных происшествий, которые смогли бы его развлечь, ни трагических сцен, от которых содрогнулось бы его сердце, ни чувствительных рассказов, над которыми он пролил бы слезы сострадания. В сей повести я хочу лишь запечатлеть шаг за шагом весь путь бедняка, пришедшего от нищеты к достатку, от угнетения к свободе, от безвестности и бесчестия к положению весьма достойному, и обязанного этим не каким-то капризам фортуны, а переезду в Америку и собственному благоразумию и честности, которые мало-помалу произвели свое благотворное действие. Конечно, избранный мною предмет не слишком широк, но я люблю бродить в знакомых пределах, где наверняка заметишь улыбку обретенного счастия и ликование мужеской гордости, возбужденной живыми надеждами и растущей независимостью, и где раздается веселая песнь, вдохновленная радостию в сердце. Из моих поездок по округе и всегда возвращаюсь в отменном расположении духа, ибо почти в каждом доме я вижу благополучие, а почти на каждом поле — начинания, сулящие выгоду. Однако ж Вы можете спросить, почему я не берусь описывать какие-нибудь более старинные и богатые поселения наши, в коих даже европейцу есть чем усладить свой взор? Конечно, наши американские поля, то здесь, то там украшенные изрядными домами, цветущими садами и живописными рощицами, весьма приятны на вид и являют собою гордость фермера и источник всех благ наших. Но глядя на них, мы наблюдаем естественное и обыкновенное; нам отнюдь не составит труда вообразить, как хорошо возделанные и обгороженные поля приносят хозяевам приличный доход. Отец умирает, оставляя сыну хороший дом и богатую ферму; сын обновляет убранство в дому и усердно трудится на поле; потом он женится на дочери одного из своих друзей и соседей; это участь самая обыкновенная, и хотя она не лишена некоторого благолепия и приятности, но все же далеко не столь занимательна и поучительна, как судьба, о которой я намереваюсь рассказать.

Я хочу выйти на берег, чтобы дружески приветствовать моего несчастного европейца, сходящего с корабля; хочу наблюдать за его растерянностью в первые минуты; хочу идти за ним по пятам, пока он не преодолеет начальные трудности и не поселится на каком-то участке земли, удовлетворив тем самым свое страстное желание, которое и побудило его оставить отечество, оставить родных и отправиться в путь через бурный океан. Там я стал бы следить его мысли и чувства, первые ростки его доселе подавленного трудолюбия. Мне всегда весело видеть, как человек в первый раз срубает дерево иль строит дом, как проводит свою первую борозду иль собирает свой первый урожай, как впервые в жизни восклицает: «Сие зерно есть моя собственность; я взрастил его на американской земле — оно прокормит и насытит меня, а избыток я обращу в золото и серебро». Я всегда с радостию взираю на счастливые первые плоды благоразумия, трудолюбия и честности, да и кто бы не возликовал, глядя на то, как люди поселяются в чужой стране, как борются с ужасающими трудностями и, преодолев все препятствия, обретают здесь свое счастие.

Тот, кто приезжает на сей великий континент, подобен моряку, уходящему в плавание: ему также потребен компас, потребна направляющая стрелка дружеского участия — иначе он собьется с пути и будет долго и напрасно блуждать, несмотря даже на попутный ветер. Однако ж именно так скитались по морям бедствий наши предки, не оставившие после себя никаких памятников, кроме наших ферм. Размышляя о судьбе новых поселенцев, я невольно вспоминаю все то, что совершил мой дед, и сии мысли переполняют сердце мое чувством горячей благодарности к нему и к нашему правительству, которое пригласило его, как и многих других, в Америку, где всячески споспешествовало прибывшим. Я не могу не вспомнить здесь и твое святое имя, о Пенн, лучший из законодателей наших, — ты, кто мудростию законов твоих даровал жителям своей провинции вес естественные достоинства и права, о которых только может мечтать гражданин цивилизованного государства, и сим замечательным устройством показал, каким бы мог стать человек, последуй он твоему примеру!

