На утро верный Яков, которому Хранитель леса заяц Степан передал важные новости, доложил о том, что советник почти приехал и сейчас проезжает Чернолесье. Степан чуял их за много вёрст, а Властошу всегда приходилось создавать обережные заклятия на дороге через тёмный лес, чтобы нежить ненароком не набросилась на канцлера. Иногда эту защиту хотелось сломать и дать нечисти разорвать королевских прислужников, но пока время для того не пришло.

Наскоро пан переоделся в своих покоях. Волшебник выбрал чёрную рубаху, окаймлённую серебристыми узорами, подпоясался кожаным ремнём, повесил на него кинжал на всякий случай – советник тоже не без оружия встретит, никто в оном не сомневался. Поверх рубахи Властош Ладович накинул просторную мантию. Посмотревшись в зеркало, задумался, как быть с причёской. Не хотелось забирать волосы в хвост наподобие моды обыкновенных дворян. О, нет, сегодня он предстанет перед вражиной с распущенными волосами! С очельем на лбу! С посохом в руке! В наряде колдуна! Он у себя дома, имеет полное право! Сегодня он представитель Волховской Шляхты, пусть канцлер видит, что он – чародей и ни капли не стесняется своего ремесла!

… Властош помнил о том, что ждал Настасью у себя в кабинете, причём велел ей явиться вместе с Данилушкой. И как только она пришла вместе с названым братом, с порога её встретил Яков Миколыч, успевший познакомиться только с мальчонкой, но не с Настасьей.

– Так это и есть та самая Искусница, Властош Ладович? – он усмехнулся, но без злобы. Анастасия, напротив, встретила его взгляд с неприязнью.

– Вы хотели меня видеть, – сухо проговорила она. Вишнецкий кивнул и подал знак управляющему. Яков ухватил девчонку за локоть.

– Да, милая, сегодня дарую тебе заслуженный отдых. Посиди пару часов в комнатушке вместе с Яковом Миколычем и Данилкой своим. Яков, угости сорванца фруктами, я разрешаю.

Глаза Данилушки благодарно засияли, но Настасья насторожилась, понимая, что неспроста пан переменил настроение.

– У вас гости, с которыми вы не хотите меня знакомить? – прямо спросила Настя, кривя губы от неприкрытой злобы. Чародей улыбнулся. Понимает. У юного солнечного создания начала работать голова.

– Много чести. Да, к тому же, это не те люди, которые желают Славении добра. Яков, уведи её и Данилку. Да смотри, не проворонь. Прыткая в последнее время больно стала.

Злотенко тотчас исполнил приказ пана. Настасья на удивление не сопротивлялась и молча покинула кабинет чародея. Вишнецкий напрягся. Сейчас Анастасия вела себя странно. От неё можно было ожидать чего угодно. Властош погряз в размышлениях. Ему словно приставили пистолет к виску, и вот, что было страшно: никто не знал, выстрелит он или обойдётся. В любом случае, канцлер не должен был прознать ничего.

– Курва, – тихо выругался маг, вставая из-за стола. – Только попробуй высунуться…

* * *

Спустя какое-то время Властош уже восседал на вороном коне, выехав за границу собственных владений.

По традиции он встречал советника в жутком Чернолесье. Колдуна сопровождал заяц-оборотень. Яков же сейчас находился в поместье и охранял Искусницу. За Злотенко сегодня тоже следует похлопотать. Сегодня должна решиться судьба его дочки. Его невиновной Златы.

Степан стоял по ту сторону магической стены, настороженно оглядываясь по сторонам. Вишнецкий высоко поднял посох и тот фонарём указывал путь незваным гостям, да заодно отпугивал нечисть.

Хранитель не обманул, советник был близко: через минуты послышалось ржание и цокот копыт.

– Едет, – тихо констатировал Степан. Властош выпрямился, прищурено посмотрел вперёд. Из туннеля кривых оголённых деревьев показалась тень кареты, запряжённой четвёркой лошадей. Властош покачал головой. Он всегда поражался легкомысленному отношению советника к самому себе. Канцлер будто ничего не боялся в этой жизни! Чёрная лакированная карета, движимая благородными серыми в яблоках лошадьми, въехала на главную тропу. Вишнецкий успел заметить лакеев, стоящих на запятках, спереди холёного кучера, весом превосходившего всех лошадей и лакеев вместе взятых… Над каретой же развивался государственный флаг с изображением огромной чёрной собаки, лапами давящей солнечный шар. Раньше, десять лет назад, у княжества был иной герб, на котором солнце освещало стоящего на задних лапах медведя – господаря славенских зверей и лесов. Но сменилась власть – сменилось и изображение. Леош очень любил охотничьих псов.

Хозяин поместья спешился. И пока Степан на той стороне встречал гостей, Властош начал открывать купол. Подойдя к невидимому барьеру, положил на него ладонь, закрыл глаза, зашептал заклинание. Треснула невесомая поверхность, точно стекло. Брешь в искрящейся стене медленно расходилась в стороны, будто лоскут одежды распарывали ножом.

Экипаж Лихслава остановился у открывшегося купола. Из кареты на встречу пану вышел человек. Мужчина средних лет, уже достаточно перезрелый, красотой особо не отличался. Рост имел низенький, лоб высокий, волосы реденькие, светло-рыжие, а вот язык, надо признать, острый. Одевался всегда довольно гармонично, во всём предпочитая практичность. Сегодня он предстал перед чародеем в тёмно-бордовом мундире с высокими плечами и серебряными пуговицами. На поясе канцлера висела шпага. Властош ухмыльнулся, радуясь едва ощутимому весу кинжала в собственных ножнах.

– Не страшно вам, господин Лихслав, так спокойно ездить по лесам, не скрывая того, кому вы принадлежите? – спросил с насмешкой маг, всегда называющий того по имени и иногда графскому титулу. Не любил он произносить долгую фамилию – Вольцейховски. Её трудно выговорить даже по слогам, хотя так-то сложной она не считалась, походила на западнославенские фамилии. Видали сложнее! Лихслав, сопровождаемый двумя гвардейцами, недоверчиво кольнул Властоша взглядом маленьких чёрных глазёнок, подозрительно выглядывающих из-за стёкол пенсне. Презрительно посмотрел он на одежду шляхтича, на орнамент, вышитый по краям мантии, на небрежно распущенные, слегка вьющиеся волосы, обрамляющие благородно-строгое лицо волшебника. Все придворные короля знали, насколько сильно Лихслава гложет чувство зависти к пану Вишнецкому, к его сохранившейся красоте несмотря на третий десяток лет.

– А вам, полупан, за меня не надо волноваться, – канцлер изрёк это оскорбительное для дворянина слово со змеиной ухмылкой, хотя улыбаться он почти не умел, а если такое и происходило, то улыбка его выходила кривой, перекошенной, непривлекательной. Лихслав, видимо, произнёс сие яркое словцо нарочито громко: он считал всех Волховских чародеев недостойными носить дворянский титул. Стражники и лакеи переглянулись, не сдержали улыбок. Пан отреагировал спокойно. Он давно научился не пропускать мимо ушей резкие слова второго человека в государстве. Тот неспроста его провоцировал. В верхах знали: стоит найти малейший повод избавиться от Вишнецкого, и тогда у ненавистников магов развяжутся руки, а Славения заполыхает тысячами костров.

– Я вовсе не за вас волнуюсь, – с морозом резанул чародей. – А за золото для Его Величества. Разбойники разграбить могут по дороге, всякое бывает. Развелось их в последнее время… Как чертей на шабаше.

– Уничтожаем, как можем, Вишнецкий, – хмыкнул советник, хотя при слове «чертей» заметно позеленел. – Мы хватаем бандитов без разбору прямо в лесах, тюрьмы и так переполнены.

