– А теперь скажи мне, что это ты всё время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?

– Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете.

Властош стоял ровно. Несмотря на меч, приставленный к горлу, он старался не показывать страха. В душе клокотали чувства, граничащие между жутким осознанием смертельной опасности и диким удивлением. Чародей не мог пошевелить пальцами, чтобы спастись колдовством. В уме лихорадочно проносились мысли: отчего защита сломалась, и с какой стати он оказался в ловушке, скованный неведомой силой? Всё в одно мгновение пошло не по плану и обернулось против него самого. До конца сущность Искусников не изучена, а пан уже захотел рискнуть жизнью ради почти бесполезной слезы! За секунды, показавшиеся вечностью, волшебник перебирал слова заклинания, способного выбить из рук Настасьи оружие, но ничего не получилось.

Анастасия всё так же стояла в нерешительности, дрожала, правда, клинок держала крепко. Впервые в жизни девочка попросту не знала, как поступить. Тревога захлёстывала разум, звала проявить благоразумие, ненависть же подначивала на решающее действие. Одно движение – и всё кончено! «Все твои мучения и мучения людей, пострадавших от колдуна, закончатся, милая, – говорил на ухо какой-то скрипучий голос, совершенно непохожий ни на один из тех голосов, с какими была знакома дочь мельника. – Давай же, Настя! Властош – тёмный чародей и такой же дворянский пёс, как вся шляхетская свора. Он ничем не отличается от того убийцы! Он не отличается от Яцека Стежевшского – пана, казнившего Светланью, матушку твою!»

Властош не мог слышать, какие именно речи нашёптывали на ухо девчонке неведомые силы, но сам тихо проговорил:

– Чего же ты ждёшь, замарашка? Давай.

В груди его бешено стучало сердце.

Настасья молчала, боясь сделать роковое движение. Вишнецкий случайно дёрнулся, и на шее заалела царапина. По лицу Настасьи текли слёзы.

«Давай же, Настя! – слышалось в мыслях Искусницы. – Это так просто! Это так легко – убивать! С простыми людьми паны диалога не ведут, так стоит ли быть снисходительной к ним? Яцек был учтив с твоей семьёй? А другие шляхтичи – с простым людом? Ну же!..»

– Уверена в том, что хочешь это сделать? – с кривой улыбкой уточнил Властош.

– Не знаю, – растерянно пробормотала Настя, но клинка не опустила.

– Ради кого?

– Ради людей.

Волшебник горько посмеялся:

– Как благородно… А помнишь, как эти люди смеялись над тобой? Богохульствовали над таким священным словом «воля»? Я держал серп у твоей тонкой шеи, прямо как ты сейчас – меч у моей, а крестьяне смеялись. «Пан наш тэбэ зрэжет, як каласок пшэничны-ы» – протянул он с улыбкой белореченский акцент. – Убей я тебя, никто бы из них и слова не сказал. И таким людям ты хочешь даровать волю? Неблагодарным крепостным, которые не знают ни грамоты, ни чести, ни своего рода!..

– Замолчите! – Настасья надавила на клинок, и Властош стиснул зубы, чувствуя, как по шее заструился кровавый ручеёк.

– Настя, – пан заговорил уже тихо, – они же первыми тебя продадут властям, если им пообещают пару гривен. Жаль, что ты до сих пор этого не поняла.

– И всё же, они люди! И каждый человек имеет право на свободу!

– Боги, ты восхитительна в своей вере. И как же ты слепа. Однажды, ты сама станешь такой, как они. Помяни моё слово. Только смотри не попадись Волховской Шляхте или Криошу Вишнецкому. Хотя, не факт, что тебя казнят за моё убийство сразу. Сначала они заставят смотреть как всех твоих друзей-холопов перевешают один за другим. Начнут с Аннушки, которая подсказала способ, закончат детьми, как это ни прискорбно. После моей смерти начнётся хаос. Хочешь узнать, что будет с тобой? Чародеи исчерпают все твои силы ради молодости и красоты. Они не станут пытаться развить твой дар во благо, как желаю того я, но просто разорвут тебя на части! Ты будешь умолять их о смерти. И когда им станет не нужна обессиленная, слабая Искусница, они с наслаждением позабавятся над тобой, а потом затянут петлю. Зная их предпочтения в казнях, отплясывать на шибенице ты будешь долго. Они не станут с тобой церемониться.

– Плевать, – прошипела Настасья, прожигая взором помещика. – Я не боюсь вашу Волховскую Шляхту и вашего пресловутого деда!

Властош прикрыл глаза, мысленно молясь Славье-матушке и произнёс с улыбкой:

– Что ж, выбор только твой. В этом и заключается свобода. Знаешь, в чём мы с тобой похожи? Ты такое же зло, как и я.

– НЕТ! – из девичьей души вырвался крик, из очей – жаркие слёзы.

– В тебе нет ни капли света…

– Не правда!

– И это прекрасно…

– НЕТ! Я не такая как вы! Я не такая! Я не такая…

Ослабевшие разом пальцы выпустили рукоять меча. Со звоном, возвестившим об отступлении, клинок упал на пол. Настасья, проигравшая пану, и сама осела, закрыв ладонями лицо.

Все ещё стоящий у стены Властош выдохнул. Потянувшись, потёр горло. Почти не веря, что остался жив, вспомнил о своей основной задаче. Искусница заплакала. У него получилось… Правда, с риском для жизни, но – получилось! Обойдя девушку, Вишнецкий опустился рядом с ней на колени. В руке блеснул хрустальный пузырёк.

– Я слабая, знаю, – горестно произнесла Анастасия, мокрыми очами воззрившись на пана. – Ненавижу вас всем сердцем, а убить не смогла. Это – слабость.

Волшебник ласково усмехнулся, наконец придя в себя.

– Моя мать назвала бы это силой.