В 1770 году я купил в графстве… кое-какой участок земли, намереваясь впоследствии передать его одному из моих сыновей, и был принужден отправиться туда, чтобы самолично надзирать за межеванием и расстановкою столбов — хотя почва на участке весьма плодоносна, он находится в совершенно диком и необжитом краю. Приехав на место, я с радостию заметил, что распродажа земель идет очень бойко; надеюсь, что к тому времени, когда парень женится, это будет уже приличная, вполне обжитая область. Согласно с нашими обычаями, которые воистину следуют природе, мы почитаем своим долгом при жизни обеспечить наших старших детей, дабы оставить собственную ферму самым младшим и, значит, самым беспомощным. Некоторые, правда, склонны думать, что земля, выделенная в приданое дочери, есть убыток для семьи, но я почитаю их себялюбцами и придерживаюсь иного мнения: ведь девица не может трудиться, как мужчина, и рано выходит замуж. Одну из моих ферм я передал во временное пользование достойному доверия эмигранту, не требуя с него никакой платы и на том лишь условии, что он станет осушать на ней один акр заболоченной земли в год и по первому требованию освободит ее, когда моя дочь выйдет замуж. Тем самым я обеспечиваю дочери солидную партию в лице честного, добропорядочного фермера, а лучшего мужа для нее я не могу желать.

Бродя тогда по лесам, я как-то повстречал нескольких индейцев. Я обменялся с ними рукопожатиями и заметил, что они несут с охоты молодого оленя; индейцы же, в свою очередь, заметили мою флягу с бренди и пригласили меня составить им компанию. Мы разожгли большой костер и отменно поужинали; после трапезы я ублажил их огненной водою, и все прилегли отдохнуть на мягкое ложе из листьев. Когда стемнело, лес вдруг огласился оглушительным уханием; от удивления я вздрогнул, и мои индейцы громко расхохотались. Один из них, более искусный, нежели остальные, так ловко подражал совиному крику, что преогромнейшая сова взгромоздилась на высокое дерево прямо над нашим костром. Вскоре мы подстрелили ее; она имела размах крыльев в пять фрутов и семь дюймов. Через капитана А… я отослал Вам в подарок ее когти, прикрепив к каждому по чашечке от маленького подсвечника — пусть они украшают стол в Вашем кабинете и напоминают Вам обо мне.

Вопреки моим ожиданиям мне пришлось отправиться в Филадельфию, дабы внести плату за землю и выправить надлежащие бумаги. Хотя я должен был проделать путь в добрых две сотни миль, само путешествие меня нисколько не пугало, ибо в тех краях живет несколько моих добрых друзей, у коих я намеревался останавливаться на ночлег. На третью ночь я заехал к мистеру Б., достойнейшему гражданину изо всех моих знакомых. Вам приходилось его видеть, когда он гостил в моем дому. Кстати, он справлялся о Вашем здоровье и просил меня уверить Вас в самом дружеском расположении. Дома людей столь добропорядочных обыкновенно отличаются опрятностью, но такой опрятности, как в оном прекрасном семействе, мне еще никогда не приходилось встречать. Едва я прилег на свою постель, как мне показалось, что я нахожусь в беседке, увитой благоухающими цветами — так свежи, так ароматны были простыни! Утром я нашел своего хозяина в саду, где он уничтожал гусениц.

— Мой государь Б., — обратился я к нему. — Сдается мне, что ты забыл все правила приличия, принятые в нашем обществе. Где же твоя счастливая простота, коей ты некогда был славен?

— Мне тяжело слышать твои попреки, друг Джеймс. Скажи скорее, в чем я провинился пред тобою?

— Твоя добрая супруга ввечеру сделала ошибку, — отвечал я, — и вместо обычной постели уложила меня на ложе из роз, а я не привык к подобным излишествам.

— И более тебе не в чем меня упрекнуть, друг Джеймс? Надеюсь, ты не сочтешь сие за роскошь. Ведь ты не можешь не знать, что ты вдыхал всего лишь ароматы нашего сада, и, как говорит наш приятель Поп^{232}, «наслаждаться — значит повиноваться».

— Твои оправдания весьма учены, мой государь Б., и я принимаю их, ибо в своей основе они близки к истине.

— Поверь мне, Джеймс, жена моя постелила тебе ровно такое же белье, каковым у нас круглый год застелены все постели, ибо она взяла себе за правило сначала обрызгивать его розовой водою, а потом уже гладить. В сей прихоти я не нахожу ничего предосудительного. Но ты так легко не отделаешься — я сейчас пошлю за нею, и договаривайтесь промеж собою; мне же пора снова браться за работу, пока солнце еще не высоко. Том! Сходи-ка и пригласи сюда госпожу Филадельфию!

— Как, — удивился я, — твою жену зовут Филадельфией? Вот не знал.

— Тогда я расскажу тебе историю, как она получила сие имя. Бабка моей жены была первой девочкой, родившейся в поселении, основанном Уильямом Пенном вместе с другими нашими собратьями, и ее окрестили в честь города, который он тогда решил заложить. С тех пор одну из дочерей в их роду непременно называют Филадельфией.