– Ну, конечно, там ведь сидят в основном бродячие артисты и четырнадцатилетние девчонки, умеющие ворожить! Куда уж туда разбойникам? Им место сразу в Огненном Царстве, а вот актёров и лекарей следует помучить.

Лихслав без промедления нашёлся в ответе.

– Злата Злотенко «исцеляла» при помощи чёрной магии. Потому и арестовали. Дочери вашего управляющего лучше будет там, в башне, подальше от общества.

Властош с улыбкой вплотную приблизился к советнику.

– Давайте о дочери Якова побеседуем в кабинете. Я хочу вам кое-что предложить. Думаю, вам это понравится, граф Вольцейховски, – пан, пересилив себя, совершил невозможное – произнёс фамилию без ошибок.

Лихслав высоким ростом не отличался, потому поглядел на колдуна снизу вверх скептическим взглядом, но… кивнул.

– Хорошо. Но сперва мы погрузим в карету положенное для короля золото. Мы и так вам пошли на уступки! Эта отсрочка… Говорите спасибо вашему другу Мирону Орловскому, он слишком за вас беспокоится, полупан.

– Поверьте, я всё успел и благодарен. Поедемте, граф, к моему поместью. Золото в овине. – Чародей вскочил на коня. – Степан, беги в лес, – обратился Вишнецкий к оборотню на той стороне, – более ты мне не потребуешься!

Степан без единого слова кивнул, ударился оземь и, обернувшись в зайца, ускакал прочь в глубь чащи.

– Ох и престранные у вас слуги, – недовольно пробубнил Лихслав, провожая зайца презрительным взглядом, – эти ваши магические штучки! Какая гадость. Как так можно с живыми людьми?

– Он не человек. Он – оборотень.

Властош улыбнулся, тронул пятками Дамана. Обернись маг лисом или кречетом, верный Даман услышал бы его мысленную брань и проклятия на голову Лихслава.

Вслух же Властош учтиво спросил графа, как прошло время в дороге. Про то «как вы доехали» или «как прошла ваша дорога, достопочтенный сударь?» в приличном обществе всегда было принято спрашивать. Чёртов этикет!

– Нормально, – холодно отозвался канцлер, садясь в карету. – Едемте быстрее, здесь холодно, как на кладбище!

Извозчик хлестнул вожжами лошадей. Экипаж тронулся с места по тропе через сам купол. И стоило только карете и людям въехать во владения пана, магическая брешь в стене, позади, по велению чародея, закрылась.

* * *

Дорогу через лес они проехали молча. Властош сохранял спокойствие, ехал горделиво выпрямившись, хотя странное предчувствие не покидало его душу.

Всё нормально. Настасья заперта, её охраняет Яков, тебе, пан, не о чем переживать. Лихслав даже не знает о ней. Всё будет хорошо. Постарайся заплатить за дочку Якова и отдать золото как можно скорее, да гони взашей королевского пса. Всё будет хорошо, Властош Ладович. Не тревожьтесь понапрасну…

– Сколько у вас душ, полупан? – раздался вдруг безэмоциональный голос из кареты, вернув шляхтича в реальность. Властош понимал, почему граф интересуется: они спокойно и уже не галопом, а мирным шагом проезжали пшеничное поле, и советник увидел крестьян, довершающих уборку пшеницы. Те исподлобья на него поглядывали. Слов не говорили, не кланялись. Канцлеру не понравилось такое обращение. По его мнению, пред ним обязаны были трепетать, целовать длани и, как говорили, ещё в царской Славении, челом бить, но здесь его законы не действовали. Лихслав побагровел от ярости, когда увидел – кланяются эти оборванцы только пану чародею.

– Вы, кажется, меня спрашивали, господин Лихслав, в прошлом году, – резонно заметил Вишнецкий. – Забывчивость, верно? Ну, для вашего возраста это нормально.

Чёрные глазки советника люто сверкнули за стёклами пенсне.

– То было в прошлом году, – скривил он большой рот. – Мне любопытно, сколько сейчас!

– Сгинул кот от любопытства.

– Это – угроза?

– Ну что вы! Если бы вы побольше читали, то знали бы: это – славенская поговорка.

Лихслав скрипнул зубами, когда услышал чей-то смешок: то ли одного из лакеев, то ли кучера, он не разобрал. О численности крестьян Властош мастерски умолчал. Лихслав, как граф, также числился крепостником и на его землях трудились тысячи несвободных людей. Он нашёл, чем зацепить Вишнецкого во время пути. Экипаж остановился посреди жнивы. Канцлер вышел из кареты и шляхтичу пришлось спешиться.

– Несчастные, измождённые крестьяне… Вы их вообще кормите, полупан? Так выглядят, что страшно смотреть. Я-то со своими трудягами не обращаюсь, как со скотом…

Если бы Вольцейховски был без охраны, Вишнецкий одним словом бы сжёг лицемерного ублюдка на месте. Но вместо этого пришлось вопросительно улыбнуться. Чародей поглядывал на невольников, подходивших к гостям с косами и серпами наперевес. Интерес подвиг самых смелых приблизиться, были среди них и дети.

– Я правильно понял, вы хотите сказать, дескать я плохо обращаюсь с моими работниками? – нарочито громко уточнил Вишнецкий, удобнее перехватывая посох. Глазницы черепа грозно засияли, как два фонаря. Лихслав на всякий случай отошёл. Он боялся магии, как огня, и тем не менее – ах, какой парадокс! – обожал золото, полученное из магической пшеницы. Властош решил обратиться к крестьянам и спросил, впрямь ли он так жесток с ними? Люди ответили в пользу пана, догадываясь о последствиях. Мнения на тот счёт были у каждого разные. Люди в белых сорочках и пёстрых вышиванках попросту не знали такого причудливого слова, как жалоба. Выпала тебе тяжёлая доля – так терпи, работай да молчи в тряпочку. Но здесь и сейчас, почти каждый понимал, ради чего канцлер разыграл такой спектакль! Не ради улучшения жизни невольных, нет, но для выгоды и зацепки против Вишнецкого.

В поле воцарилась душная тишина. Но длиться долго ей было не суждено: к пану Вишнецкому, крича тоненьким голоском, бежала маленькая девочка. Разноцветные ленты, украшавшие венок на её головке, летели за ней следом. Заринка. Хрупкими ручками она обняла чародея, заслонила господина собой, а на канцлера обратила суровый, поистине не детский взор.

– Не смейте обижать нашего пана! Он любит нас, а мы любим его! Вы не можете его оскорблять! Это неправильно!

На лице застывшего Лихслава отобразилась странная, какая-то звериная ухмылка:

– О, я пока ещё не начинал, маленькая дрянь…

Заринка, испугавшись перекошенной улыбки государева пса зажмурилась, уткнулась в мантию пана. Властош прижал девочку к себе, ласково погладил по макушке. Её родители Карпо да Ганна, опять не уследившие за дочкой, оцепенело следили издали то за Вишнецким, то за советником. Властош снова смолчал. И всё было бы нормально, оба успокоились и продолжили бы путь к овину, если бы… не появившийся в поле совершенно неожиданно и резко крестьянский парень. Судя по кудряшкам, неровной слепой походке, это был Ивашка. За ним едва поспевала Анфиса. Она останавливала смельчака, умоляла не делать глупостей; кричала, что любит и не хочет его смерти, но тот отмахивался от неё, будто от надоедливой мухи.

– Мне терять нечего, Анфиска! Пусть знает!

Ивашка подбежал к господам, наощупь почувствовал канцлера и прилюдно упал пред ним на колени. Из глотки вырывались хрипы, рыдания и причитания о том, как Иваше плохо здесь живётся, как его ослепили и как часто бьют. Лихслав равнодушно выслушивая кмета, медленно поднял глаза на Властоша.

– Обычное дело. Холоп плохо справлялся со своей работой, – спокойно отвечал Властош, изнутри браня все силы, которые только существовали в мире. – Уверен, вы бы также поступили, граф Вольцейховски.