Вишнецкий осторожно прислонил пузырёк к щеке девушки. В него скатилась слеза. С другой стороны щеки он собрал ещё две, наполнив крохотный флакончик сияющей жидкостью.

– Что вы делаете?..

– Смотри, вот она твоя Сила!

Властош поднял флакончик к солнечным лучам, льющимся в окно, и слёзы внутри склянки преломились светом, засверкали тысячами бриллиантов. Чародей бережно закупорил пузырёк пробкой и убрал в карман.

– У слезы Искусницы много свойств, – пояснял он Настасье. – Волшебная сила скрыта, исцеляющая или… Впрочем, посмотрим. Важно ещё, что это – слёзы той, что едва не очернила своё сердце преступлением, но пересилила себя и победила. Поздравляю, ты прошла испытание, не поддалась тьме. Хотя, была на грани. Всё же, из тебя может выйти что-то стоящее, замарашка.

– Так, вы меня проверяли?

– Ну, разве в здравом уме я позволил бы себе рисковать жизнью?

– Я видела в ваших глазах страх! – Искусницу снедало подозрение.

И здесь магу не составило труда найти ответ.

– Думаешь, я не умею хорошо играть роли, душа моя? До сих пор недооценила, ну что за глупая девчонка, – Вишнецкий поцокал языком. – Мне нужно было получить твои слёзы и проверить тебя, это удалось. Как только разберёмся с уборкой пшеницы и королём, я займусь, Анастасия, тобой основательно.

Девочка поднялась с пола, сжав кулаки. Будто лопнуло в её сердце что-то, и наружу вылилась злость.

– У вас всё – ради собственной выгоды! – воскликнула Искусница с яростью. – В кого же вы такой? По рассказам, ваша мать была чуть ли не святой, хотя я сильно сомневаюсь в оном, небось приукрашено! Наверняка была такой же тварью как вы!

Настасья не успела отпрянуть, вскрикнула от пронзительной боли и мигом оказалась лежащей на полу. Властош, едва та успела договорить фразу, наотмашь со всей силы ударил дерзкую по щеке.

– НЕ СМЕЙ!

В душе его разгорелся страшный пожар. Вырвись он наружу, сжёг бы дочь мельника на месте. Никто, даже крестьяне, испытывавшие к господину не самые лучшие чувства, не посмели бы оскорбить память его матери. Этой же нахалке он прощал буквально всё! Но её слова о Ладе Вишнецкой стали последней каплей.

– Тварью был мой отец, – негромко, стараясь обуздать эмоции, проговорил пан, – про которого я знаю только то, что звали его Агапий. Он бросил мою мать до родов! Бросил, понимаешь? Это не твой папаша-мельник, который в любви и заботе тебя растил! Чувствуешь разницу? Тварью можно назвать и моего дедушку, воспитавшего меня своими способами, я не отрицаю! И быть может, я такой же, как они, с чёрным сердцем, с чёрной душой, но материнское терпение во мне сохранились, поверь, ведь только потому я всё ещё терплю твои выходки. Однако ты уже перешла границу. Предупреждаю: поганых слов в адрес моей матери я не прощу! Если, замухрышка, я ещё раз услышу нечто подобное, – Вишнецкий ухватил Настасью за волосы и приподнял голову так, чтобы она неотрывно глядела ему в глаза, – хоть одну дерзость в отношении великой Искусницы и панны Лады Вишнецкой, я самолично отведу тебя в темницу. Будешь сидеть там, пока не взвоешь. Без еды и воды. Без света. Пока не начнёшь сходить с ума, пока не пожалеешь о том, что на свет родилась. Поверь, дедовские корни возьмут своё.

Настя не смела оторвать взгляда. Страх и боль сковали язык, потому она молчала, с ужасом вслушиваясь в речи колдуна.

– После того как станешь более смирной, ты увидишь одну дивную вещицу, с помощью которой я расправляюсь с непокорными. Я приглашу тебя…

– Куда? – пролепетала Настя одно единственное слово.

Прямо в глаза пану смотреть оказалось тяжело – они, сверкающие, изумрудные, пронзали насквозь.

– На казнь, – сухо ответил Вишнецкий. – Думаю, после такого ты вряд ли станешь дерзить. Запомни мои слова, шутить более я не намерен. Поняла меня?

Настя кивнуть не смогла, потому просто прикрыла веки. Властош отпустил её, не промолвив больше ни слова.

Невольница потёрла покрасневшую от удара щёку и мысленно пожалела, что не сумела убить чародея, когда была такая возможность. Хотя-я… была ли она, на самом деле? Ведь это всё оказалось лишь проверкой!

Вишнецкий молчаливо ждал хоть какой-то реакции. Анастасия задумчиво смотрела себе под ноги. Сквозь напряжённую мрачную тишину слышались тяжёлое дыхание шляхтича и звон новых волшебных капелек-слезинок Искусницы.

В один момент Властош Ладович не выдержал.

– Бесполезно с тобой разговаривать. Плачешь по любому поводу, нет в твоих слезах ничего волшебного, – процедил он сквозь сжатые зубы. – Просто истерика несмышлёного ребенка. Слабачка! – повинуясь отчаянию, пан выхватил из кармана пузырёк, подошёл к декоративному фонтанчику у стены и вылил туда содержимое склянки.

Даже Настя не удержала изумлённый вздох. Поддавшись чувствам, чародей бездумно уничтожил слёзы, которые собрал, рискуя собственной жизнью. И кто же из них, она, слабая замухрышка, или могущественный волшебник собой не владеет?!

– Что вы наделали?!..

– Отчего переживаешь так, – рот мага скривился от злости. – Пошла вон… – Тихий голос сменился криком: – Вон, я сказал! В поле работать! И если хоть четверть поля не будет выжата за сегодня, церемониться не стану, займёшь место Анны у столба!

Настасья, утратившая былую дерзость и взаправду почуявшая угрозу, попятилась было к двери, но… произошло чудо, остановившее её и отрезвившее пана.