Вскоре в сад вышла сама Филадельфия; мы обменялись с ней любезностями, и я полностью отказался от своих претензий. После завтрака я распрощался с хозяевами и через четыре дня прибыл в город.

Неделю спустя я получил известие о прибытии корабля с шотландскими эмигрантами, и мы с мистером С. отправились на пристань, дабы встретить их. Сие зрелище возбудило во мне множество мыслей. «Вы видите пред собою людей, — сказал я моему спутнику, — которых нужда и другие несчастья загнали на чужбину, где их не знает ни одна живая душа. Посторонние всем, они не ждут от нас утешения, помощи или любезности. Напротив, их обуревает тревога; их сердца истерзаны дурными предчувствиями, страхами и надеждами. Последнее из упомянутых мною чувств, чувство сильнейшее, и привело их сюда. Если они люди добродетельные, я молю небеса, чтобы их упования исполнились. Когда б можно было собрать их вновь лет через пять или шесть, они являли бы собою зрелище куда более приятное и мы с трудом узнали бы в них наших сегодняшних знакомцев. Благодаря своей честности, силе рук своих и милосердию правительства они изрядно улучшат свое состояние; они будут прилично одеты и насыщены; достаток придаст им мужества и уверенности; они станут полезными гражданами. Возможно, кое-кто из их потомков сыграет выдающуюся роль в грядущих свершениях Америки».

По причине большой продолжительности пути и скудного питания во время оного почти все они выглядели бледными и изможденными. Детей среди них было числом не менее, нежели взрослых; каждая семья сама платила за свой проезд. Капитан корабля сообщил нам, что это спокойные, миролюбивые и безобидные крестьяне, никогда прежде не жившие в городах. Доставленный им груз имел изрядную ценность, ибо за несколькими исключениями состоял из мужчин в самом расцвете лет. Некоторые жители города, побуждаемые внезапно вспыхнувшей приязнью или природным человеколюбием, взяли многих эмигрантов к себе на постой; городские власти, выказав мудрость и великодушие, для них столь обыкновенные, приказали разместить остальных в казармах и выдать им вдоволь провианта. Моему спутнику тоже приглянулся один из прибывших, и он пригласил его вместе с женою и четырнадцатилетним сыном к себе в дом. Большая часть новых эмигрантов еще год тому подписала контракты с будущими хозяевами через агента; другие же полагались только на случай, и гость мистера С. оказался из числа последних. Получив приглашение, бедняга радостно заулыбался и рассыпался в благодарностях, к коим он заставил присоединиться жену и сына, изъяснявшихся на незнакомом мне языке. По дороге он с неослабным вниманием глазел вокруг: дома, прохожие, негры, экипажи — все было ему в диковину; мы нарочно шли медленно, дабы он смог всласть налюбоваться сим приятнейшим разнообразием. «Боже мой! — воскликнул он. — Неужто это Филадельфия, тот самый благословенный город, богатый хлебом и провизией, о котором мы так много наслышаны! Мне говорили, что она была заложена в год, когда родился мой отец: да она прекраснее Гринока или Глазго, хотя они старше ее в десять раз». — «Совершенно верно, — отвечал ему мистер С. — Но, кроме того, как вы сами через месяц-другой убедитесь, Филадельфия есть столица славной провинции, гражданином коей вам предстоит сделаться. Гринок не может похвалиться ни таким климатом, ни такими землями».

Мы неторопливо шагали по улице, как вдруг нам навстречу попалось несколько больших фургонов, запряженных шестеркою лошадей, — на них только что приехали в город какие-то фермеры. Пораженный их необъятными размерами, Эндрю замер на месте и очень робко осведомился, для чего предназначены сии великие передвижные дома и где водятся столь громадные кони? «Разве в ваших краях нет подобных лошадей?» — удивился я. «Да что вы, конечно, нет, — ответил он. — На нашем острове такие гиганты сожрали бы все до последней травинки!» Наконец мы достигли дома мистера С., и в порыве добросердечного радушия он угостил всех троих отменным обедом, во время которого сидр лился рекою.

— Благослови, господи, сию страну и ее добрых жителей, — воскликнул Эндрю. — Давненько мне не приходилось так хорошо поесть. От всего сердца благодарю вас.

— Друг мой, из какой части Шотландии вы приехали? — осведомился у него мистер С.

— Одни с материка, другие — с острова Барра, — отвечал он. — Сам-то я из островитян.

Отыскав его остров на карте, я без труда догадался, что климат в оных широтах не отличается большим радушием, и спросил его:

— Какая земля у вас на острове?