Кивком чародей приказал дяде Макару убрать Ивашку вон, чувствуя – сейчас может произойти нечто неладное. Заринка, до сих пор не отпустившая волшебника, тихонько всхлипнула.

– Нет! – завопил Ивашка не своим голосом, вцепившись в бордовый мундир советника. Хлопец напоминал утопающего, схватившегося за соломинку. – Я вам расскажу великую тайну, почтенный граф! Властош Вишнецкий замышляет против вас и короля заговор!..

– Что ты несёшь, болван?! – вскричал маг, сердце его забилось о рёбра с неистовой силой.

Никто не услышал отчаянных дрожащих слов Анфисы:

– Что ты делаешь…

Яков рванул отцепить юношу от канцлера, но последний одним лишь жестом остановил его:

– Пускай договорит!

– О, почтенный граф! Самое страшное – пан нашёл Искусницу! Девочку, которая обладает такой силой, что убьёт Его Величество и вас вместе с ним! Они замышляют переворот!

Советник раскрыл рот, воззрился на Властоша, требуя объяснений. Смертельный ужас застыл на лицах крестьян…

Волосы мага побелели до кончиков под стать его бледному лицу. Испуганная Заринка зарыдала сильнее.

Самое плохое, что могло произойти, произошло…

* * *

Исполненный самых противоречивых чувств, Властош всё же постарался сохранить на лице спокойствие, подавить в себе страх, поселившийся в сердце. Страх липкий, кусачий и очень противный.

Охваченный смятением, волшебник встретился взглядом с пронзительными чёрными глазёнками канцлера. В них вспыхнула давно затаённая угроза и, как показалось магу, доля ликования. Двое вооружённых гвардейцев встали по бокам от советника.

Позади Властоша, между тем, собралась толпа с косами и серпами в руках. Верный дядя Макар загородил собой пана. В молчании люди ожидали дальнейших действий Лихслава и его охраны. Чародей открыл было рот, желая объясниться, но тут… посреди поля раздался выразительный голос, распоровший напряжённую тишину:

– А у нас – как всегда: раскрасилась клевета в махровые цвета!

Властош первым резко обернулся на недовольный возглас. По тропинке к толпе, напоминая курицу-наседку, неуклюже бежала Палашка. Глаза её полыхали удивлением, руку она приложила ко рту, а головой качала так быстро, что даже кучер, восседающий на козлах, испугался, уж не оторвётся ли она?

– Шо же ты несёшь, окаянный?! – кухарка бросилась к Ивашке, подняла его с колен.

Отведя хлопца как можно дальше от канцлера, влепила хорошую затрещину. Иваша вскрикнул, замахнулся на старушку, но подбежавший дядька Макар заломил ему руку за спину.

– А ну дай-ка понюхать! – Палашка повела носом, учуяла запах спиртного, скривилась и на всё поле зычно закричала: – Вот же ж, зараза! Люди добрые! А люди добрые, да вы только гляньте на этого дурня! Опять пил, не просыхая! Фу, позор на наши головы, позор всех крестьян господина Вишнецкого и – прямо перед такими важными гостями! Граф, почтенный, не слушайте этого лодыря! Он ведь такой молодой, а уже на свинью стал похож! Позорище! Тьфу ты, тебе токмо пятачка и не хватает для более полного сходства!

Палашка всплеснула руками. Кучер, лакеи и стража, растерянно переглянувшись, вдруг засмеялись, а вместе с ними подхватили хохот и невольники пана.

Смеяться старались на манер слуг королевского прихвостня – то есть так, чтобы выглядело правдоподобно. И только Лихслав оставался серьёзным. С недоверием он оглядывал всех по очереди. Он никак не мог понять, соврал ли насчёт заговора и Искусницы Ивашка. Множество вопросов вертелось у канцлера на языке, но задать их он даже не успел: Палашка, буквально затыкая рот слепому, спешно уводила его под локоть с поля.

– Врать и клеветать – не цепом махать, верно?! – с укором вещала она. – Ух, дармоед! От тебя одни неприятности! Дождёшься, драть как Сидорову козу Яков тебя будет! А ну, пшёл вперёд! Мужики, айда сюды, помогите!

К кухарке тотчас рванули несколько крепких бородачей под командой дяди Макара и подхватили еле державшегося на ногах Ивашку. Анфиса тоже подбежала к ним, молчаливо решив проводить своего возлюбленного до хаты. Ивашку увели быстро. Канцлер же повелел Палашке остановиться и подойти к нему.

«Только не выдавай страха, милая, – взмолился про себя пан. – Продержись, душа моя, придумай что-нибудь…»

– Кто такая Искусница, старая? – вцепившись и слегка тряхнув повариху за плечи, вопрошал Лихслав. – Что это за девчонка, о которой проболтался ваш пьянчуга?! Отвечай королевскому канцлеру, немедленно!

– Да полно вам!.. – Нянюшка осенила себя знамением Единого. – Ей-богу, неужто не слыхали? У нас в народе так вышивальщиц хороших зовут за искусные работы! – выпучив глаза, отвечала она.

Крестьяне, все как один, кидали выжидающие взгляды на пана. Властош смотрел перед собой. Лицо его не выражало никаких эмоций, но в душе бушевал ураган. В думах возникала неприятная картина эшафота, путь к которому был близок.

Палашка продолжала выкручиваться:

– Это – самая чудесная наша работница была, ах, видели бы вы её, земля ей пухом! Настенькой звали! А шо уж у Ивашки с головой плохо, всем давно известно!

– Вядома! – встрял молодой, ещё неженатый крестьянин в белой вышиванке.

От волнения он постоянно поправлял свою соломенную шляпу, нахлобученную прямо на лоб, и старался звучать как можно убедительнее. Лихслав принялся внимательно слушать, но сразу же скривился от мелодичного южно-восточного языка земель Белоречья, так непохожего на родной язык.

– Стольки пиц не кожны зможа! Помешался зусим так нясе усякую околесицу! А Насця запрауды хороша была, добрая дзеука, искусницей мы яё усе прозвали за труды изящные!

Глянув на хозяина поместья, парнишка заметил, как Властош Ладович опустил ресницы в знак благодарности.

Маг продолжал обнимать Заринку, та уже успокоилась, и вместо рыданий теперь слышались только приглушённые всхлипы.

– Была, говорите?.. – в вопросе Лихслава зазвучало недоверие.

Он обернулся и кинул острый взгляд на пана, но помещик стоял, печально опустив голову.

– Так, утопла ведь девочка! – продолжала Палашка. – Упокой, Господи, её душу, ой так пана нашего невзлюбила, так невзлюбила, шо отказала ему, (на этих словах губы Лихслава скривила злая насмешливая улыбка), а потом свихнулась. Взяла она – да и утопилась в болоте нашем, в лесу, глупа-ая!

Кухарка закрыла лицо руками, разрыдалась похлеще Заринки. Делала она это так натурально, так мастерски, что даже Властош ей поверил!

«И почему она согласилась работать у меня кухаркой? – с удивлением подумал волшебник. – При правлении князя могла бы стать настоящей актрисой!»

Следовало самому сделать ход в этой лживой шахматной партии, и Вишнецкий внёс свою лепту – с досадой прикрикнул на кормилицу:

– Немедленно прекрати распускать нюни! Утопилась и утопилась! Что ж теперь, рыдать каждый день, старая?..

Никто не видел улыбку Пелагии из-под рук, которыми она закрывала лицо. Нянюшка, видимо, вошла во вкус, раз рыдания усилились втрое. Оксана с Олешкой, вырвавшись из толпы, рванули к поварихе, утешающе погладили по спине, приговаривая:

– Тётя Палаша, да не переживайте вы так, с вашим-то хворым серцем!.. Так не можна!