Слезинки Искусницы, в порыве гнева, вылитые в воду декоративного фонтана, засияли, осветив зелёные обои кабинета приятными золотистыми лучами. Раздался чистый звон, словно разом прозвенели сотни хрустальных бубенцов. Властош поражённо шагнул к бурлящему фонтану, прикрывая глаза рукой, чтобы не ослепнуть. Настасья молчаливо последовала за ним.

Всего несколько слезинок магическим образом пронзали воду золотыми нитями, создали в ней водоворот и показывали в сердцевине его движущиеся картинки. Вишнецкий зачарованно склонился над фонтаном. Настя опёрлась одной рукой на бортик. Раскрыв рот, Властош смотрел, как действует сила Искусницы, полученная риском, и ненароком сравнивал показ несвязанных между собой картинок с чудесным блюдцем Мары.

Слёзы, растворяясь в воде, рисовали сменяющиеся картинки живописных пейзажей Славении, показывали знакомых Настасье людей, рассказывали о прошлом.

Из воды приглушённо слышались голоса. Изображение, пронзённое золотыми нитями, предстало Властошу и Насте в виде чёрного хвойного леса. Там, в окружении дворянской знати, едва держалась на ногах оцепеневшая светловолосая девочка. Неподалёку избивали её отца. Властош окинул взглядом незнакомых ему холопов и их хозяина – богатого человека, восседающего на коне. Перевёл взор на женщину, качавшуюся в петле; всмотрелся в лицо бледной девчушки, которой не было и десяти лет, и с каждой секундой всё больше узнавал черты стоявшей подле него Искусницы.

Сама Настасья смотрела на происходящее в воде молча. Она точно позабыла, что рядом с ней находится Вишнецкий. Весь мир перестал для неё существовать. Она смотрела, не шевелясь, пристально, безмолвно, только голубые очи были широко распахнуты от ужаса, словно она ещё раз, как тогда, в отрочестве, переживала гибель матери.

– На том свете, матушка твоя, смотри, – западный акцент некоего пана режет уши.

Дворянин с усмешкой показывает на повешенную Светланью. Мелинар, пряча голову от ударов, сыплет проклятиями, вопит:

– Не трогай Настю, ублюдок! Будь ты проклят, Яцек! Отзови своих псов!

Но псы продолжают раздирать несчастного. Настасья содрогается, когда при первых слезах, её тянут за косу, кидают помещику под ноги.

– С ней так же, пан Стежевшский?

Яцек спешивается. Изящные пальцы хватают девочку за подбородок, запрокидывают голову, так, чтобы смотрела в лицо убийцы.

Настя поднимается с земли, шепчет слова молитвы. По щекам текут слёзы. Струятся невольно, без сильных рыданий, без криков. Ещё недостаточно больно. Ещё не осознала, что произошло.

– Папашу её, – Яцек кивком указывает на почти бездыханного Мелинара, – рядышком с супругой. На одном суку.

Мельника хватают под локти и ведут к дереву. Палачи умело сплетают новую петлю.

– Светланья оказалась обычной, пан Стежевшский. Кулон ничего не даёт, обыкновенная безделушка. Дочурка её – тоже без магии в сердце. Она бесполезна.

– Тогда поясните мне, отчего символ Сварга вены прожигает? – Кисть хрупкой девичей руки обнажают, и Яцек показывает своим подчинённым солнечный знак на запястье.

Настасья дрожит, не слышит их, не разбирает, не понимает. В голове стоит звон. Смутно, как в тумане видит она, как ведут на смерть её батюшку. Нет! Нет, она не должна этого допустить! В ней золотым ручьём течёт волшебство, никто не должен сомневаться!

– О пречудный Спаситель наш Единый… в р-руцах с-своих жизни наши держишь… – Настасья захлёбывается рыданиями, не может отвести взгляда от казнённой матери и от отца, на шею которого уже накинули верёвку. Пальцы девочки сжимают обережную куколку, они же касаются злополучного солнечного кулона, из-за которого и начались все беды.

– Сохрани живот чад твоих Мелинара и Анастасии… Верую во Един-ного Господа…

– Заткните её!

На сей раз, не тянут за волосы, а попросту ударяют по губам.

Настасья вздрогнула, точно почувствовала, как заново рассекли кожу. Но Вишнецкий к ней даже не прикоснулся. Он продолжал зачарованно смотреть. И невозможно было прочесть его чувства.

– Никто не поможет, дитя, – смеётся остро, словно лёд под ногами ломают, пан Стежевшский. – Такова твоя доля. Радуйся, тебя ждёт участь не как у родичей. Себе возьму. Подрастёшь немножко и будешь меня развлекать. Светланья, мамочка твоя, была не прочь со мной позабавиться ради богатства.

– ЛЖЕЦ! – восклицает Мелинар, в последние секунды оживший и понявший, что его ведут навстречу смерти. Навстречу его лебёдушке. Он пытается сопротивляться, но тщетно. Гайдуки удерживают мёртвой хваткой.

– Пощадите отца… Прошу…

– Вздёрните мельника шибко! А ты, куколка пустоголовая, умолкни! – Яцек отпихивает девочку в сторону.

Настасья падает, смотрит на мёртвую мать, осознает, что сейчас точно так же помещик поступит и с её отцом. Её мать мертва. Мертва! Убита! Несправедливо!

У тебя немного времени, дитя. Всего миг, чтобы успеть спасти близкого. Солнечная девчушка, распластавшись на грязной земле, содрогается в рыданиях, закрывает лицо руками, чувствует бегущую по жилам кровь и… нечто горячее, волшебное…

Магия. Она рождается. Она желает свободы.

Одна секунда. Из глаз капают слёзы.

Вторая. Из горла раздаётся крик. Истошный. Пронзительный. Звонкий.