— Довольна дрянная, — был его ответ. — У нас нет ни деревьев, как здесь, ни пшеницы или яблонь, ни коров.

— В таком случае вашим беднякам, должно быть, туго приходится, — сказал я.

— На нашем острове нет бедняков. Мы все равны, кроме нашего помещика, а он не может помогать всем и каждому.

— Скажите же нам его имя.

— Его зовут мистер Нил, и подобных ему не сыскать нигде на островах. Рассказывают, будто его предки жили на Барра еще тридцать колен тому. Судите сами, джентльмены, сколь древен сей род наших помещиков. Однако ж у нас холодно, земля неплодоносна, а народа переизбыток. Вот мы и решили попытать счастья за океаном.

— И каким способом вы собираетесь разбогатеть?

— Сам не знаю, сударь. Ведь я всего-навсего неграмотный мужик, да к тому же чужеземец. Я должен положится на советы добрых христиан; думаю, они меня не обманут. Я привез с собою рекомендательное письмо от нашего священника — могу ли я надеяться, что оно окажется мне полезным?

— О да, конечно, но в будущем все ваши успехи будут зависеть только от вашего собственного поведения. Коль скоро вы человек благоразумный, честный и трудолюбивый, как вас рекомендуют в письме, вам нечего бояться — вы сумеете добиться своего. Кстати, Эндрю, имеются ли у вас какие-нибудь средства?

— Да, сударь, одиннадцать с половиною гиней.

— Вот как! Для шотландца с Барра сумма немалая. Откуда ж у вас такие деньги?

— Семь лет тому умер мой дядя, горячо меня любивший, и оставил мне в наследство тридцать семь фунтов. Еще две гинеи принесла мне жена в приданое, когда наш помещик ее за меня выдал. Из этих денег я не потратил ни пенса. Потом я выручил кое-что за свое имущество и немного заработал в Глазго.

— Приятно слышать, что вы человек бережливый и расчетливый. Оставайтесь таким и впредь. Вам следует наняться в работники к каким-нибудь хорошим людям. Что вы умеете делать?

— Немного умею молотить, могу обращаться с лопатой.

— А пахать?

— Могу, сэр, но только маленьким ручным плугом — я захватил его с собою.

— Здесь он вам не пригодится. Но ничего, у вас есть способности: захотите, всему обучитесь. Знаете, как мы поступим с вами? Я отошлю вас ко мне на ферму: пробудете там две-три недели, пока не наловчитесь работать топором. Ведь топор есть главнейшее орудие, потребное американцам и особливо новым поселенцам. Умеет ли ваша жена прясть?

— Да, сэр, умеет.

— Тогда сделаем вот что. Коль скоро вы овладеете искусством лесоруба, вас возьмет к себе на службу мой любезнейший друг, мистер П. Р. На первые полгода он положит вам четыре доллара в месяц, а потом, если вы останетесь у него, — и все пять, как у нас заведено. Жену вашу я определю в пряхи к другим людям, где она будет получать полдоллара в неделю, а сына — в возчики, и он станет зарабатывать один доллар в месяц. Сверх того, вы всегда будете вкусно есть и мягко спать. Согласны ли вы на такие условия?

Эндрю едва мог поверить своим ушам; он смотрел на меня глазами, полными честных слез благодарности, а ее изъявления, казалось, дрожали у него на губах. Сия немая сцена была красноречивее всяческих слов; слезы, проливаемые детиною ростом в добрых шесть футов, до глубины души растрогали меня и отнюдь не заставили хуже о нем думать. Наконец он ответил, что не достоин предложенных мною милостей и что сначала он должен сам заработать себе на пропитание.

— Полно, полно, — возразил я, — Вы получите все, что я вам обещал, если не потеряете голову и станете трудиться прилежно и ревностно. А учиться у меня на ферме вам долго не придется.

— Да вознаградит вас бог за доброту вашу! — воскликнул Эндрю. — Покуда я жив, я не устану благодарить вас и навсегда пребуду вашим должником.

Через несколько дней я отправил всех троих с фургонами, возвращавшимися в… так что Эндрю получил возможность изнутри осмотреть те самые повозки, которые столь сильно поразили его воображение в первую нашу встречу, и убедиться в полезности оных.