Лихслав ощутил, как что-то внутри неприятно защемило. Это «что-то» напоминало доселе забытое… кажется, оно называлось состраданием. Но, тотчас отогнав в сторону ненужные чувства, он с недоверием поглядел на Вишнецкого и уточнил, взаправду ли померла эта Настасья.

– Померла и по делом! Мне её даже и не жалко, – холодно выдал пан.

К слову, он был уверен, что случись такое на самом деле, Настасью бы действительно не пожалел.

– Но коли вы так интересуетесь, мы можем пройти на болото, вы нырнёте туда и, если, даст бог, не утонете, отыщите труп этой девки, дабы убедиться, что моя кухарка не лжёт.

Нырять в болото, даже подходить к нему близко советник отказался. Властош мысленно усмехнулся, выпрямился и взял равнодушно-усталый тон.

– Может, мы всё-таки пройдём в овин за золотом, господин Вольцейховски? – спросил он. – А потом – и в мой кабинет. Понимаете, у меня дел по горло, и вы… Я не хочу вас задерживать из-за какой-то печальной истории.

Канцлер колебался. Его будто что-то удерживало. Он пребывал в сомнениях по поводу услышанного. Но, видя смертельно-усталые лица собственной прислуги, графу нестерпимо захотелось уехать из владений Вишнецкого, да – как можно скорее.

– Ладно, пойдёмте, – зло бросил Лихслав. – Чёрт с вами, полупан. Но знайте: я всегда начеку и за всем слежу. Не переходите границы дозволенного… Не играйте с огнём.

– Я спокойно живу в своём имении, господин. Поверьте, мне приключений и здесь каждый день хватает, вон, от несчастной любви девки топятся, думаете мне лишние проблемы нужны? Лезть при моей-то нелёгкой жизни ещё и во дворцовые интриги… – Властош горько посмеялся. – Ох, прошу, избавьте!

Убедительно слагает. Лихслав ухмыльнулся, поправил пенсне и сел вместе со стражей в карету. Лакеи тут же взобрались на запятки. Властош запрыгнул в седло вороного жеребца.

– Продолжайте работать, жнецы! – прикрикнул чародей и едва заметно бросил быстрый, одобрительный взгляд на крестьян. Он дал понять – его люди всё сделали правильно.

Палашка с облегчением выдохнула. На сей раз обошлось. Как только экипаж отъехал на достаточно большое расстояние, кормилица пана подняла взор на чистое небо.

«Всемилостивый Боже, пожалуйста, помоги! – молила Пелагея. – Пусть этот негодяй покинет наше село сегодня же. И защити Властоша от его интриг. Не дай погибнуть, да прости ему все грехи, ибо виновен во многом!»

* * *

Они сидели за столом в кабинете чародея, оставив стражников за дверью. Неприязнь между паном и королевским советником висела воздухе невидимой тенью и читалась довольно открыто.

Властош старался держать себя в руках, а вот советник не пытался скрыть отношения к магу: презрительно кривился на любые его слова, хмыкал. Едва вошёл в кабинет – с отвращением оглядел шкаф со стеклянными дверцами, в котором находились склянки, жабьи шкурки и рыбьи замаринованные глазки, книги по магии, а также черепа с воткнутыми в них толстыми чёрными свечами.

Властош давно не пользовался всей этой атрибутикой. Теперь она служила лишь украшением кабинета, и волшебнику было даже забавно, что многие гости пугались одного только вида. У колдунов есть вещи и пострашнее кожи земноводных! И, по правде говоря, это – его дом, его шкаф, в конце концов, его стиль… Уважение к хозяину дома никто не отменял! Каждый человек должен иметь при себе уважение к тому, кто открывает дверцу своего жилища. А волшебник, если и использовал жабьи шкурки с рыбьими глазками, то весьма редко, в каких-нибудь тёмных заклинаниях, однако канцлер считал по-иному. Любая вещица казалась ему угрозой, а тень от неё – уродливым монстром, готовым ожить и напасть.

– Мда, какой гадостью вы занимаетесь тут, Вишнецкий. И ещё хвалитесь этим, – пробубнил себе под нос Лихслав, не сводя презрительного взора с пана.

– Моё ремесло – не гадость, господин Вольцейховски, это – во-первых, – сохраняя умиротворение на лице, молвил чародей. – Во-вторых, я не распространяюсь о собственных знаниях на каждом шагу и спокойно живу у себя в имении. Ну, и наконец, в-третьих: выбирайте выражения, ибо вы находитесь в моём доме.

Властош сделал паузу, а потом добавил, стараясь говорить как можно убедительнее:

– То, что вашу сестру Елению по ошибке умертвил неумелый колдун, с которым она связалась, не значит, что теперь следует предавать уничтожению весь магический мир разом! Это глупо. Вы ведь взрослый человек, должны понимать, что делаете. И мне искренне жаль вашу сестру.

Чародей с состраданием поглядел на недруга. Любой бы поверил серьёзному выражению лица и печальным глазам пана.

– Но предавать гибели других детей, – продолжал он, с укором качая пепельной головой, – невинных детей, не следует. Хотя бы, – с уст сорвался едкий смешок, Властош поглядел куда-то ввысь, – подумайте о заповедях Божьих. Иначе потом каяться будет поздно.

Лихслав не нашёлся в ответе, только продолжал прожигать чародея угрюмым взглядом, в коем читалось:

«Что мне – Бог, и что мне ты, колдун?.. Ни религия, ни магия меня не остановят. Ах, мне бы только повод найти, повод при свидетелях… Хоть какую-то зацепку! Обвинить бы и – на эшафот… Любопытно, знаешь ли ты о закрытии последней школы, в которой крысёныши обучались глупым фокусам?»

Господин Вольцейховски зря сомневался: пан был в курсе.

– Собственно говоря, я надеюсь, вы меня поняли. Вот вам за Злату Злотенко, дочь Якова, – с расстановкой молвил хозяин поместья. Он достал из ящика стола кошель и звоном монет вырвал советника из заоблачных мечтаний о мести.

С небрежностью полетел кошель к канцлеру. Сложно описать, как округлились глаза советника, как задрожали его морщинистые руки, когда он ощупал толстый, щедро набитый золотом мешочек.

– Хе, как вы всё-таки цените подобных себе, полупан. Готовы за них таки-ие деньги отдать, – протянул он с кривой улыбкой. Властош почувствовал, как от злобы закипает кровь. Хотелось, если не убить Лихслава, то избить до потери сознания. Помещик опустил глаза и увидел, как на собственных руках, сжимающих край стола, от напряжения вздулись вены.

Лихслав, понимая, что может перегнуть палку, всё-таки умолк. Спрятав мешочек в карман мундира, он вдруг поинтересовался: не слышал ли пан каких-либо новостей из внешнего мира?

Зря господин Вольцейховски сомневался и в оном: разумеется, пан всё знал.

– Нет, не слышал, – в раздражении откликнулся Властош. – У меня своих дел хватает, но, чтобы ещё и за политикой страны следить – о прошу, избавьте! Новости приносят нестерпимую головную боль.

Сейчас Властош понимал: он не смеет даже упоминать о закрытой магической школе. Ведь, если канцлер узнает о том, что чародей в курсе, он может догадаться и об учениках, примкнувших к нему. Это станет смертным приговором будущему Славении.

– Что, совсем ничего не слышали? – слегка удивился Лихслав, подозрительно вглядываясь в омрачённое тенью лицо пана.

Сейчас оно было непроницаемым. Казалось, кроме тихого гнева на нём ничего уже не могло отразиться.

– А что, я, собственно, должен был слышать, господин Вольцейховски? Или вы мне хотите что-то поведать? Я весь внимание.