Третья. Из тела, через кончики пальцев и раскрытые ладони вырываются острые солнечные лучи, настолько яркие, что ослепляют на мгновение Лешего и все его владения.

Юная Искусница кричит во всю силу, и в крике её слышится боль. Из тела с бешеной скоростью летят золотые стрелы, сшибая на пути своём всех недругов, ударяя невидимым копьём в грудь Яцека, вырывая Мелинара из вражьей хватки, колыша верхушки елей и заставляя голосить всех небесных птиц разом.

Настя кричит от ужасной боли. Не от той, что разрывает изнутри жилы, но от душевной, которая не сравнима ни с одной самой изощрённой пыткой на свете. Магия льётся. Магия не прекращается. Магия всегда рождалась в эмоциях.

И только когда голос затихает, угасает солнечный залп, слышится ржание коней и свист стрел. На поляну из тени деревьев въезжают люди. Грязные, оборванные, но уверенные в себе, наводящие ужас. Несколько мгновений. Даже пан Стежевшский, валяющийся на земле, не успевает опомниться, а его люди уже почти перебиты. Льётся кровь, грохочет хохот. Настасья рвётся к отцу, спасённому её чудом. Они, прижимаясь друг к другу, видят жестокость напавшей разбойничьей шайки, но не спешат убегать. Судьба будто нарочно послала этих бандитов в чащу леса на подмогу. Без разбора и пощады разбойники режут глотки панским слугам. Стрелы пронзают сердца. Когда всё заканчивается, и в живых остаётся только раненный магией пан Стежевшский, атаман бандитов, помогает подняться девочке и её отцу.

– Кто ты, добрый человек? – задаёт Настасья первый пришедший на ум вопрос.

Атаман усмехается, обнажая выбитые в ходе многих драк, зубы.

– Гришкой кличут. Может и добрый, дитя, да недоброй волей разбойником и вором ставший. Беглые мы. Давнёхонько в вольных землях не видали такого бесчинства, какое совершил этот богач. Мать-то с дерева снимите, да похороните прямо здесь. Негоже медлить. Ну-кась, глянем, что же тут у нас.

Довольный добычей, атаман приближается к распластанному на земле шляхтичу.

– Не смей! Тебя казнят, мразь! Я пан Сте…

Яцека бьют сапогом по лицу, расквашивая нос, и сдирают все перстни и кошели с золотом, какие у него только имеются.

– Иди-ка сюда, златокудрая, – подзывает Гришка к себе.

Настасья, всё ещё дрожащая и истощённая от первых пролитых волшебных сил, подходит к главарю шайки. Тот передаёт ей в руки дорогой и тяжёлый арбалет. Верно, украденный. Говорят, таким хорошо стрелять в лисов на охоте. Говорят, стрелы из арбалета используют помещики – те, что совсем обезумели, для стрельбы в закрепощённых крестьян, устраивая на них своеобразную «охоту». Как бы играя. Ради веселья.

– Заряжать умеешь? Ничо, помогу!

Настя покачивает головой, испуганно таращась на главаря разбойников. Что он ей предлагает?

– Целься, – приказывает Гришка, тонкими ручками девочки умело направляя арбалет на Яцека. – Вот так. За свою мать. Прямо ему в сердце.

Настя цепенеет, не может сделать ни одного движения.

– Я не…

Тогда вступается Мелинар.

– Отдай! – из рук Настасьи отец выхватывает оружие. – Не хочу, чтобы из-за этой паскуды мою ясоньку казнили!

– Нас всех казнят, добрый человек. Нешто, не понял? Когда-нибудь. Когда поймают.

Толпа отзывается горестным смехом. Мелинар не отвечает Гришке. Снедаемый отчаянием и злобой, заряжает арбалет и сам направляет его на Яцека. Шляхтич видит. Медленно приподнимается на локтях. Поражённо смотрит на того, с кем хотел жестоко расправится, кого хотел вздёрнуть пару минут назад. Протягивает руку, захлёбывается в крови и мольбе:

– Пан Млинар, проше! – от испуга с губ вместе с кровяными пузырями стекает западный диалект. – Ни робц тэго! Заплаче злотом, вшистко!

– На нашем говори, собака! – рявкает Гришка.

Дворянин кивает, отползает назад, лелея слабую надежду на побег. Но спина вскоре упирается в ствол дерева.

– Золотом заплачу, клянусь! Не надо… Умоляю, Мелинар…

Мелинар чуть опускает ослабевшую руку. Не сможет. Не получится у него. Как и у ягодки его. Не убийцы они, не злодеи.

– Мелинар, я прошу! Я отдам тебе всё!

– Супругу твою пущай воскресит, тады и побалакаем.

И мельнику хватает услышать верные слова, хватает бросить лишь один взгляд, увидеть тело изнасилованной и повешенной жены.

– Мелинар, ты же этого…

Щёлкает спусковой крючок. Стрела летит и в одну секунду пронзает сердце.

Спустя минуту или вечность Настасья крепко обнимает отца. Впервые убившего человека.

– Что нам теперь делать, тятя?.. – сквозь слёзы слышится тонкий голосок.

Ей отвечает атаман:

– Бежать. Как можно скорее и быстрее. Без всего. В невольные земли Славении, на юг, за Навжий лес. Бегите, добрые люди, и никогда не возвращайтесь в Зеверцы. И уж тем паче, на запад, к шляхтичам-чародеям. Эти гниды скоры на расправу.

– Арестуют нас, – сухо говорит Мелинар.

– Не заподозрят. Разбойники здесь мы, и мы убили помещика Стежевшского. А коль повяжут, так нам всем одна дорога – на эшафот. А у девки твоей чудо за несколько вёрст увидеть успели. Считай, и тебя спасла, и нас на подмогу позвала. Храни её как зеницу ока. Чародеям дворянского рода более на глаза не попадайтесь, они – шельмецы, и не на такое способны. И ещё… супругу свою похорони. Пока время есть. Пока время есть…

Пока время есть…

– ДОВОЛЬНО!.. ПРЕКРАТИТЕ!