Меня весьма развлекли его рассказы как о Гебридах вообще, так и об острове Барра, на котором он родился, и о нравах и обычаях местных жителей. Скажите на милость, почему там не растут деревья — для того ли, что земля неплодоносна, иль оттого, что их никто не сажает? А возьмите старинный род мистера Нила — разве могут сравниться с его древностию какие-нибудь из нынешних королевских фамилий? Допустим, что одно поколение сменяет другое через каждые сорок лет; тогда выходит, что одно и то же семейство существует на свете вот уже двенадцать веков — удивительнейшая родословная! Судя по рассказам Эндрю, его соотечественники живут сообразно с правилами природы; которая едва обеспечивает им лишь очень скудное пропитание; их характер не изнежен никакими излишествами, ибо на своей бесплодной земле, они не ведают оных. Благодаря постоянным трудам на свежем воздухе и умеренности все они, когда им есть чем поддержать силы, должны отличаться крепким здоровьем, а ежели так, то они получают достойное вознаграждение за свою бедность. Если б они могли допивать себе лишь самое необходимое, ничто не заставило бы их покинуть родину, ибо они не испытывают притеснений ни со стороны помещика, ни со стороны правительства. Я был бы рад, когда б сии люди основали свое поселение где-нибудь в нашей провинции — ведь их нравы и верования не менее простосердечны, чем их обхождение. Перенесенные на плодоносные земли, они составят общество, достойное всяческого внимания; хотя, возможно, в новом окружении все скоро переменится, ибо наши мнения, наши пороки и добродетели суть лишь плоды местных условий: кто есть человек, как не механизм, приводимый в действие силою обстоятельств?

Эндрю прибыл на мою ферму неделей ранее меня самого и, как я узнал впоследствии, моя жена, согласно моим распоряжениям, первым делом вручила ему топор. Некоторое время он управлялся с ним очень неловко, но они с женою были так послушны, так прилежны и щедры на благодарность, что я не сомневался в их будущих успехах. Сдержав свое обещание, я определил всех троих к разным людям, коим они ко взаимному удовольствию пришлись по душе. Эндрю усердно трудился, безбедно жил и тучнел; каждое воскресенье он приезжал к нам в гости на доброй лошади, которую ему одолжил мистер П. Р. Бедняга, каких мучений ему стоило научиться правильно сидеть в седле и держать поводья! Я думаю, что у нас он впервые взгромоздился на подобного зверя, хотя никаких вопросов на сей счет я ему не задавал, опасаясь уязвить его гордость. Проработав на мистера П. Р. двенадцать месяцев и получив восемьдесят четыре доллара, которые причитались за труды ему вместе с женою и сыном, он как-то в будни заехал ко мне и сказал, что, будучи человеком уже немолодым, желает приобрести собственную землю, дабы иметь дом и прибежище на старости лет своих; что хочет жить вместе со своей семьей, дабы в назначенный срок передать землю сыну, который станет содержать его; ко мне же он обращается за советом и помощью. Я нашел сие желание весьма естественным и достойным похвалы, а потому обещал ему подумать о его будущем, попросив лишь еще на месяц задержаться у мистера П. Р. — тому нужно было изготовить три тысячи реек. Эндрю сразу же согласился. Даже если б он и купил землю, спешить ему было некуда: снег только-только начинал сходить и, значит, время для вырубки леса пока не приспело: ведь сжигать сучья удобнее, когда обнажилась старая листва, которая служит хорошею растопкою.