Канцлер отрицательно покачал головой с растущими на ней редкими рыжими волосиками:

– Нет. Ничего особенного, просто поинтересовался… Ну, что же, думаю моя прислуга золото уже погрузила… Но… Как насчёт выплаты мне самому? – Лицо Лихслава выражало какое-то звериное беспокойство, впрочем, так было всегда, когда он упоминал про деньги. – Всё-таки, я проделал долгий путь и уже успел наслушаться от вас дерзких речей. Я требую возмещения, господин Вишнецкий.

Чёрная неодолимая злоба почти поглотила чародея. Тем не менее, понимая, что нельзя терять самообладание, он из последних сил улыбнулся графу. И, если бы улыбкой можно было убить, канцлер в тот же миг рухнул бы бездыханным.

– У вас хороший аппетит, советник!

– Верно-верно, полупан. Но то ли ещё будет! Поверьте, осталось недолго, скоро многое поменяется. – Лихслав коротко засмеялся. – А покамест, платите-платите. Иначе, не приведи бог, с вашими друзьями-шляхтичами может произойти что-то нехорошее…

Страшная догадка об исполнении угрозы советника в жизнь, блеснула в уме чародея. И хоть Волховские помещики слыли волшебниками, они не обладали такими силами, как Властош или его дед…

– Вы так за них радеете, – продолжал ядовито советник, – так переживаете за чародеев. Дань из волшебной пшеницы – ваш откуп за все грехи перед Боженькой. А помнится мне, раньше вы деревню славенскую всю пожгли, когда перешли на нашу сторону в войне…

«Сука, заткнись! – закричал мысленно Властош. – Не смей напоминать! Из-за вас я потерял в том огне девочку, Искусницу, что могла всё изменить! Из-за вас, тварей! Ну ничего, я отомщу. И вам за Славению, и убийце моей матери, как только Анастасия разгадает этот ребус».

Маг выдохнул, выдвинул шуфлядку, достал ещё один мешочек с золотом и с резкостью положил звенящий кошель прямо перед носом канцлера.

– Прекра-асно, – Лихслав с жадностью облизнул губы.

Подбросил несколько раз мешочек на ладони, с наслаждением заглянул в него и добил Властоша словами:

– Повезло твоей ведьме-травнице, такой дружок есть. Готов заплатить за всё! Даже, за то, чтобы её просто не трогали. Эх, жалко, девка хороша. Прежде, чем сжечь её, я бы чуток позабавился. Знаешь, ей бы понра…

Договорить канцлер не смог: холод, внезапно пронзивший его острыми льдинками, впился в каждую клеточку тела и застрял в горле колючим ёжиком. Поначалу Лихслав не понимал, что происходит. Он не мог встать и не мог оторвать застывшего взгляда от чародея, смотрящего на него так же пристально. В лице Властоша не дрогнул ни один мускул, тонкие губы искривила недобрая ухмылка. В глазах чародея, сверкающих, будто январский снег, Лихслав увидел свою смерть… Пан, спокойно, не шевелясь и не отводя взгляда, спросил:

– Знаешь, что с тобой будет, если ты тронешь Мару?

Рот Лихслава открылся в немом крике. Канцлер прижал руку к груди. Ему казалось, что сердце сжали сотни ледяных пальцев и принялись вытягивать каждую жилку. Властош продолжал сверлить врага холодным взором.

– Что вы… Нет, нет… Ах! Что вы делаете? – хрипел советник, с ужасом глядя, как руки покрываются гусиной кожей, а затем их, в прямом смысле слова, покрывает лёд.

– Это будет больно… Очень, – чародей просиял безжалостной улыбкой.

– Стража!.. – шипел граф сквозь ледяную боль, терзающую горло, но никто не приходил.

– О, кричите хоть во всю глотку, не услышат, – усмехнулся Вишнецкий, про себя отметив, что не зря наложил на кабинет чары, которые поглощали любые громкие звуки. Гвардейцы стоят у двери, но они не слышат.

Мысленно он продолжил растягивать удовольствие, усиливая действие зимнего заклинания. Если перестараться, можно с лёгкостью убить человека. Лёд замораживал органы, сковывал кровь, точно реку в ноябре. Лихслав дрожал, пальцы покрылись коркой льда, волосы и ресницы – инеем, сердце забилось медленнее. Вокруг стало настолько холодно, что стёкла пенсне советника не выдержали и треснули.

– Умоляю, не надо… Я не трону, клянусь, клянусь… умоляю, – еле слышные слова с паром вылетали у канцлера изо рта, в котором обледеневшие зубы отбивали чечётку.

– Мороз, словно кинжал, заточенный до бритвенной остроты, искромсает тебя изнутри… – молвил Вишнецкий, равнодушно глядя на корчащегося графа. – Крик застрянет у тебя в глотке, лёгкие лопнут, но ты даже не сможешь захлебнуться собственной кровью, потому что она застынет…

Чародей не слышал своих слов: настолько его захлестнула ненависть, что он совсем позабыл о контроле. В какой-то момент, когда советник свалился со стула, Властош опомнился. Потянул пытку ещё пару мгновений и наконец отвёл взгляд.

В истерике советник забил по полу обледенелыми ногами. Тёплые слёзы брызнули из его крохотных глаз, пенсне упало с покрасневшего носа. Властош встал из-за стола, обошёл его и, шурша подолом чёрной мантии, опустился на колени перед лежащим на полу Лихславом.

– Ох… Ну, что же вы так, господин Вольцейховски, править Славенией хотите, а к зимушке нашей славенской ещё не привыкли. Она вас убьёт быстрее, чем яд или нож «верных» вам людей.

Канцлер с ужасом поднял на мага взор, потянулся к треснувшему пенсне, но пан оказался проворнее. Взяв нужную вещицу, провёл над ней сияющей рукой, и стёклышки вновь стали целыми.

– Держите, граф, как новенькое, – протянул пенсне Властош. Дрожащими руками тот взял свою вещь, чувствуя, как тело медленно восстанавливает нормальную температуру.

– Вы за это ответите… Я припомню…

– За что отвечу? – притворно удивился пан Вишнецкий. – Я ведь ничего вам не делал, любезный мой друг. Даже ваши драгоценные очки целы. Никто и не подумает ничего, никто ничего не слышал и не видел. В чём же вы меня обвиняете? Ах, вы ещё дрожите, вижу… Да, осень наступила, холода возвращаются! Жалко мне вас, ну что ж, так и быть, горячий чай гостю мы обеспечим, перед тем как вы поедете обратно, – пан негромко посмеялся.

Лихслав вскочил, отпрянул от волшебника, словно от прокажённого.

– Не стоит. Я уезжаю сейчас же! Но помните мои слова, пан! Я не люблю много раз повторять. Сидите у себя в поместье и не рыпайтесь! Слышите?!

– Конечно-конечно, – покорно кивнул маг, поднялся на ноги и тихо, серьёзно добавил: – Но только и вы не забывайте моё предупреждение, господин Вольцейховски. Какая настанет в этом году зима, зависит только от вас. Не мутите воду, не идите против волховских волшебников и наших богов. Плохо закончите.

С последними словами Властош улыбнулся королевскому советнику.

* * *

Её держали в комнатке. Дверь была заперта на ключ. Яков Миколыч накрыл маленький столик, любезно позволив Данилке угоститься экзотическими фруктами. И Данилушка, забыв о ссоре с Настей, забыв про статус невольника, поддался искушению – с великим любопытством принялся пробовать всё, что лежало в вазе. Настасья, сидевшая возле управляющего, пусто смотрела на то, как Данилка кушает и плюётся от кислых долек заморского ананаса. Больше всего ему нравился илантийский пузатый виноград. Ребёнок! О, как же просто было его подкупить!

– Лихслав Вольцейховски мог бы нам помочь, – молвила Настасья, надеясь таким образом внушить Якову самую настоящую, как она считала, правду. Управляющий прыснул смехом.