Вишнецкий не успел ни досмотреть, ни дослушать. По воде резко ударила девичья ладонь. Изображение погасло. Властош изумлённо повернулся к всё ещё стоявшей рядом взрослой Настасье. Вот, что даровала её слеза. Целый рассказ.

– Не смейте больше смотреть! Это были мои воспоминания! Вы не имели права!

– Мы смотрели их вместе, – тихо произнёс волшебник.

Ему почудилось, что он потерял голос. Воспоминания Насти во многом помогли ему разобраться и добавили ровно столько же бесконечных новых вопросов.

– Так вот, отчего ты так боялась любого чародея…

– Не ваше дело.

– Вот, как расцвела твоя магическая сила…

– Зачем вы всё это смотрели?!

– Только для чего тому безумцу понадобилось убивать твою матушку?

– Хватит!

– Из-за твоего кулона или знака на запястье?

– Я не знаю!

Остаётся гадать, чем бы кончилась эта перепалка, если бы дверь кабинета не скрипнула, и в проёме не показалась русая голова Данилушки.

– Даня?.. – выдохнула Настасья

– Так ты врала мне, дескать мамка твоя пропала, – проговорил растерянно мальчик.

Чародей за шиворот втащил его в кабинет и процедил:

– А ты, значит, подслушивал под дверью?

Данилушка в эту секунду не боялся ничего на свете.

– Подслушивал, пан! Всё слышал! И про Искусников, и про матерей, и про воспоминания. Хоть прикажите высечь, а не извинюсь за своё поведение. Много узнал я, Настёнка!

– Данила, я просто не хотела тебе…

– Лгунья ты! Думал, ты мне все секреты открываешь, думал мы с тобой, как родные брат с сестрицей, а на деле вон как, не доверяла!

– Даня, родной, ты не…

Но Данилка не дослушал. Убежал, крепко захлопнув за собой дверь. Коридор и дворовые слуги услышали его плач. Настя окаменела. После вновь пережитых воспоминаний не осталось никаких чувств: ни злобы, ни раздражения, ни отчаяния. Ничего.

Властош устало присел на софу.

– Иди в поле, Настя, – произнёс тихо, без надрыва. – Иди работай.

Настасья посмотрела на Властоша стеклянным взором, сорвала с шеи звезду Единого, дав понять, что отрекается от Бога, что более не верит в него, и кинула под ноги колдуну.

Она вытерла последние слёзы, уже не волшебные, и ушла.

* * *

Хоть и успокоилась злость в душе чародея, в мыслях всё же сквозили ужас и понимание того, что могло бы случиться с ним самим. Настасья бы его убила. Она балансировала на грани, скользила по хрупкому льду Добра и Зла. Но она выдержала. Вот, поразительно! Властош ожидал иного. Хотя и сам сказал верные слова, чтобы себя спасти. Отчасти, это помогло.

Он верил в то, что одним лёгким движением клинка девчонка перережет эту тонкую нить, связывающую её с высшими светлыми силами. Волшебник и не думал рисковать собою, но кто ж знал, что пойдёт всё не так гладко, как планировалось. Однако нет. Настя справилась, не смогла убить, как тогда Яцека… а Вишнецкий получил её слезу, настоящую, не фальшивую. Испытание было пройдено честно.

Слезинки, хранящие воспоминания. О, как они ему помогли и как сильно всё запутали!

– Не безнадёжна ты, милая, – сказал с дрогнувшим смешком Вишнецкий, одной рукой держась за порез на шее, другой подбрасывая на ладони символ Единого, который девчушка в горести сорвала с груди. Удивительно, почему его, а не языческий солнечный кулон!

В окно лился золотой утренний свет, ласково поглаживая чародея по белокурым волосам, целовал так же тепло, как целовала в макушку когда-то пани Вишнецкая.

– Не слишком ли вы были к ней жестоки, Властош Ладович? – вдруг раздался чей-то писклявый голос, заставив Властоша дёрнуться.

Он прислушался: нет, ему не показалось, голос не был внутренним, но до ужаса напоминал речь Самобранки.

– Ты где?.. – только и спросил хозяин.

– Здеся, пане, здеся! – донёсся ехидный голос из неприметного, но довольно вместительного сундука, стоящего в углу кабинета рядом с посохом.

Властош удивлённо встал из-за стола, бросил знак Единого в сторону и, подойдя, открыл сундук. В нём преспокойно лежала сложенная вчетверо Скатерть-Самобранка.

– А что ты тут делаешь?

– Да та-ак, – протянула Самобранка, – занесла Палаша к вам, сюды, чтобы без спроса больше никто не брал и не пользовался мной. А то, совсем обнаглели!

– Нет, это, конечно, хорошо, но ты хочешь сказать, что теперь будешь всегда здесь лежать и подслушивать?

Скатерть деликатно промолчала.

– И ты хочешь сказать, что сейчас много всего умудрилась услышать? – поражённый Вишнецкий понимал глупость заданного вопроса.

Конечно же, она слышала!

– Почему ты молчишь?

– Пан, ну вы же не идиот.

– Границы не переходи, я…

– Ну, тогда зачем спрашиваете?! Вас не только Данила и я слышали, вас всё поместье наверняка слышало. Как вы с Настей ругались, потом воспоминания смотрели. Вы, канешна, тоже хороши. Неприлично, знаете ли, чужие воспоминания смотреть так открыто!

– Ах, ты у Палаши дерзости набралась?! Как смеешь ты?..

– Смею, – заявила Самобранка, и будь человеком, топнула бы для верности ногой. – Не перебивайте, пожалуйста. Девчушка хоть показала вам, чего стоит, пощадила вас, а вы… Эх, ударили её, жестоко.