Несколько дней спустя случилось так, что все семейство мистера П. Р. отправилось на молитвенное собрание, оставив Эндрю сторожить дом. Сидя у дверей, он сосредоточенно читал свою Библию, как вдруг на веранду взошли девять индейцев, только что перед тем спустившихся с гор, и начали раскладывать на полу тюки с мехом. Можно ли вообразить тот ужас, который сия удивительная картина вселила в душу Эндрю. Введенный в заблуждение необыкновенным обликом индейцев, честный шотландец принял их за шайку разбойников, собравшихся ограбить дом его хозяина. Посему он, как верный страж, поспешил закрыть двери изнутри, но, не найдя на них запоров, которыми в наших краях обыкновенно пренебрегают, был принужден вставить в щеколду свой нож и бежать наверх за палашом, привезенным из Шотландии. Индейцы же, добрые друзья мистера П. Р., догадались о его подозрениях и страхах; они силою отворили дверь и ворвались в дом, где молниеносно добыли себе вдосталь хлеба и мяса и расселись у очага. Тут в комнату вошел Эндрю с палашом в руке: индейцы угрюмо уставились на него, внимательно следя за каждым его движением. По недолгому размышлению Эндрю сообразил, что его оружие бессильно противу девяти томагавков, но это не утишило его гнев; наоборот, увидев, с какою невозмутимой дерзостью пришлецы пожирают хозяйскую провизию, он еще более рассвирепел. Не в силах сдержаться, Эндрю осыпал их крепкой шотландской бранью, требуя, чтобы они немедленно ретировались, а индейцы (как они мне впоследствии рассказывали) отвечали ему своими, не менее крепкими выражениями. Более невразумительную перепалку трудно себе представить, ибо противники не понимали друг друга, а индейцев к тому же нисколько не занимало, что хочет сообщить им честный шотландец. Наконец верность долгу взяла в нем верх над осторожностию, и он отважился схватить одного из пришлецов, дабы выставить его за дверь, но не тут-то было: индеец жестами показал ему, что сию минуту сдерет с него скальп, а его товарищи разразились воинственным кличем. Их страшные вопли до такой степени напугали бедного Эндрю, что он, забыв про свою отвагу, про свой палаш и про свои намерения, пулею выскочил во двор и исчез, оставив дом на милость победителей. Один индеец потом говорил мне, что никогда в жизни так весело не смеялся. Эндрю же, отбежав на некоторое расстояние, скоро опомнился от страха, возбужденного адскими завываниями, и не придумал ничего лучшего, чем направиться в молельный дом, до которого нужно было идти добрых две мили. Обуреваемый своими благими намерениями, с еще заметными следами ужаса на лице, он вызвал мистера П. Р. с богослужения и в великом волнении сообщил ему, что его усадьба захвачена девятью разноцветными чудищами — одни синие, другие красные, третьи черные, и что в руках они держат какие-то топорики, которые курят заместо трубки, и что ходят они без штанов, словно шотландские горцы, и что они вот-вот сожрут все припасы в доме, и что одному богу известно, какие еще дела они сотворят.

— Успокойтесь, мой честный Эндрю, — сказал ему мистер П. Р. — Этим людям я могу доверить собственный дом, как самому себе. Что ж до припасов, то пусть едят в свое удовольствие, милости прошу. Они не знают церемоний и всегда угощаются таким манером в доме друга. Я сам следую тому же правилу в их вигвамах, когда заезжаю к ним в поселок. Пойдемте-ка лучше внутрь и дослушаем проповедь до конца, а потом все вместе вернемся домой в фургоне.

По возвращении мистер П. Р., который хорошо знает индейский язык, объяснился с гостями; они снова расхохотались и, пожав руку честному Эндрю, уговорили его отведать табака из их трубок, так что мирный договор был заключен и скреплен по всем индейским правилам — при помощи трубки мира.

Вскоре после сего приключения настало время мне сдержать свое слово и помочь Эндрю устроить его дела; с этой целью я отправился в графство… к мистеру А. В., который, как мне стало известно, незадолго перед тем приобрел участок земли близ селения… Я дал ему точный отчет об успехах Эндрю в наших сельских науках, расписал его честность, бережливость и великодушие, и настоятельно попросил продать ему сто акров земли. «На это я не могу согласиться, — ответил мистер А. В., — но я имею сделать ему предложение еще более приятное. Как и вы, я люблю споспешествовать процветанию честных эмигрантов из Европы. Из ваших слов я понял, что у него только один сын. Я готов отдать им в аренду на любой угодный вам срок сто акров моей земли, что будет для него много выгоднее, нежели приобретать их в свою собственность. В таком случае он сможет потратить свои сбережения на покупку плуга, упряжки и какой-нибудь скотины; его не обременят всяческие долги и закладные, а собранный урожай будет принадлежать ему безраздельно. Для приобретения собственной земли одного сына мало: вот будь у него двое или трое крепких парней, тогда дело другое». Я совершенно согласился с его мнением и пообещал заехать к нему вместе с Эндрю через несколько дней.

— Что ж, мой честный Эндрю, — обратился к нему мистер А. В., — ради вашего доброго имени я отдаю вам сто акров отменной пахотной земли, которые лежат у новой дороги; двадцать акров из них занимают прекрасные болота; на участке есть ручей; мост через него уже построен. Условия мои таковы: продать землю я вам не могу, но отдам в аренду ровно столько, сколько просил у меня ваш друг мистер Джеймс. Первые семь лет я не стану взыскивать с вас никакой платы — что сами посеете и пожнете, что посадите и уберете, то будет принадлежать вам, и никому более. Ни король, ни правительство, ни церковь вашу будущую собственность и пальцем не тронут. По истечении сего срока вы должны платить мне двенадцать с половиною долларов в год, и ничего более я с вас не потребую. За первые три года аренды вы обязаны по договору посадить пятьдесят яблонь и расчистить под пашню семь акров земли на болоте; это послужит вашей же выгоде, ибо если вы сделаете работу сверх договоренного, я заплачу вам за нее по расценкам, у нас в стране принятым. Срок аренды я положу в тридцать лет. Так как, Эндрю, нравится вам мое предложение?