– Я не предатель, и тебе связываться с государевыми псами не советую, – прямо проговорил он. – Ты поела бы, пока пан в добром расположении духа. Заодно бы и умолкла, трещишь так, что голова гудит.

Анастасия помрачнела. Взгляд её упал на бутылку дорогого вина, стоящую на столешнице, видимо для самого приказчика.

– А вы меня не боитесь? – посмеиваясь, вызывающе уточнила Настя. – Я ведь Искусница. И могу колдовать. И с вами справлюсь с лёгкостью!

– Надо же, какая уверенность, – ухмыльнулся Злотенко. – Маленький цыплёнок вздумал мне угрожать, вот смех!

Хихикнул даже Данилушка, и Настасья сурово на него посмотрела. После выдержала паузу и негромко добавила:

– Зря вы пану служите. Использует он вас. Он – жестокий человек. Я просто хочу свободы. Отпустите нас с Данилкой… Мы уедем, никогда больше не потревожим пана Вишнецкого и его слуг.

– Ты, девонька, хочешь обо всём доложить королю, да только и представить себе не можешь, чем обернутся твои действия. Этот жестокий человек, – сказал Яков, имея в виду пана, – спасает моё невинное дитя из их лап, – Яков указал большим пальцем на дверь позади. – Потому не смей оскорблять Властоша, девочка. Король тебя на куски разорвёт, если, конечно, Лихслав не сделает это первым. А у господина Вишнецкого есть хоть небольшой шанс на справедливость.

Настасья не слышала, решила зацепить за больное:

– Крестьяне обмолвились, дескать, вы верующий человек. Но вы предаёте свою веру перед Единым. Вы знаете, что держать человека супротив его воли – тяжкий грех!

– Единому всё равно, предаю ли я его. Он знает только одно – я не предаю свою Родину. И человека, не раз выручавшего меня и мою семью.

– Ну что же, вы ошибаетесь, – Анастасия подошла к фруктам, взяла из вазы спелый нектарин, откусила.

Яков безучастно посматривал то на пленницу, то на мальчишку. Настасья приблизилась к дивану, на котором сидел приказчик.

– Вкусно, – сухо молвила она.

– А то! – Яков наклонился, чтобы самому взять гроздь винограда, и в тот момент Настя выронила плод. Нектарин закатился за диван.

– Чёрт, – выдохнула Настасья и как-то испуганно взглянула на Якова. Данилушка в это время прекратил есть и настороженно следил за действиями Настасьи. Нехорошее предчувствие терзало его душу. Что она задумала?

– Вот же безрукая девка, – проворчал приказчик, отвернулся и согнулся, чтобы достать фрукт, рука его всё же была длиннее. – Верно Властош сердится, что ему досталась такая никчёмная, такая неуклюжая девчонка, – бубнил он себе под нос, ползая по ковру. Настя поджала губы, но решила не медлить. В одну секунду схватила тяжёлую бутылку с вином и что есть мочи ударила ей по лысой голове приказчика. Данилка вскрикнул, но тут же зажал себе рот. Яков не успел понять, что произошло, так как тотчас свалился на ковёр без сознания, с головы до пят облитый красным сладким вином.

Настасья застыла, испуганно глядя на осколки и на Якова, который, хвала Единому, дышал.

– Настя-я… – прошептал перепуганный Данилушка. – Ты что… его убила?

– Нет, Дань. Просто хорошенько стукнула…

– Ну знаешь!.. – Данилка топнул ногой. – Ты что, в сосну ударилась?! Нам же крышка теперь точно!

– Некогда размышлять, Даниил! Пора бежать! Это наш единственный шанс спастись, неужели не понял? Ты со мной?

Данилка, в ужасе глядя на лежащего управляющего, который только что угощал его фруктами, медленно покачал головой. На этот раз он не захотел подчиняться названой сестрице.

– Предатель! – воскликнула Настя и осторожно вышла из комнаты. Дверь ей открывать не пришлось. Настасья с лёгкостью отворила её заученным заклинанием.

Она побежала по коридору, стараясь не попасться на глаза дворовым людям и даже не услышала, как горестно заплакал Данилушка, теперь и вправду оставшийся совсем один.

…Ей помог Ивашка. Пожираемый жаждой мести, он не выдал Настасью и согласился сыграть против Властоша. Отвлёк гвардейцев и помог девчонке забраться в бочку с золотом. Он не знал, видели ли их, но надеялся, почему-то свято верил, что она успеет доложить советнику о всех зверствах чародея и замолвит за него, Ивашу, словечко. Властош тяжёлым взором провожал гостей. Гвардейцы, как оловянные солдатики из старой иностранной сказки, следовали за своим «полководцем» Лихславом Вольцейховски.

Вишнецкий отправил с ними дядю Макара, решив сам не сопровождать гостей. И это было его ошибкой. Карета тронулась с места. Волшебник не знал, что в ней уезжала его Настя, его Искусница. Его спасение и его смерть.

* * *

Первым делом он направился в комнату, где была заперта Настасья и с ужасом обнаружил дверь открытой. Ещё страшнее было услышать плач Данилки. Забежав в комнату, Властош оторопел. Яков, бездыханно лежал на полу, лицом вниз, облитый вином. Вокруг были разбросаны осколки бутылки. Рядом, безучастно глядя на Якова, плакал Данилушка.

– Пане, это не я! Пане! – сразу решил оправдаться он, кинувшись магу под ноги. – Яков Миколыч нагнулся, а Настя, она…

– Где она?!

Голос Вишнецкого полоснул сталью.

– В карете канцлера, если успела… Пан… Пожалуйста, не убивайте её, она…

Договорить Данилушка не успел: Вишнецкий стрелой вылетел в коридор, даже не проверив, остался ли жив его управляющий.

* * *

Заяц-оборотень учуял её запах, едва увидел издали приближающуюся к барьеру карету. Мерзкий советник ехал не один, а с подарками. Но не о золоте шла речь. Степан принюхался. О нет, показаться ему не могло. С ними была Искусница.

– Во дела, – хихикнул парнишка, – неужто пан не уследил, ну ёлки-палки!

Степан обернулся зайцем и перебежал путникам дорогу. Чары Хранителя подействовали. За зайцем потянулись алые сияющие нити, которые перерезали путь королевским прислужникам и на время остановили их. Магия проникла в слуг, в лошадей, заставила их застыть статуями. Редко когда Хранитель применял волшебство, дарованное ему богами, но сейчас иного выхода он не видел. По-дружески захотелось отблагодарить пана за то, что не испепелил его, когда он ужинал с его Скатерти-Самобранки. Степан перекувырнулся, превратился в человека и забрался в карету. Казалось, застыло само время, но это было всего лишь иллюзией.

– Ку-ку! – весело подмигнул он Настасье, с интересом подняв крышку бочки с золотом. Там, внутри, свернувшись калачиком, лежала на пшеничном золоте Искусница. – Ну, приветик! – Настасья было вскочила, но оборотень резко ухватил её за запястья, вгляделся своими красными глазами ей в лицо и прошипел, обнажая острые резцы: – Кажется, кому-то хорошенько достанется! Стоило тебе выехать за купол с этими идиотами, нечистая сила Чернолесья тебя бы разорвала в клочья, хи-хи!

Степан выволок её из кареты, и с невиданной силой швырнул на землю. Настасья вскрикнула, ударилась о корягу и затихла.

– Ох, переборщил, кажись, – он в недоумении почесал макушку.

– Если ты её убил, тебе не жить! – раздался злой ледяной голос.

Степан испуганно обернулся и увидел Властоша, восседающего на вороном коне.

– Не-не-не, всё с ней хорошо. Дышит. А вы вовремя! Что бы вы без меня делали!

Чародей, прожигая зайца лютым взглядом, спешился, приблизился. Поднял на руки Настасью и оглядел застывших королевских псов.