– Она назвала мою мать тварью, – сурово отозвался Властош, в глазах его сразу полыхнул огонь.

– Вы меня, видимо, слышать не хотите, Властош Ладович! У меня возникает ощущение, что я беседую с пнём!

– Ты права, не хочу! Так что, извини! Некогда мне с тобой лясы точить!

– Но, я… – договорить Самобранка не успела, Властош с раздражением захлопнул крышку сундука, прерывая ещё не начавшуюся нравоучительную лекцию.

И всё равно, он умудрился услышать обидное даже через закрытую крышку:

– Боги, он опять меня послал! Как человека же просила не извиняться!

Властош взвыл, рухнул на софу. Хотелось отлежаться в тишине, Самобранка вмешалась в разговор, и ему пришлось на неё рявкнуть, предупредить не выводить его из себя.

– Иначе, в чулан пыльный брошу, будешь там выказывать своё недовольство и издеваться над пауками, поняла?

– Поняла, пан, поняла, – прокричала Самобранка из сундука, затем тяжело вздохнула, но больше не произнесла ни слова.

И она, и Вишнецкий, утомлённые друг другом, вскоре уснули.

* * *

Солнце переходило в зенит. Крестьяне работали, и не могли повлиять на решение господина чародея, чтобы хоть немного помочь страдалице Насте. Просто обмолвиться с ней дружеским словом каралось ударом плети.

Невольные под страхом ударов молча жали пшеницу, стараясь не смотреть на Искусницу. Ни Оксана, ни Олешка, ни Савва, ни даже дядя Макар – никто не обращал внимания, хотя сердца у многих были отнюдь не каменные. И тем не менее никто не хотел участи Аннушки. Сама Анна отлёживалась в комнатке у Палашки, в усадьбе. Пан позволил старой женщине излечить её раны и велел не отсылать девушку работать трое суток, но правило не помогать Насте касалось и остальных.

Крепостные и впрямь не говорили с девушкой, хотя Настя заметила, как Оксана подмигнула ей, а Олешка жалостливо пожал плечами. Видимо, они подавали ей знаки – мол, прости, не по своей воле с тобой не дружим, а по воле панской. Настасья это уже поняла, смирилась и обиды не держала.

Странно было работать, не чувствуя на шее обережный знак Единого Господа. Странно и так же легко. Настя уже в него не верила. Бог не помогал. Видимо, уже давно её бросил. Что Единый, что чародейские боги – все, как один, глумились над ней, насмехались. Она осталась совсем одна. Без поддержки.

Анастасия продолжала твердить себе, что права, что бы колдун ни наплёл о ней самой, о том, что она великая Искусница, о живущей в её душе Силе, Настя отказывалась верить. Она потеряла родную маму, увидела, как отца превратили в мышонка, а друга – в дерево, как враг строил козни, сжёг мельницу и дом.

Она не могла знать, что на самом деле творилось у чародея в голове и что он замышляет. А может, просто не желала знать?.. Всё рушили воспоминания. С одной стороны, они вновь твердили, что, дескать, все помещики стоят друг друга, с другой – осуждали Властоша за то, что тот так без спросу смотрел их! Анастасия не видела в своём нынешнем положении ничего хорошего.

На работе её это не отразилось. Чудесным образом терпение и настрой вселились в её тело, и она ни разу не остановилась на передышку.

Колос за колосом срезала Настасья серпом, вздыхала, разгибала ноющую спину, но молчаливо продолжала работать. Иногда в жарком мареве солнца ей казалось, что вот-вот позади неё возникнет тень Властоша, обронит что-то колкое, но пан в поле не появлялся. Зато Каркрас издевался над всеми с превеликим удовольствием. Бил плетью, насмехался, подначивал работать быстрее, один раз задел и Настасью, но та смолчала. Удивительно, но даже по отношению к Каркрасу – самому отпетому негодяю во всей Славении – она не испытывала столько злобы, сколько испытывала к чародею.

Ближе к полудню солнце начало жарить с невыносимой силой, и Настя, не выдержав, отошла подальше да присела отдохнуть под большой стог сена. Хотелось пить. Жница устало вытерла со лба пот, прикрыла глаза. Она не видела, как крестьяне вереницей стали покидать пшеничное поле, дабы отдохнуть в домах часок-другой. Не услышала она, как Каркрас, шумя чёрными крыльями, улетел в сторону поместья и не проверил, ушла ли с поля сама Искусница.

Настасья, прилёгшая отдохнуть под стогом сена, осталась в поле одна. Спина её болезненно ныла. Солнце, казалось, нестерпимо жгло изнутри, голова кружилась волчком. Настасья хотела было подняться и пойти в хату к старосте, но едва встала, в макушку будто ударило чем-то тяжёлым и горячим одновременно.

Перед глазами посыпались искры, затем вдруг всё помутнело.

Девочка рухнула в солому, залитая золотыми лучами, жаром и потом…

Ей приснился сон. Снилось, будто идёт она посреди пшеничного поля и встречается на пути ей женщина. Статная, в роскошном серебряном платье, с водопадом из светлыхлоконов, ниспадающим до самой талии. С губами оттенка спелой вишни и глазами, сверкающими точно изумруды в снегу.

– Здрава будь, милая Настенька, – произносит женщина, пробует прикоснуться к руке девушки, но та отстраняется. – Не бойся меня, я не причиню тебе зла, – мягко молвит сребровласая. – Я лишь хочу помощи попросить. Помоги ему, не отворачивайся, прошу! Как пшеницу жнёшь, дитя, так сумей пожать и свой страх. Отдели зёрна доверия от плевел злости, сожги их, уничтожь, докажи, что ты Искусница, такая же, как и я, дитятко!

– Я не хочу. Я боюсь. Я не смогу. Я не стану! – повторяет Настя, точно зачарованная.

