Будучи первым просвещенным европейцем, с коим мне посчастливилось свести знакомство, Вы не удивитесь, что я, следуя Вашему искреннему пожеланию и своему слову, стремлюсь сохранить Вашу дружбу и продолжить нашу переписку. Из Ваших рассказов я узнал, что ваше земледелие, нравы и обычаи существенно отличаются от наших; все зависит от местоположения; будь у нас возможность пользоваться преимуществами английского фермера, мы, конечно, были бы много счастливее, но сие желание, подобно многим другим, содержит в себе противуречие; ведь если б английские фермеры обладали некоторыми из наших привилегий, они были бы первыми среди представителей своего сословия в целом свете. Добро и зло, как видно, можно найти во всяком обществе, и тщетно искать такое место, где элементы эти не были бы между собою перемешаны. По сей причине я вполне доволен и благодарю бога за то, что он назначил мне жребий американского фермера, а не русского мужика или венгерского крестьянина. Сердечно признателен Вам за понятие — как оно ни прискорбно — об их судьбе и обстоятельствах, которое Вы мне дали; наблюдения Ваши укрепили меня в справедливости моих собственных суждений, и я теперь счастливее, нежели почитал себя прежде. Достойно удивления, что чужие бедствия могут стать неким благом для нас, хоть я и не с клонен радоваться, узнав, что есть на свете люди, до такой степени обездоленные; ведь они, без сомнения, столь же незлобивы, старательны и трудолюбивы, как и мы. Воистину тяжка участь быть обреченными на рабство худшее, чем рабство наших негров. Между тем в молодости я носился с мыслию о продаже своей фермы. Я думал, что она сулит мне лишь скучную череду однообразных трудов и удовольствий. Первые почитал я докучными и тяжкими, последние — редкими и пресными. Подумав, однако, чем буду я без моей фермы, я понял, что мир чрезвычайно велик, а людей везде очень много, и испугался, что мне не найдется в нем места. Моя ферма, мой дом, мой амбар явились моему воображению предметами, из коих я вывел совершенно новые идеи, много убедительнее прежних. Зачем, сказал я, не почитать мне себя счастливым там, где прежде был счастлив мой отец? Он, правда, не оставил мне в наследство хороших книг и не научил ничему, кроме искусства читать и писать, но зато оставил мне хорошую ферму, свой опыт и не оставил ни долгов, ни затруднений, кои мне надлежало бы преодолеть. Я женился, что совершенно примирило меня с моим положением; жена моя тотчас сделала мой дом веселым и уютным, и он уж больше не казался мне таким сумрачным и одиноким, как прежде; отправляясь в поле, я стал работать бодрее и проворнее; я чувствовал, что тружусь не только для одного себя, и это придавало мне сил. Жена моя нередко приходила в поле с вязанием в руках, садилась под тенистым деревом и хвалила меня за то, какие у меня ровные борозды и послушные лошади; ее слова переполняли мне сердце гордостью, все становилось легким и приятным, и я сожалел, что не женился раньше.
Я был счастлив в моем новом положении, да и есть ли на свете звание, дающее человеку больше благ, нежели звание американского фермера, который обладает свободой действий, свободой мысли и живет под властию правительства, столь мало от него требующего?
Я обязан своей стране сущею безделицей — ничтожной данью моему королю вкупе с верностию и надлежащим уважением; я не знаю иного господина, кроме Господа нашего, к коему питаю искреннейшую благодарность. Отец оставил мне в наследство 371 акр земли, из коей 47 занимают хорошие травяные луга, отменный плодовый сад, хороший дом и добротный амбар. Долг велит мне почитать за счастье, что он все это построил и за все расплатился; что рядом с этим все мои усилия? Что все мои труды в сравнении с трудами моего отца, коему пришлось делать все самому, начиная с той минуты, когда он срубил первое дерево, и кончая той, когда подвел дом под крышу? Каждый год я заготавливаю от 1500 до 2000 фунтов свинины, 1200 фунтов говядины, осенью забиваю полдюжины упитанных баранов, жена моя держит в изобилии домашнюю птицу, так чего ж еще остается мне желать? Мои негры достаточно верны и здоровы; благодаря неизменному трудолюбию и честности отец мой оставил по себе доброе имя, и, чтобы стать таким же счастливым и добрым человеком, мне должно лишь идти по его стопам. Я достаточно знаю закон, чтобы достойно вести свои скромные дела, и не страшусь власти оного. Таково в общих чертах мое положение, но, чувствуя гораздо более, нежели умею выразить, я не знаю, как мне продолжать.