– Жаль нельзя им всем глотки перегрызть и свалить всё на нечистую силу, – прошипел он со злостью и следом велел Степану: – Будь любезен, сделай так, чтобы они ничего не заметили. Благо, если девчонка вела себя тихо и Лихслав не успел с ней познакомиться.

– Понял. О нет, не волнуйтесь! Она сидела в бочке, как мышка.

– Её счастье.

Вишнецкий усадил Настю на коня, и приказал Даману отправляться домой. Степан выждал, пока хозяин полностью скроется из виду, вернулся в карету, накрыл крышкой бочку с золотом, с недовольством поглядел на зачарованного советника и, наконец, обернувшись зверем, вновь перебежал карете дорогу. Заклятие Хранителя иссякло. Люди очнулись, даже не поняв, что с ними произошло. Карета тронулась с места, въезжая в Чернолесье, а чародейская брешь в куполе замкнулась.

На сей раз всё обошлось.

* * *

– Этот идиот Ивашка подводит меня уже не в первый раз! Если бы не Пелагея, я бы погиб, – говорил Властош Якову, когда тот очнулся. Властош возвратился в усадьбу злой как чёрт, за собой он тащил Искусницу. – Он помог этой дряни сбежать, и спасибо оборотню, что успел своими чарами остановить!

Чародей с ненавистью толкнул её в кабинет и запер дверь магией. Настасья вряд ли бы пробовала сбежать ещё раз. Сейчас уже это не имело никакого смысла.

– Ты как? – спросил он Якова, снаружи в коридоре.

– Нормально, пане, – усмехнулся Злотенко, трогая царапину на лысой голове. – Шрам на башке, конечно, останется, но девчонка слабовато ударила. Либо я живучий. Винцо жалко. Таких денег стоило. Но было вкусно, я успел распробовать. Пане, а Злата моя, она же…

– Всё будет хорошо с твоей дочерью. Отпустят. Я заплатил.

Яков встал на колени, поцеловал панскую руку:

– Благодарю.

Управляющий немного помолчал, затем встал с колен и перевёл тему со своей дочери на Ивашку. Яков предложил продать его, но Властош отказался, заявив, что болтливость молодого человека приведёт их к гибели.

– Похоже, Яков Миколыч, у меня нет другого выхода… – горько засмеялся помещик. Картина ближайшего будущего Ивашки нарисовалась у обоих сразу.

– Пан, вы его, что же?..

– А ты как думал?! Другим хоть не повадно будет. Прялка моя уж верно паутиной заросла! Ничего, сегодня вечером использую её! И покажу заодно моей ненаглядной, как она работает, пускай перед Заклятием увидит, на что я могу быть способен, если довести. Видно, только страх в силах её образумить.

Приказчик, словно не услышав последней фразы пана, перескочил на другую, более волнующую его тему:

– А девку Иваши Анфису? Что вы с ней сделаете? Она ненавидит Настасью.

– Знаю, но она пыталась остановить своего дурня, а жаль, что не получилось. Я – не зверь. Не трону девку. Просто продам, дабы глаза не мозолила.

Властош призадумался, кому бы можно было безопасно сбыть, – именно безопасно, а не выгодно, – невольницу Анфису. Ибо, она тоже имела характер мстительный и об Искуснице знала не меньше остальных.

– Продам девчонку моему другу из нашей Шляхты, – уверенно проговорил Властош. – Мирону.

– Орловскому что ли?

– Да, ему. Он – хороший товарищ, верный, как себе доверяю. Если бы он не договорился об отсрочке королевского оброка золотом… Последние свои гроши отдал, вечно в долгах, как в шелках… Знаешь, я даже не продам: подарю! Эта злая девка ничего не стоит. Ни гривны, ни рубля! А, он уж пусть сам разбирается, что с ней делать.

Яков помолчал-помолчал, хотел было что-то сказать, но возражать не стал, выбросил из головы мысли о пане Орловском, Анфисе и уже почти покойном Ивашке. Его интересовала главная их с Властошем проблема.

– Я всё решил по поводу неё, – ответил маг. – Заклятие Забвения – и дело с концом. Хоть, рваться к родным прекратит, которых, уже, считай, и нет… Глупая девчонка! На что она надеется? Что я найду и расколдую её папашу или, может быть откопаю могилу матери, убитой неким безумным паном?! Или, мельница чудом заново сама себя построит из пепла?! Каким местом думали Высшие Силы, когда одаривали магией Искусников это недоразумение?!

– Ну, вероятно, они были немного навеселе.

– Не до шуток, Яков! И так, чуть было не сошёл с ума. Лихслав довёл, едва не заморозил насмерть проклятого индюка, а эта с ним сбежать решила, ха! Сбежать к тем людям, которые при первой возможности лишили её батюшку работы, уму непостижимо! Что за дура! Дура!

– Ну-у, не без вашего участия выгнал, пане… Я знаю подлинную историю, поведали. Не стройте из себя святого, не лукавьте.

Властош одарил Якова гневным взором, но ничего не сказал. Его помощник любил говорить правду в лицо. Пан лишь скрипнул от раздражения зубами и отворил дверь кабинета.

– Ну что, много услышала?! – крикнул он Настасье, сидевшей на софе и плачущей. – Думала, меня проведёшь?! Вот теперь пора и наказать за все твои выкрутасы! Где твоя честность, где твой свет в душе, избранница Сварга?! Не Искусница, но предательница! Самому заклятому врагу нашей Родины так продаться! Золото уже собрано, от тебя больше нет толку. И не будет больше прежней Настасьи, клянусь, я сделаю всё для этого!

– Всё равно, буду бороться! – выкрикнула Настя, отрезвев. Она хотела замахнуться, но подбежавший сзади Яков заломил руки за спину. – Я выберусь из вашего плена, слышите? Я доберусь до короля раньше, чем вы! Он поймёт! Вы не остановите меня, я найду и спасу батюшку!

Властош только посмеивался над словами тщетно пытавшейся вырваться Насти. Глупенькая, о боги, какая же глупенькая, сколько раз он давал ей шанс, и сколько раз она повторяла одни и те же ошибки! На сей раз урок будет жёстким, последним.

– За предательство у меня принято карать, Анастасия. Говоришь, душа моя, про плен, но твоя работа в поле и в овине рядом со мной покажется тебе Садом Единого, по сравнению с тем, что скоро испытаешь. Хватит. Мне надоело с тобой церемониться! Живо веди её за мной, Яков!

* * *

Настасья не знала, куда именно они направлялись, но предчувствие подсказывало что-то нехорошее. Её силой волокли через анфилады комнат и коридоров. Яков с Властошем завели брыкавшуюся девочку в столовую и, наконец, они пришли в кладовую.

– Куда вы меня ведёте?! – в испуге спросила Анастасия, обернувшись к чародею.

Тот, словно только и ждавший этого вопроса, кратко ответил:

– Узнаешь.

От спокойного тона мага у Насти защемило сердце. Оказавшись в мрачной кладовой, Властош приблизился к стене и принялся водить по ней пальцами, будто разыскивая тайный проход.

Удивление овладело Настасьей, когда пан нашёл его. Стена отодвинулась, и пленница не успела вымолвить слова прежде, чем её грубо подтолкнули в открывшийся тёмный проход. Искусница чуть не упала: босая, она ощущала под ногами сырые холодные ступени. Каменная лестница спускалась куда-то вниз, в самый подвал.

Через мгновение тьму прорезало пламя свечей на подсвечнике, взятом Властошем в кладовой. Освещая путь, пан зашагал вниз первым. За ним последовал приказчик, волоча за собой Настасью.

– Давно я тут не был. Темница моей покойной жёнушки впечатляет, – проговорил Вишнецкий, едва они оказались в узком, почти лишённом света, коридоре. В сыром, дурно пахнущем помещении с множеством камер, в основном решётчатых, а не закрытых. За решёткой одной из них Настасья разглядела прикованный к деревянному столбу скелет. И закричала.