Лицо женщины меняется. Из печального оно становится настороженным, и Настасья только сейчас понимает, что видит мать Властоша. Но та уже не смотрит ей в глаза, пани тревожно глядит за спину девушки, словно за ней возникает какое-то чудовище.

– Опасность, не оборачивайся, Настенька, – сухим безжизненным голосом говорит Лада Вишнецкая. – Опасность к вам идёт, опасность. Защити моего сына. Защити себя. Защити Славению. Стань самой Силой! Просыпайся, дитятко, опасность нависла над тобой! Беги… Беги.

БЕГИ!

Настя пробормотала последние слова вместе с приснившейся волшебницей. Надо было встать и уйти восвояси с этого чёртова поля. Голова продолжала кружиться, перед закрытыми глазами плыли разноцветные пятна.

Пересилив себя, девочка приоткрыла глаза и едва не лишилась чувств, увидев прямо перед собой бледные, испещрённые венами неестественного фиолетового цвета, ступни босых девичьих ног. Медленно Настасья подняла взгляд. Снизу вверх… Прямо над ней, закрывая собой солнце, возвышалась высокая фигура в длинной белоснежной сорочке. Роскошные золотые волосы украшал венок, сплетённый из маков, васильков и колосьев пшеницы. В руках жница держала серп. Серп, с которого на землю капала кровь. Капли падали на её бледные страшные ступни, капли крови пачкали Настин сарафан. Крестьянка с серпом, склонив голову набок, смотрела на Настю, странно улыбаясь и не моргая. На секунду могло показаться, что у неё нет век. Она не шевелилась. Стояла, как статуя, пугающе улыбаясь Настасье.

Посреди удушающей жары Искусница вдруг ощутила, как мороз пробежал по коже, тело её будто окунули в ледяную реку. Дрожащая то ли от холода, то ли от страха, она поднялась и оказалась прямо напротив жуткой незнакомки. Девушка в сорочке с червлёным орнаментом на рукавах была на голову выше. Глаза жницы блестели золотом, бескровные губы растягивались в жуткой улыбке.

– Колосья танцуют, пшеница колышется, солнце красное согревает, – чётко проговорила девушка и, сменив выражение лица на какую-то гримасу, добавила: – А жнецы в это время не должны нам мешать! – Она засмеялась, и Настя с ужасом заметила во рту у неё вместо белоснежных ровненьких зубов гнилые клыки, похожие на разрушенные надгробия.

И хоть не висело уже на шее символа Единого, Настя невольно зашептала заученную ещё в детстве молитву, обращаясь к Богу:

– Отче Господь мой, тот, что на Небесах, огради мя…

Девушка в сорочке зашипела, согнулась пополам. Из глаз странного создания невесть откуда образовалась и потекла жидкость, похожая на чернила. Она капала на солому вместе с кровью, обагрявшую серп. Анастасия поняла, кто стоял перед ней. Полудница!

Тот самый злой дух из старинных народных поверий. Молитва перепуталась в голове, Настасья забыла, как читать.

– Не хочешь ли потанцевать со мной, милая? – весело спросила Полудница, попытавшись ухватить Настю за руку, но та чудом ускользнула и побежала по направлению к селу, не оборачиваясь.

«Господи, спаси и сохрани! Господи, убереги!» – слышала Анастасия свой внутренний крик, полный паники. Солнце опять нещадно начало жечь макушку, где-то позади слышался игривый смех, то девичий, то скрипучий, как у старухи.

– Не стоит, не убежишь! Потанцуй со мной, спляши, жница!

Полудница не мчалась за жертвой, напротив, шла очень медленно, покачиваясь из стороны в сторону, словно восставший из могилы мертвец. Настя бежала со всех ног. Вокруг проносилось бесконечное золотое поле, пшеница хлестала по ногам, но как бы ни желала Настасья очутиться поскорее в безопасности, крестьянские хаты и люди совсем исчезли из виду, словно это был морок.

На сотни вёрст раскинулось лишь жёлтое поле, соединившись с бледным маревом неба… Вероятно, ей это всего лишь снится, так ведь? Такого не может быть! Настасья ущипнула себя, но ничего не поменялось. В ужасе она остановилась, услышав скрежещущий смех. Сзади неё стояла нежить. Бледная длань, пронизанная сиреневыми венами, легла на плечо Настасьи.

– Колосья танцуют, пшеница колышется, солнце красное согревает, – повторила Полудница безжизненным голосом.

Настя искоса заметила, как пальцы на руке, которую нечисть положила ей на плечо, стали увеличиваться в размере. Кости точно кто-то вытягивал, пальцы удлинились, а затем то же самое произошло и с ногтями. Острые, длинные, они слегка оцарапали кожу. Полудница угрожающе приблизила к глазам девочки окровавленный серп.

– Пожалуйста, не надо, – от страха Настасья зажмурилась.

Тогда Полудница резко развернула её лицом к себе.

– Колосья танцуют, пшеница колышется, солнце красное согревает, – вновь молвила златовласая, и зеницы её расширились, напоминая облик умалишённой. – Спляши со мной, глупая жница! Не то, смерть тебя заберёт! – нежить громко рассмеялась, а Настя разглядела в зияющей дыре, теперь лишь отчасти напоминающей рот, раздвоенный длинный язык.

Как спастись, Искусница не знала, магия от страха теряла силу. По пшеничному полю разлилась музыка, быстрая, задорная. Полудница, хохоча, схватила девушку за руку и пустилась с ней в пляс.

– Пляши со мной! Пляши! – вторила нечисть, легко передвигаясь под музыку, будто бабочка порхала над цветами. – Пляши до смерти! Ух, не перетанцуешь! Колосья танцуют, пшеница колышется, солнце красное согревает, ха-ха! Колосья танцуют, пшеница колышется!..

* * *

– Может, помиримся?.. – предложила Самобранка.

– А разве мы ссорились? – невинно поинтересовался пан.

– Не, просто выяснили отношения друг с другом, всё. Хотите?..