Когда родился мой первый сын, весь ход моих мыслей вдруг переменился; никакие чары не действовали на меня с такою быстротой и силой; я перестал мысленно метаться по всему свету; с той поры мои прогулки не выходят за границы моей фермы, и все мои главные радости отныне сосредоточены в ее тесных пределах, но в то же время у меня на ферме нет такого дела, в коем я не нашел бы полезной пищи для ума. Мне кажется, что именно по сей причине Вы, пребывая здесь, в свойственном Вам изысканном стиле имели обыкновение называть меня фермером чувств; однако сколь грубы должны быть чувства того, кто ежедневно орудует топором или плугом, против утонченных чувств европейца, чей ум усовершенствован образованием, примером, книгами и всеми благоприобретенными преимуществами! Повинуясь Вашей настоятельной просьбе, я, однако же, постараюсь описать мои чувства как можно лучше.
Когда я смотрю, как жена моя, сидя у очага, штопает, прядет, вяжет или кормит нашего младенца, я не нахожу слов для описания разнообразных чувств любви, благодарности и гордости, кои переполняют мое сердце и порою невольно находят выход в слезах. Я ощущаю сладостную необходимость исполнить свою роль, роль мужа и отца, с вниманием и благонравием, которые моги и бы сделать меня достойным моей счастливой судьбы. Правда, эти приятные образы рассеиваются вместе с дымом моей трубки, но, хоть они и исчезают из моей головы, впечатление, ими сделанное, навсегда остается в сердце. Когда я играю с ребенком, мое пылкое воображение забегает вперед, живописуя будущий его характер и наружность. Я охотно раскрыл бы книгу судеб с целью узнать, на какой странице записан его жребий. Найдется ли на свете отец, который в такие минуты сумеет выразить хотя бы половину чувств, переполняющих родительским восторгом его сердце? Увы! Я не сумею. Стоит моим близким занемочь, как меня охватывает страх за их благополучие, и я дорогой ценою плачу за радости, которые испытывал, когда они находились в добром здравии. Дом свой я всегда покидаю с неохотой, а возвращаюсь всякий раз со сладостным чувством, которое часто подавляю, как бесполезное и глупое. В ту минуту, когда я снова ступаю на принадлежащую мне землю, радостная мысль о собственности, о неотъемлемых нравах, о независимости возвышает мой дух. Бесценная земля, говорю я себе, в силу какого закона составила ты богатство вольного землепашца? Чем были бы мы, американские фермеры, не владей мы безраздельно тобою? Она нас кормит и одевает, она в избытке снабжает нас отменною едою и питьем, и даже мед наших пчел родится в сем благословенном краю. Можно ли удивляться, что мы так высоко ценим владение ею; можно ли удивляться, что столько европейцев, никогда не имевших возможности назвать своим хотя бы крошечный клочок земли, пересекают Атлантический океан в поисках подобного счастья? Эту некогда дикую землю отец мой превратил в цветущую ферму, а она, со своей стороны, установила все наши права; на ней зиждется наше общественное положение, наша свобода, наша сила как граждан, наша слава как жителей здешних мест. Подобные виденья, признаться, всегда меня радуют, и я стараюсь распространить их, насколько позволяет мое воображение, ибо они составляют то, что можно назвать истинной и единственною философией американского фермера.