– Что ты вопишь так, милая? Страшно? – голос Вишнецкого звучал наигранным состраданием. – Да, моя красавица-жёнушка, была такая же чокнутая, как её сестрица фея. Пользу, однако, Лунья Грацианская мне принесла, когда расписалась в брачном контракте. Мне достались её земли, крестьяне, поместье и, разумеется, вот это подземелье. Ах, душа моя, у нас такая любовь была, такая любовь… До гроба, в прямом смысле. Только она покинула этот мир первая, а мне ещё жить и жить. Недолго мы прожили с ней в браке, характерами не сошлись.

Вишнецкий рассмеявшись, кивнул – Настасью грубо схватили за локоть и повели в самую дальнюю камеру без решёток.

– Нет! Нет-нет-нет! – заверещала она. – Вы не посмеете, нет!

– Стой, Яков. – Вишнецкий, приблизившись к пленнице, резко ухватил её за подбородок и крепко, до боли сжал. Властошу казалось, что он может убить, держаться было непросто.

Настя не могла шевельнуться, по щекам струились слёзы.

– Ты слишком мне надоела, девчонка. Может, мне тебя не в темницу посадить, а для начала познакомить с пыточной?

Глаза Анастасии широко распахнулись при упоминании страшного слова.

Властош выпрямился. Внимательно глядя на невольницу, с едва заметной улыбкой продолжил:

– Да, фантазия у моей супруги была богатая. Столько навыдумывала. Такая юная, а сколько невинных душ загубила. Не просто порола, но мучила так, как ни один самый умелый палач не придумал терзать. Давай-ка пойдём, Насть, прогуляемся, покажу тебе. После посещения этой комнатки мозги сразу на место встанут. – Властош прочитав на бледном лице Насти нарастающую панику, решил добить, внимательно глядя в глаза и перечисляя: – Дыба… Колесо… Раскалённые щипцы… «Илантийские башмачки», вряд ли долго в них потанцуешь, но попробовать можно. Давно не был тут, всего не перечесть, это надо видеть. Ты начитанная, историю ведь знаешь?

Настя, тяжело дышавшая, прикрыла глаза в ответе.

– Хорошо. Тогда скажи мне, дрянная девчонка, что делали с воровками во времена царской Славении? Буквально недавно, несколько веков назад.

Анастасия боялась обронить слово. Слёзы застилали очи. Вишнецкий скривился, сильнее сжал ей подбородок.

– Говори!

– Им… л-ломали пальцы…

Властош широко улыбнулся.

– Ну вот видишь, знаешь же историю, хоть чем-то меня порадовала. Тиски кости ломают неспешно, причиняя такую боль, что горло от крика разрывается. Ты не помрёшь, зато больше не возникнет желания предавать и сбегать!

Громко забилось девичье сердце. Властош рассказывал о комнате страданий с такой уверенностью и знанием дела, что любой человек с лёгкостью поверил бы в существование этой самой пыточной. Анастасия поверила.

Яков выжидающе смотрел на господина.

– Веди её туда, – Властош указал на самую дальнюю дверь без решёток. – Недолго пробудем там, но этого времени хватит.

Несчастная, схваченная приказчиком за локти, завопила:

– Нет! Нет-нет, пожалуйста! Прошу, не надо!

– Давай-давай, шагай! – Властош знал о мыслях Настасьи. Девчонка думала, что сейчас окажется в той самой пыточной, но крики прекратились, когда лязгнули ключи, и её втолкнули в небольшую тёмную каморку безо всяких хитроумных устройств. Властош остался доволен собственной игрой.

– Радуйся, вновь я проявляю мягкость! – сказал пан, также зайдя в темницу, повыше подняв подсвечник. – Но сейчас я тебе покажу, что такое настоящий плен.

Настасья быстро огляделась. Свет в каморку проникал тусклым лучом из высокого решётчатого оконца. На стене под ним висела цепь. По соломе, расстеленной на сыром полу, сновали три крупные крысы. Темница услышала повторный вопль.

– Отчего крыс боишься? Между ними и мышами разницы почти никакой, – Властош усмехнулся. – Как же ты собралась жить с папочкой, если бы вернулась? Он ведь точно в такой же шкурке бегает. – Тёмный чародей указал на цепь, висящую на стене, и спокойно, без насмешки, приказал: – Яков, в кандалы её.

Крики и мольбы о помиловании пропускали мимо ушей. Управляющий без тени жалости подвёл Настю к стене и принялся закреплять ржавое железо на тонких лодыжках.

Властош смотрел на пленницу с таким холодом, на какой только был способен. Уже ничто не могло заставить его отменить строгое наказание.

– Ничего, посидишь здесь денёк, авось поумнеешь, – фыркнул Яков, забивая втулку на кольце. Затем схватил дрожащие руки девушки и точно также окольцевал их железом.

– Ну почему – денёк, – протянул пан, как бы размышляя. Дочь мельника морщилась от боли, цепи не давали сделать ей шага. – Денька четыре, а может, и целую седмицу посидит, подумает над своим поведением, – чародей, подойдя, наклонился над помертвевшей от ужаса Настей и с фальшивой лаской погладил по золотым кудрям. Яков закончил с кандалами, отошёл в сторону.

– Где же твоя дерзость? Где твоя управа на меня? Сама виновата, глупая. Я думал, после встречи с Полудницей и твоих волшебных слёз-воспоминаний мы нашли общий язык, но – нет, как оказалось… Жалко.

– Простите меня, прошу…

– Не хочу, – покачал головой пан, поправляя упавшие на лицо длинные пряди, в свете лучика казавшиеся ледово-синими. – Устал постоянно тебя прощать. Пора и уважению научить. Знаешь, дорогуша, так хочется иногда сыграть роль того, кем ты являешься в глазах других. Ты меня увидела, как жестокого палача, ну что ж, я постараюсь не выходить из этого образа. Я ведь злой волшебник, помнишь? Как из твоей сказки…

Настасья с мольбой глядела в глаза колдуна, молила всем сердцем о прощении, но хозяин поместья остался непреклонен. Он не кричал, говорил тихим, вкрадчивым голосом, от которого холод разрывал позвонки.

– Радуйся, работать в ближайшее время тебе не нужно. Заслужила ты отдых… Яков! Девчонку не кормить, не поить, пока я не разрешу. Я тебя не убью, дорогая, нет, ты мне живая нужна. Но, поверь, такой урок ты запомнишь надолго.

Прежде, чем уйти, господин Вишнецкий передал Якову подсвечник и, обернувшись к Насте, вытащил из-за пояса кинжал.

– Последний штрих, дорогуша.

Схватив за запястье, волшебник заставил её встать. Настасья зажмурилась, когда он зашёл ей за спину. На какую-то, на самую страшную долю секунды Настасье показалось, что сейчас чародей перережет ей горло, но он всего лишь взял в руку её волосы, заплетённые в длинную косу.

Острым лезвием без затруднений помещик одним движением отрезал их до плеч. Золотистая коса упала на солому. Самый тяжкий позор для незамужней девицы – лишиться своих кудрей.

– Как отрезал твои локоны, так же легко отрежу твою прошлую жизнь. Поверь, найду способ.

Скованная смятением, Настасья тронула волосы, секунду назад – её гордость, и медленно, по стенке опустилась на холодный пол.

– Приятных тебе снов… пленница чародея!

Властош, вышедший вместе с Яковом, громко захлопнул за собой деревянную дверь и закрыл её на замок.

Настя старалась не разрыдаться, но тряслась. Глаза щипало не только от слёз, но и от кромешной мглы. Света почти не осталось. Только слабый лучик, пробивающийся из высокого оконца, напоминал о том, что там наверху такая желанная воля, та самая свобода, которую девочка раньше просто не замечала.