На белой Скатерти, которую чародей вновь отнёс в столовую, появился бокальчик вишнёвой наливки. На ней также лежала колода карт, взятых непонятно зачем в трапезную. С Самобранкой они помирились быстро, благо наливка этому поспособствовала. Но в какой-то момент Властош вспомнил Настасью, осознал, сколько ему ещё предстоит с ней мучиться, и на вопрос, стоит ли ещё подать вишнёвой наливки, печально ответил:

– Не стоит. Лучше яду.

Скатерть беспрекословно выполнила пожелание господина. На ней появилось то, что он попросил: скляночка с бесцветной, на вид неприметной жидкостью. Маг в изумлении выгнул бровь.

– Что это?..

– Как и просили, яд. Быстродействующий. Разве могу я отказать своему хозяину?

Глаза Властоша округлялись с каждой секундой.

– Ты продолжаешь надо мной издеваться?!

– Нет, ну вы же сами попросили. Вы, пан, уж определитесь. А то, как в юности: это – хочу, это не буду, а потом всё наоборот! Желания меняются, ох, вы такой непостоянный, не сочтите за дерзость.

– Ох, ну хоть подай тогда крепкий чёрный кофе! И добавь в него три капельки коньяка.

– Эт можно! Но в вашем тяжёлом случае надо наоборот: коньяк и три капельки кофе. Для вкуса.

– Скатерть!

– Да я поняла-поняла, пошутила!

– От, же ж дурра тканевая, – хмыкнул ворон-оборотень, находившийся, отнюдь не по случайности, в том же помещении.

На оскорбление Каркраса Самобранка недоумённо спросила, что, собственно, такого она сделала запретного?

Вишнецкий, не ответив, со стоном опустился за стол и положил голову на скрещенные руки. Скатерть впервые пожалела, что не имеет пальцев, ведь так она бы ласково погладила хозяина по голове.

– На вашем месте я бы спросила у карт, что о вас думает эта особа, – посоветовала она.

Волшебник тяжело вздохнул, но последовал совету, взял в руки колоду и начал тасовать. «Как будто, я и так не знаю, какой образ возникает в её глупой головушке, – подумал помещик, – зачем мне карты мучить».

Властош, усмехнувшись, начал доставать карты одну за другой. Он ничего не понимал: Оракул точно не показывал мысли девушки, он буквально кричал о том, что Настасья совсем не думает про мага, а находится… в опасности.

Чародей покачал головой, приняв расклад за бред, вновь перетасовав и вытащил несколько карт.

Выпали те же самые, что и в первый раз: «Солнце», «Серп» и «Смерть».

– Каркрас! – надрывно позвал пан.

Верный слуга подбежал к господину.

– Скажи мне, мои люди сейчас ведь в своих дворах работают? Не в поле? Настя с ними?! Да не молчи ты!

– Ну-у, – оборотень отвёл взгляд, поджав губы, почесал затылок, возможно, чтобы мозг быстрее заработал и подкинул идею, как правильнее соврать. – Нет, они, конечно, те ещё бездельники, хе-хе, зрря ты их так балуешь, я ррешил сокрратить врремя их отдыха и… Надеюсь, ты не будешь прро…

– ИДИОТ! – восклицание волшебника совпало с сильным ударом кулака о стол. Скатерть болезненно взвизгнула.

– Извини! – отрывисто ругнулся Вишнецкий.

– Да ёлки-палки, пан! – застонала Скатерть. – Я ж просила вас по-человечески не изви…

– Каркрас, это – опасное время! – перекричал Вишнецкий Самобранку. – Какого лешего ты подвергаешь опасности моих людей? Ты что, их работать в эти часы отправлял? Настасья… Настя… Она в хате сейчас? Отвечай, тупица!

Оборотень застыл, как вкопанный. Властош медленно глянул на Оракул. Карта с надписью «Смерть» завибрировала на столешнице, словно в неё вселился живой дух.

– Идиот! Она – единственное спасение страны, она – мой ключ к разгадке! – маг стрелой вылетел из трапезной, оттолкнув с пути оборотня.

Ворон, чудом устоявший на ногах, зло поглядел вслед колдуну.

– Эх, совсем с этой Настасьей умом тронулся. Пить начал, обзываться, полный беспредел… – Скатерть-Самобранка печально вздохнула.

* * *

Полудница не прекращала танцевать с Настей. Она кружила её, словно крестьянские ребятишки – деревянный волчок. Прыгала вместе с ней и бегала по полю. Настасья уже не чувствовала ног, они саднили, кровоточили. Казалось, ещё немного – и она упадёт без сил. Хотя, останавливаться было страшно. Остановишься – нечисть зарубит серпом. Настасья как сквозь дрёму, сквозь играющую музыку, льющуюся по полю, сквозь безумный девичий хохот услышала глухой топот копыт. А затем глаза смутно разглядели чёрного коня, вылетевшего на поле и всадника, восседающего на нём.

Полудница резко остановила танец. Перестала смеяться. Отпустила Настю. Будто мёртвая, она шатающейся походкой приблизилась к непрошеному гостю. Настасья же, застонав, упала в колосья.

Пан Вишнецкий, сжимая в одной руке посох с черепом, а в другой – меч, спешился и уже шёл навстречу Полуднице. Солнечные лучи золотили его чёрные одежды и волосы, развевающиеся на ветру, дуновение которого даже не ощущалось.

– А со мной, милая, потанцевать ты не хочешь? – ухмыльнулся Властош, кругами обходя нежить.

Дух засмеялся, предупреждающе подняв острый серп. Чародей, склонив голову набок, игриво улыбнулся Полуднице.

Солнце, казалось, сейчас подожжёт пшеницу. Жара сдавила воздух. Пылающей петлёй затянулась на пересохшем горле.

Настасья пролепетала одно единственное слово, обращённое к пану:

– Бегите.

И лишилась чувств.