Покорнейше прошу Вас не смеяться, наблюдая, как простодушный поселянин прокладывает себе путь среди разнообразных немудреных событий и явлений своей жизни; вспомните, что Вы сами того требовали, и посему я искренне, хотя и робко пытаюсь следовать за нитью моих чувств, но не могу сказать Вам все. Вспахивая свою низину, я часто сажаю сына на стульчик, привинченный к грядилю плуга; движение плуга забавляет мальчугана, и он в восторге что-то лепечет. Когда я наклоняюсь над рукоятками плуга, разнообразные мысли теснятся у меня в мозгу. Сейчас, говорю я себе, я делаю для него то, что мой отец делал для меня; сохрани его господь, чтобы, когда я состарюсь и одряхлею, он мог выполнять ту же работу с тою же целью! Когда мальчик со мною, я освобождаю жену от части ее забот; запах свежевспаханной земли бодрит ребенка и, как видно, идет ему на пользу, ибо с тех пор, как я взял это себе в привычку, он выглядит много здоровее, да и можно ли придать более приятности и достоинства сему простому делу? Отец, который подобным образом пашет землю со своим ребенком, чтобы прокормить свою семью, уступает лишь китайскому императору, который пашет, показывая пример своим подданным{221}. Вечером, возвращаясь домой по моим низинным угодьям, я с изумлением смотрю на мириады насекомых, пляшущих в лучах закатного солнца. Прежде я едва ли знал об их существовании; они так малы, что их трудно разглядеть; они стараются использовать эти короткие вечерние часы, боясь нашего полуденного зноя. Всякий раз, когда к столу подают яйцо, я думаю о тех поразительных изменениях, которые произошли бы в нем, если бы не мое чревоугодие; оно могло бы стать смирной полезною курицей, которая следит за своими цыплятами с неусыпною заботой, способной посрамить многих женщин. Или, быть может, петухом, с великолепным оперением, нежно любящим свою подругу, смелым, дерзким, одаренным поразительным инстинктом, мыслями, памятью и всеми отличительными свойствами человеческого разума. Всякий раз я дивлюсь тому, что мои деревья осенью роняют листья и плоды, а весною вновь покрываются почками; мудрость животных, которые так долго живут на моей ферме, поражает меня; некоторые из них, кажется, даже превосходят людей своею памятью и умом. Я могу привести Вам удивительные тому примеры. Что же это за инстинкт, который мы так уничижаем и о котором нам внушают столь превратное понятие? Изо всех жителей моей фермы более всех привлекают к себе интерес и уважение пчелы; я с удивлением вижу, что всякое живое существо имеет своего врага, один вид преследует другой и живет за его счет: к сожалению, наши пчелоеды истребляют трудолюбивых насекомых, но, с другой стороны, эти птицы охраняют поля от опустошительных набегов ворон, коих они с поразительным проворством преследуют прямо на лету.
Таким образом, не зная, что предпочесть, я долго подавлял желание убивать пчелоедов, пока прошлого года не решил, что они слишком быстро размножаются и слишком долго испытывают мое терпение. Когда пчелы начали роиться, все пчелоеды прилетели и уселись па соседних деревьях, откуда бросались на пчел, нагруженных добычею с полей. Это заставило меня решиться истребить как можно больше этих хищников, но едва я приготовился стрелять, как стая пчел величиною с мой кулак вылетела из улья, набросилась на одного пчелоеда и, наверное, его ужалила, ибо тот громко вскрикнул и полетел прочь, но не беспорядочно меняя направление, как прежде, а по прямой линии. За птицею, держась на изрядном расстоянии, последовала все та же отважная фаланга, которая, к сожалению, чересчур уверовав в победу, нарушила воинский строй и разлетелась в разные стороны. Вследствие столь неразумного маневра пчелы лишились своих совокупных сил, которые вначале заставили пчелоеда обратиться в бегство. Заметив этот беспорядок, он тотчас вернулся и проглотил ровно столько пчел, сколько ему было угодно; более того, ему даже достало наглости сесть на ту самую ветку, с которой пчелы прежде его согнали. Я его застрелил, тотчас раскрыл ему клюв и извлек оттуда 171 пчелу; положил их на одеяло, расстеленное на солнце, и, к моему великому удивлению, 54 пчелы ожили, вылизали себя дочиста и радостно воротились в улей, где, наверное, рассказали своим товаркам о приключении и спасении, каких, я полагаю, никогда еще не выпадало на долю американских пчел! Немалое удовольствие доставляют мне перепелки, населяющие мою ферму; их разнообразные песенки и удивительная кротость с лихвой вознаграждают меня за неизменное гостеприимство, которое я всегда оказываю им зимой. Вместо того чтобы вероломно воспользоваться их бедственным положением, когда вся природа являет собою бесплодную снежную пустыню, когда жестокая нужда гонит их к дверям моего амбара, я позволяю им беспрепятственно склевывать жалкие остатки зерна, которое без них все равно бы пропало, и вид этих красивых птиц, укрощенных голодом и смело копошащихся вокруг моих коров и овец, вносит приятное разнообразие в унылые зимние картины. В углы изгородей, откуда ветер сдувает снег, я часто кладу зерно и мякину — для корма и для того, чтобы их нежные лапки не примерзли к земле, как я не раз наблюдал.