— О сэр, очень нравится, но я боюсь, что кто-нибудь возьмет, да и отберет у меня землю — или король, или его министры, или губернатор, или кто из ваших знатных господ. А может, сын ваш вскорости мне скажет: «Так и так, Эндрю, это земля моего отца, уходи-ка с нее подобру-поздорову!»

— Да нет же, вам нечего бояться. Наш король и его министры слишком справедливы, чтобы отбирать у бедного поселенца плоды его трудов. У нас нет знатных господ, для которых законы не писаны. Но дабы рассеять все ваши опасения, я дам вам арендный договор, а с ним вам уже никто не страшен. Если моя земля когда-нибудь обманет ваши ожидания, мы составим из соседей коллегию присяжных, они оценят все произведенные вами улучшения, и я заплачу вам в согласии с их вердиктом. Свое право на аренду вы можете продать, а после вашей смерти земля, как если бы вы были ее владельцем, отойдет тому, кого назначит последняя воля ваша.

Эндрю молчал, но на его лице ясно отражались смешанные чувства радости, удавления и растерянности.

— Вы меня поняли? — спросил его мистер А. В.

— Нет, сэр, не совсем. Я никак не возьму в толк, что такое аренда, улучшение, коллегия присяжных, последняя воля и прочее..

— Что ж, ваша прямота похвальна, и мы постараемся немедленно вам все объяснить.

Нужно признаться, что сии трудные для понимания слова он слышал сейчас впервые в жизни; ведь, судя по его рассказам, жителям острова Барра совершенно чужды идеи, которые они обозначают. Посему немудрено, что он был смущен: разве человек, который едва ли не с самого рождения был неволен в своих действиях, может вообразить, что его волю исполнят и после его смерти? Разве тот, кто никогда не имел ничего своего, способен представить, что и покоясь в могиле он продолжит владеть своими новыми землями? Со своей стороны я отнюдь не думаю, что удивление Эндрю свидетельствовало о каком-то необыкновенном его невежестве: просто он находился в положении актера, которого вводят в новую сцену, и должно пройти некоторое время, прежде чем он свыкнется с уготованной ему ролью. Вскоре нам удалось просветить его и ввести в те таинства, которые нам, природным американцам, слишком хорошо известны.

Итак, пройдя посвящение в таинство, наш честный Эндрю обрел все причитающиеся ему общественные преимущества: он сделался свободным землепользователем, гражданином Пенсильвании, обладающим правом голоса и постоянным местом жительства. Его мечты, которые он издавна лелеял на своем острове, его планы, которые он строил на далекое будущее, готовы были вот-вот сбыться, и потому мы можем легко простить ему несколько вырвавшихся из глубины его души восклицаний, которые здесь нет нужды повторять. Сию краткую повесть рассказывать нетрудно, и нам не потребуется много слов, чтобы описать внезапную перемену в положении Эндрю, но сам он долго не мог с нею свыкнуться, и прошло более недели, прежде чем он окончательно поверил, что может стать владельцем земли, не заплатив за нее ни цента. Вскоре он начал готовиться к переезду; я одолжил ему бочонок свинины и 200 фунтов муки, а также заставил купить все необходимое.

Наконец он отправился на место и снял комнату у одного фермера неподалеку от своего участка. Прежде всего ему нужно было расчистить несколько акров земли на болоте, дабы запастись на следующую зиму сеном для коров и двух его лошадей. В первый же день он взялся за работу и трудился не покладая рук; благодаря своей честности он приобрел много друзей, а его трудолюбие снискало ему уважение в глазах соседей. Один из них предложил Эндрю два акра расчищенной земли, на которых он в тот же год смог посадить кукурузу, тыкву, кабачки и немного картофеля. Удивительно, с какою быстротою человек всему научается, когда работает на самого себя! Уже через два месяца я с радостью увидел, что он уверенно держит плуг, который тащит пара лошадей, и ведет довольно прямые борозды. Итак, землекоп с острова Барра стал американским землепашцем. «Молодцом, Эндрю, молодцом, — сказал я ему. — Вижу, что сам господь ускоряет и направляет труды ваши; вижу, что своим плугом вы уже расчертили на поле чертеж будущего процветания. Теперь остается только бережно и рачительно собрать урожай, и вы сделаетесь мастером нашего дела».