Я не знаю другого примера, в коем поразительное варварство людей проявлялось бы с такою силой, как в ловле и убийстве этих безвредных птиц в это суровое время года. Мистер N., один из самых известных и выдающихся фермеров, какие когда-либо составляли гордость провинции Коннектикут, в одну из жестоких зим своею своевременной и гуманной помощью спас эту птичью породу от полного уничтожения. Перепелки погибли по всей округе; следующей весною нигде, кроме фермы этого джентльмена, не слышно было их очаровательного пересвиста, и лишь его гуманности мы обязаны тем, что сия музыка не умолкла навсегда. Когда лютые морозы приводят в уныние всех домашних животных, ни один фермер не заботится о них с большим удовольствием, чем я; сие одна из тех обязанностей, которые приносят мне величайшее удовлетворение. Забавно наблюдать их разнообразные характеры, поступки и различные проявления инстинкта, над коим теперь безраздельно властвует голод. Я слежу за их разнообразными склонностями, за различным проявлением их страстей, точно таких же, как у человека; закон для нас совершенно то же, что я у себя на скотном дворе, — узда, способ удержать сильных и жадных от угнетения слабых и робких, ибо, сознавая свое превосходство, они всегда стремятся потеснить соседей; и, не удовлетворенные своей порцией, жадно заглатывают пищу. Если им не помешать, они непременно захватят то, что предназначено другим. Иных я браню, а тех, кто не внемлет увещаниям, могу и прибить. Если бы людей кормили таким же образом без помощи слов, они, наверно, обращались бы друг с другом не лучше и отнюдь не более философски, чем мои животные.
Тот же дух царит и на конюшне, но здесь мне приходится иметь дело с более благородными животными, здесь мой знакомый голос тотчас производит действие и быстро восстанавливает мир и покой. И так, благодаря умственному превосходству я правлю своими животными, подобно мудрецам, обязанным править дураками и невеждами. Множество других мыслей теснится в эти минуты у меня в мозгу, но к тому времени, как я возвращаюсь домой, все они рассеиваются. Если холодною ночью я мчусь куда-нибудь в санях со скоростью 12 миль в час, окружающее возбуждает у меня множество размышлений. Что представляет собою явление, которое мы называем морозом? — спрашиваю я себя. Наш священник сравнивает его с иглами, чьи острия впиваются нам в поры. Куда девался летний зной, в какой части света норд-вест хранит эти огромные запасы селитры? Утром, увидев, что по реке, которая накануне была еще жидкой, сегодня можно ходить, я, право же, изумляюсь! Куда девались миллионы насекомых, что летом порхали в полях и лугах? Они были так малы и нежны, период их существования был так короток, что невольно удивляешься, каким образом они за столь короткое время смогли научиться так искусно укрывать себя и свое потомство, чтоб обмануть суровую зиму и сохранить этот бесценный зародыш жизни, эту крошечную частичку небесного тепла, без коего погибнет весь их род! Откуда эта неодолимая склонность ко сну, столь распространенная среди всех тех, кого жестоко преследует мороз! Каким бы мрачным ни представлялось нам это время года, оно, подобно всем остальным, не лишено чудес; оно ставит перед человеком множество загадок, коих тот никогда не сможет разгадать. Разве это не чудо маленькие птички, которые прилетают лишь после первого снега, в отличие от всех прочих живут в снегу и чувствуют себя там как нельзя лучше.
Однако более всего приятных и неисчерпаемых тем доставляют мне пчелы; когда бы я на них ни посмотрел, я нахожу нечто новое в их форме правления, в их трудолюбии, ссорах и страстях, и оттого, утомившись трудами, я обыкновенно отдыхаю под белыми акациями, что растут возле улья. По движениям пчел я могу предсказать погоду и определить день их роения, но самая трудная задача — узнать, хотят они лететь в лес или нет. Если они раньше жили в дупле, то никакая приманка, будь то соль, вода, фенхель, листья гикори или даже самый лучший ящик — ничто не заставит их остаться; свое грубое, неуютное жилище они предпочтут самому красивому улью из полированного красного дерева. Когда мои пчелы роятся, я редко препятствую их нраву: они работают только на свободе, ибо, если я буду держать их взаперти, они впадут в ничтожество и перестанут трудиться. Когда они отправляются в свои экскурсии, мы расстаемся ненадолго; я почти наверное знаю, что снова увижу их будущей осенью. Их бегство доставляет мне новое развлечение; я умею обмануть даже их изощренный инстинкт; равным образом я не боюсь их лишиться, если даже они обосновались в восемнадцати милях от моего дома на самых высоких деревьях в самых непроходимых лесах. Вы просите, чтоб я подробно описал Вам ловлю пчел, хотя однажды Вы ходили со мною на такую вылазку, и это приводит мне на память многие полезные и занятные рассуждения, коими Вы столь счастливо скрашивали часы томительной скуки.
Закончив сев, я ради удовольствия провожу неделю в лесу, однако не за тем, чтобы охотиться на косуль и медведей, как мои соседи, а затем, чтобы ловить безобидных пчел. Не могу похвалиться, что сия охота столь благородна или столь прославлена среди мужей, но я нахожу ее менее утомительной и такой же выгодной, а последнее соображение только и способно на меня подействовать. Собаку я беру себе просто в спутники, ибо в охоте на пчел пользы от нее нет; беру я также и ружье, ибо, как Вы знаете, без него не следует ходить по лесу; одеяло, немного провизии, воска, киновари, меда и маленький карманный компас. С этим снаряжением я углубляюсь в леса, расположенные на порядочном расстоянии от каких-либо селений. Я старательно выискиваю заросли высоких деревьев; найдя их, я укладываю в каком-нибудь удобном месте несколько плоских камней и развожу на одном из них маленький костер, потом я бросаю в огонь кусок воска, аккуратно наливаю на другой камень рядом с костром несколько отдельных капель меда, насыпаю вокруг них киноварь, тихонько прячусь и жду, не появятся ли пчелы. Если они где-то поблизости, запах горящего воска непременно приманит их сюда; вскоре они найдут и мед, потому что любят поживиться чужим добром, а приближаясь к нему, неизбежно запачкаются мелкими частичками киновари, которые надолго прилипнут к их туловищам. Потом я по компасу определю, в какую сторону они направились, ибо, возвращаясь домой с добычей, они всегда летят по прямой. С помощью часов я узнаю, через сколько времени вернутся обратно пчелы, отмеченные киноварью. Определив таким образом направление, а в какой-то мере и расстояние, которое легко вычислить, я иду вслед за ними и почти всякий раз нахожу дерево, где располагаются пчелиные республики. Я делаю на этом дереве зарубку, и гак, запасшись терпением, отыскиваю иногда по одиннадцати роев за лето, и просто уму непостижимо, сколько меда можно иногда добыть из этих деревьев. Количество его всецело зависит от размера дупла, ибо пчелы никогда не отдыхают и не роятся до тех пор, покуда не наполнят свое дупло до краев; ведь, подобно людям, они бросают материнский улей лишь за недостатком места. Затем я отправляюсь в одно из близлежащих селений, где заручаюсь помощью лесорубов, собираю весь мед и с добычей возвращаюсь домой. Первых пчел я нашел в лесу по чистой случайности, ибо в то время я еще не умел выслеживать их этим способом. Ствол того первого дерева был совершенно цел, и потому они поселились в дупле толстого сука, который я осторожно спилил, с большим трудом отнес домой и повесил в точно таком же положении, в каком он рос. Дело было в апреле, в тот год у меня образовалось пять роев, и с тех пор мои пчелы процветают. На сие занятие каждую осень уходит приблизительно неделя, и это — время моего уединенного отдыха и развлечения.
Семя к этому времени уже брошено в землю, дома не остается никаких важных дел, добавочное количество меда позволяет мне выказать более щедрости моим домашним пчелам, а жене моей приготовить необходимое количество медового вина. Оно показалось Вам лучше, чем у других, потому что жена наливает в каждую бочку по два галлона бренди, чтобы ускорить брожение меда и отбить приторно сладкий вкус, который очень долго в нем сохраняется. Тот, кто нашел в лесу — все равно на чьей земле — так называемое пчелиное дерево, должен поставить на нем зарубку; осенью, когда он хочет срубить дерево, ему надлежит оповестить владельца земли, который имеет право на половину добычи; если он этого не сделает, то его будут судить за нарушение границ частных владений; так же у нас поступают и с теми, кто срубает пчелиное дерево с чужою зарубкой.
Два раза в год мы доставляем себе удовольствие ловить голубей, число коих иногда так поразительно, что их стаи застят солнечный свет. Где они выводят своих птенцов? Ведь такое множество птиц требует несметного количества пищи. Я думаю, что они размножаются в долинах Огайо и в окрестностях озера Мичиган, изобилующих диким овсом, хотя мне еще ни разу не доводилось найти в зобу у птицы овсяное зерно. Прошлого года я нашел у одной непереваренный рис. Между тем до ближайших рисовых полей от моего дома должно быть не менее 560 миль; значит, голуби либо не переваривают пищу в полете, либо летают со скоростью ветра. Мы ловим их сетью, расстеленной по земле; к ней их подманивают так называемые прирученные дикие голуби, которых ослепляют и привязывают к длинной веревке. Они перепархивают с места на место и своим воркованием всегда приманивают прочих. Наибольшее число голубей, которых я таким способом поймал, составило четырнадцать дюжин, хотя другие часто ловили много больше. На базаре голуби так дешевы, что за пенни вам дадут их столько, сколько вы способны унести, но из чрезвычайной их дешевизны не следует заключать, что голубятина — самая обыденная пища, напротив, я почитаю ее превосходной. Каждый фермер круглый год держит в клетке у дверей своего дома прирученного дикого голубя, чтобы он был наготове, когда наступит время ловли.
Описать наслаждение, которое я испытываю весной от щебета птиц, свыше моих скромных сил, а постоянная смена их разнообразных рулад всегда для меня внове. Я обыкновенно встаю в тот неопределенный промежуток времени, который, собственно говоря, не являет собою ни дня, ни ночи; это минута всеобщего птичьего хора. Кто может равнодушно внимать сладкозвучным любовным песням наших малиновок, порхающих с дерева на дерево? Или пронзительным крикам американских дроздов? Изысканные мелодии жаворонка, доносящиеся с поднебесья, всякий раз заставляют меня замедлить шаг, чтобы послушать эту изумительную музыку. Разноцветные капли росы, свисающие отовсюду, должны давать богатейшую пищу даже неискушенному воображению. Поразительное искусство, с коим все птицы вьют свои гнезда, не имея, как мы полагаем, необходимых на то орудий, их чистота и удобство всегда заставляют меня стыдиться неряшества наших домов; их любовь к своей подруге, их неусыпная забота и внимание, особенные песни, обращенные к ней, когда она занята утомительным высиживанием яиц, напоминали бы мне о собственном долге, будь я в состоянии когда-либо о нем забыть. Их привязанность к беспомощным птенцам — живой пример, и, короче говоря, все то, что мы пренебрежительно называем размножением живых тварей, достойно восхищения во всех своих подробностях, и суетный человек, хотя и одаренный разумом, наблюдая совершенство природного инстинкта, мог бы поучиться тому, как умерять свои безумства и исправлять ошибки, которые сей дар часто заставляет его совершать. Сему предмету я часто посвящал глубокие раздумья; я часто мысленно краснею и безмерно удивляюсь, сравнивая безупречное поведение животных, в своей справедливости, достоинстве и мудрости близкое к совершенству, с грубыми, несовершенными порядками людей, и не только правителей и королей, но и хозяев, супругов, отцов и граждан. Сие, однако, святая святых, куда невежественному фермеру входить не пристало.
И если человеку где-либо дозволено наслаждаться благословенными дарами, способными облегчить многочисленные бедствия, коим он подвержен, то, конечно, лишь в сельской местности, когда он всесторонне обдумывает восхитительные сцены, коими он там повсюду окружен. Это единственное время года, когда я с жадностью ловлю каждое мгновенье и оттого не теряю ни единого, которое способно приумножить сие простое и безобидное счастие. С раннего утра брожу я по своим полям; нет такого дела, которое не сопровождалось бы приятнейшими наблюдениями; если б я распространялся о них с тем же усердием, с каким я их произвожу, я рисковал бы Вам наскучить; Вы обвинили бы меня в жеманстве, и, быть может, я с удовольствием изобразил бы многое такое, из чего Вы, быть может, вовсе не извлекли бы приятных чувств. Но, поверьте, все, что я пишу, есть истинная правда.
Некоторое время тому, когда я, сидя на веранде, задумчиво курил трубку, я, к изумлению своему, стал свидетелем себялюбия, выказанного крошечной пичужкой, которую я до сих пор уважал за ее безобидный нрав. У меня на веранде почти вплотную друг к другу помещаются три птичьих гнезда: на углу, ближайшем к дому, прикреплено гнездо ласточки, на другом углу — чибиса, а королек завладел ящичком, который я нарочно для него смастерил и повесил посередине. Не удивляйтесь тому, что эти птицы ручные; все мои домашние давно научились уважать их так же, как и я. Королек уже прежде выказывал признаки недовольства ящиком, который я ему отвел, но я не мог понять, по какой причине. Наконец он, несмотря на свой малый размер, решился выгнать ласточку из ее обиталища, и, к моему удивлению, это ему удалось. Дерзость часто берет верх над скромностью, и не успел королек изгнать свою соседку, как тотчас с поразительным проворством перетащил в свой ящик все, что было в ее гнезде. Не скрывая своего торжества, он с необычайной скоростью хлопал крыльями, и во всех его движениях был заметен безграничный восторг. Откуда эта птичка заимствовала дух несправедливости? Ведь она не одарена тем, что мы называем разумом! И вот доказательство, что разум и инстинкт очень близко соседствуют друг с другом, ибо мы видим, как совершенство одного мешается с ошибками другого! Миролюбивая ласточка, подобно незлобивому квакеру{222}, робко сидела невдалеке, не оказывая ни малейшего сопротивления, но как только разбойник унес свою добычу, обиженная птица с неослабным рвением принялась за дело, и несколько дней спустя все разрушения были восстановлены. Желая, однако, воспрепятствовать повторению грабежа, я перенес ящик королька в другую часть дома.
Если вы помните, посреди нашей новой залы расположилась занятная республика трудолюбивых шершней; их гнездо свисает с потолка на той самой ветке, на которой они так ловко смастерили его в лесу. Когда я унес его оттуда, шершни ничуть не рассердились, оттого что у меня для них достаточно пищи, а в одном из оконных стекол я проделал дырку, отвечающую всем их надобностям. Благодаря хорошему обращению шершни стали совершенно безобидными; они питаются мухами, которые все лето изрядно нам досаждают; и настигают их везде и всюду, даже на веках моих детей. Просто удивительно, как быстро они обмазывают мух чем-то наподобие клея, чтобы те не могли улететь, и, обработав их таким способом, уносят себе в гнездо на корм своим детенышам. Шаровидные гнезда шершней весьма искусно разделены на множество ярусов с ячейками и ходами сообщения. Материал для постройки гнезд они добывают из мохнатого утесника, оплетающего нашу дубовую изгородь; из этого волокна, перемешанного с клеем, получается род картона, который весьма прочен и не боится капризов погоды. Благодаря шершням мухи меня почти не беспокоят. Все мои домашние так привыкли к их громкому жужжанью, что никто не обращает на них внимания, и, хотя шершни свирепы и мстительны, доброта и гостеприимство сделали их полезными и безобидными.
Водятся у нас и всевозможные осы; большая их часть строит себе гнезда из глины на деревянной кровле, как можно ближе к коньку крыши. На первый взгляд эти сооружения кажутся просто грубыми бесформенными комьями грязи, но, разломав их, Вы увидите, что внутри они состоят из большого числа продолговатых ячеек, куда осы откладывают свои яйца, а осенью прячутся сами. Замуровавшись таким образом, они спокойно переживают зимнюю стужу, а с наступлением весны проделывают отверстия в ячейках и открывают себе выход к солнцу. Желтых ос, которые строят гнезда под землею у нас на лугах, следует опасаться больше: если нечаянно задеть косою их гнездо, они тотчас вылетают оттуда с яростью и быстротой, на какие не способен даже человек. Они смело бросаются на косаря, и единственное его спасение — лечь на землю и накрыть голову сеном, потому что жалят осы только в голову, и закончить работу па этом месте невозможно до тех пор, пока не утихомиришь их всех огнем и серой. Но хотя я вынужден был прибегнуть к этой ужасной каре в целях самозащиты, я часто думаю, как жаль ради малой толики сена опустошать такой хитроумный подземный город, снабженный всеми удобствами и построенный столь удивительным способом.
Я никогда не закончил бы сие письмо, если бы взялся рассказывать о многочисленных предметах, которые невольно привлекают мое воображение в разгаре моих трудов и доставляют мне приятный отдых. Они могут показаться ничтожными человеку, который путешествовал по Европе и Америке и знаком с книгами и различными науками, однако, не имея времени заниматься более обширными наблюдениями, я довольствуюсь этими немудреными пустяками. К счастью, они не требуют изучения, они понятны, они скрашивают те короткие мгновенья, которые я им посвящаю, и оживляют мои тяжелые труды. Дома счастие мое проистекает из совершенно иных источников; постепенное развитие умственных способностей моих детей, изучение их пробуждающихся характеров занимают все внимание отца. Я должен придумывать маленькие наказания за их маленькие проступки, маленькие поощрения за их добрые дела и многое другое, необходимое по разным оказиям. Однако сии темы не достойны Вашего внимания, и их не следует выносить за стены моего дома, ибо они составляют домашние секреты, свойственные лишь маленькому святилищу, в коем обитает мое семейство. Иногда я с удовольствием изобретаю и мастерю утварь, облегчающую труд моей жены. В этом деле я изрядно преуспел, и все сие, милостивый государь, составляет узкий круг, в коем я постоянно вращаюсь, так чего еще остается мне желать? Я благословляю бога за все дары, которые он мне ниспослал, я не завидую ничьему благополучию и не ищу иного счастья, кроме возможности прожить подольше, дабы преподать ту же философию моим детям, дать каждому из них по ферме, научить их ее возделывать, чтобы они, подобно их отцу, стали добрыми, зажиточными и независимыми американскими фермерами — самое почетное звание, какое только может носить человек моего сословия, до тех пор, пока наше правительство будет милостиво споспешествовать нашему земледелию. Adieu[96].