Поскольку тем летом он был избавлен от хлопот с жатвою и сенокосом, я сказал ему, что пора строить дом на его участке и что с этой целью я сам созову всех соседей как на праздник, и за один день мы поставим стены просторного жилища и расчистим какое-нибудь место повыше. В назначенный срок старый приятель Эндрю, мистер А. В., явился к нему со всеми своими работниками и с полными корзинами провизии; я сделал то же самое. Всего на участке собралось человек сорок; мы разбились на группы и с песнями и веселыми шутками принялись за работу: одни валили деревья, другие обрубали ветки и кусты и стаскивали их в кучи, третьи на своих упряжках подвозили большие бревна к площадке, выбранной Эндрю для постройки. Мы все пообедали в лесу, а после обеда возвели стены из бревен, пользуясь подпорками и другими обыкновенными приспособлениями. Таким образом, к вечеру был готов грубый сруб, а два акра земли полностью очищены от леса и кустарника.

В то время как производились сии различные работы, Эндрю слонялся без дела, будучи совершенно не в состоянии приложить к чему-нибудь руку. Для него это был самый святой праздник в жизни, и он совершил бы страшное кощунство, осквернив его физическим трудом. Бедняга, он отмечал священный день своею радостию, изъявлениями благодарности и честными возлияниями — он переходил от одного к другому с бутылкой в руке, уговаривая всех выпить с ним и то и дело прикладываясь к горлышку, дабы показать благой пример. С утра до вечера он занимался только тем, что расточал улыбки, смеялся и односложно отвечал на вопросы. Его жена и сын тоже находились здесь, но поскольку они не знали языка, то, должно быть, получали удовольствие лишь от картин, которые рисовало их воображение. Никакой могущественный лорд или богатый купец при виде роскошного дворца, для него построенного, никогда не чувствовал и половины той радости и неподдельного счастия, которые переполнили и умилили сердце нашего честного шотландца, хотя его новый дом, воздвигнутый среди лесов, являл собою не что иное, как квадратный остов из двадцати четырех толстенных бревен, вставленных на углах одно в другое. Когда работы были закончены, лес огласился нашим троекратным «ура» и искренними пожеланиями будущего процветания, обращенными к Эндрю. В ответ он не смог вымолвить ни слова и только со слезами благодарности на глазах пожал каждому руку. Итак, свершилось важнейшее событие, к коему вел путь Эндрю с самых первых его шагов по американской земле; настал незабвенный день, когда солнце осветило поля, на которых он посеет пшеницу и другие злаки. Перед дверью его дома расстилались расчищенные им земли; повсюду округ были разбросаны семена, которые обещали со временем принести ему хлеб, молоко и мясо. Вскоре он нанял плотника, и тот покрыл крышу и настелил полы; еще через неделю мастера славно оштукатурили стены и сложили очаг. Переехав в новый дом, Эндрю купил пару коров — они паслись в лесу, где хватало корма и для них, и для свиней. В первый год Эндрю с сыном посеяли три бушеля пшеницы, а пожали 91 бушель с половиною — по моему наказу он завел точный учет собранного урожая. Его первый урожай кукурузы был бы не хуже, когда б не белки, оказавшиеся грозными врагами, которых не напугал и знаменитый палаш. Через четыре года я составил полную опись зерна в закромах у нашего шотландца, и посылаю ее Вам. Вскоре после сего за фермой Эндрю, которая прежде была последней на дороге перед дикой чащей, появились новые поселенцы, так что с годами его окружило многочисленное общество. Он помогал другим столь же великодушно, сколь другие когда-то помогли ему самому, и мне не раз доводилось сиживать у него за столом вместе с несколькими его соседями. На второй год его назначили попечителем дорог и дважды вызывали присяжным заседателем по каким-то мелким тяжбам; свой гражданский долг он выполнил с честью. Никакой биограф великого принца или полководца, живописуя победу своего героя, проведшего успешную кампанию, не может и вполовину испытать ту сердечную радость, с которой я подвожу моего Эндрю к его нынешнему положению человека, обладающего независимостью и достатком — двумя благословенными дарами, кои далеко не всегда дают военные триумфы и почести. Он не обременен ни долгами, ни повинностями, ни рентами, ни прочими податями, тогда как за победу в сражении и лавры триумфатора приходится платить самой дорогой ценою, приводящей всякого трезво мыслящего гражданина в трепет и ужас. К сему письму я прилагаю подлинный финансовый отчет, из коего Вы легко составите представление о том, какое счастливое действие постоянно производят в нашей стране умеренность и трудолюбие, когда к ним присовокупляется хорошая земля и свобода.

Собственность, приобретенная трудами Эндрю и его сына за четыре года, составляет в пенсильванских долларах: