Неужели зло так привлекательно?

Господские земли потонули в ночи. Люди давно спали. Но только не те, кто решил поближе познакомиться с Искусницей. Их владелец именно её столько лет искал! Как уж тут остаться в стороне?

В избе задорно чадили лучины, топилась печь, слышался смех и витал вкусный запах позднего ужина. Разыгралось неожиданное веселье, какое бывает только на настоящих вечёрках. Анна пригласила к себе Олешку с Оксаной, рыжего мальчишку Савву, и даже позволила остаться маленькой Заринке, умудрившейся незаметно сбежать из хаты от спящих родителей. Изначально дети говорили мало, они были заняты другим – уплетали за щёки картошку и куски нежной курятины – мяса, которое, не без дозволения Пелагеи Агафоновны, Анна увела с панской кухни.

Звонкий смех Оксаны и Олешки лился по избе точно так же, как хмельной квас по кружкам. После тяжёлого дня в поле жизненные силы вновь возвращались к невольникам, и души их сызнова обретали счастье.

Настасья, пришедшая в себя после обморока, сейчас сидела на лавке у стены, прижавшись к Аннушке. Сначала она порывалась уйти, вспомнив, что по приказу чародея должна ночевать в доме Макара, главы селения. Новых друзей подставлять не хотелось, но уйти ей никто не позволил. Оксана с Олешкой убедительно говорили, что им всем повезёт, и чокались кружками «за госпожу Удачу». Трапезничать молча не вышло. Возлюбленные не успели рассказать о себе, как начали осыпать вопросами Настасью: почему она тут очутилась? где жила раньше? отчего пан так жесток к ней? Они интересовались её чудесами. Дочь мельника отвечала кратко, с явной неохотой, на ходу засыпая.

В конце концов, Анна одёрнула любопытных:

– Что ж вы ей покушать не даёте нормально, дурни окаянные! Девочка столько пережила, а вы тут вопросами сыплете как Полудница!

– Ой, точно! А ты знаешь, кто такая Полудница, к слову? – ясные глаза Оксаны заблестели. Больше всего она обожала травить байки и рассказывать небылицы про всяких славенских нечистых духов. Настасья и рта раскрыть не успела, как Оксана затараторила: – Полудница – самая злобная нежить, якая в жару месяца Жнивня расхаживает в поле. Кажут хлопцы, в виде страшной старухи появляется, да расспрашивает: як покос проходит? скильки зёрен заготовлено? в якую погоду пшеницу сажали? И прочие! А ещё плясать она любит, ой як любит!.. До смерти можэ людину довести в танце! Мужики кажут, в тому роци видали цу нежить! Так она одному чуть серпом голову не отрезала… Оно и зрозумило, це ж нечисть!

От таких слов кусок застрял в горле Настасьи. Оксана говорила настолько отчётливо, что в избе на какое-то мгновение повисла жуткая тишина. Замолкло всё, только лучины встревоженно потрескивали. Слишком тихо…

И тут раздался стук. Оксана, Заринка и Настасья вскрикнули, но остальные лишь весело рассмеялись, ведь постучал незаметно под столешницей всего-навсего Савва!

– Да не пугайтесь вы так, живы вон все, – успокоила Анна.

– Ты же говорила, что Полудница в виде молодицы, а не старухи появляется…

– Ой, да якая разница! – фыркнул Олешка. – Брешут усё, не существует цей нечисти.

Оксана с ним не согласилась.

– А я ось вирю! – сказала обидчиво.

Олешка с нежностью приобнял любимую, поцеловал в щёку.

– Ну ты всьому вирэшь, голубка моя сизокрыла, – сквозь смех, нежно взирая на Оксану, Олешка начал перебирать ленточки, ниспадавшие с цветочного венка на голове дивчины. – Ты вирэшь даже в то, що Властош визьмэ Мару в жинки, и она станет полноправной пани над всеми нами!

– Ну, а що?! Должен же кто-то ему мозги вправить! Кто, як не Мара?

– Мара? – насторожилась Настя. – А кто это?

– Одна вольная ведьма, – ответила Анна. – Ходят слухи, будто влюблена она ещё с юности во Властоша. Говорят, они вместе учились, росли, да не сложилось. Дед другую невесту ему избрал, богатую, с Илантии. Но вот тут уже был против сам Властош. Пожениться то они поженились да долго такой брак не продлился. Зато усадьба эта ему досталась. Но ты в голову не бери, сейчас не до того.

Настасья решила, что и впрямь лучше не знать так много, крепче спать будет. Итак была разочарована услышанным. Подумать только, кто-то искренне любил этого мерзавца!

Тревога грызла душу. Настя размышляла о завтрашнем дне. Что её ждёт? Новые испытания? Властош Вишнецкий уже показал на что способен. Руки Насти ныли, ступни кровоточили, изодранная кожа с колен пачкала ткань сарафана. Девчушка не желала смотреть на собственные пальцы: после страды они покраснели, опухли. Этот день она запомнит надолго. С самого пробуждения утром сыпались на нее издевательства со стороны колдуна: когда он приказал ей бежать за конём до самого поля, когда приставил серп к горлу, и когда позволил Каркрасу полосовать плетью крестьянские спины. Что ожидает их завтра?..

Неприятные мысли развеяли радостные голоса. Мальчишки, напившись хмеля, выскочили из-за стола, решив разыграть шуточную сценку перед девицами.

– Это кто тут такой смелый, кто взял мою курицу? – голосом как можно более твёрдым воскликнул Савва, изображая пана. Нахохлился петухом, упёр руки в боки. – А не заколдовать ли мне таких храбрецов? Сейчас колечком разом превращу всех в жаб! И потом сварю из ваших лягушачьих шкурок зелья вечной молодости!

Заринка, услышав такое, впечатлилась, ахнула.

– О пане Властош! Смилуйтесь! Пощадите! – Олешка, едва сдерживая хохот, упал перед мальчиком на колени. – Мы вам ножки целувати будэмо! Только вольную отпустите нам, мы вам в благодарность сотни таких курей добудэм!

– Да как же вы их добудете, дурни?! Мне теперь король приказал подносить ему, помимо золота, куриц! Куриц, у которых мозгов с горошину, прям как у вас, идиотов! – мальчик выпрямил спину и, грозя пальчиком, окинул взглядом ребят.

Заринка широко улыбалась. Посмеивалась и Оксана. Только Анастасия поджимала губы, словно предчувствуя нечто нехорошее.

– Вы лихо-то не будите, пока оно тихо, – посоветовала Аннушка, пребывая, как и Настя, настороже. – Негоже со словами играть. Особенно с «волей». Вы не знаете, что это такое.

Друзья отмахнулись и громко расхохотались.

– Вот ты говоришь «воля» да «воля»! – воскликнул Савва. – А я, между прочим, знаю один заманчивый способ, как за купол пробраться да мир посмотреть!

Настасья насторожилась, спать тут же перехотелось.

– И как это сделать? – осторожно уточнила она у мальчика. Савва вытаращил голубые глаза, зашептал так, будто выдавал самую страшную в мире тайну:

– Нужно просто разделаться со своим помещиком. Убьём Властоша Ладовича – главу Волховской Шляхты и отправимся в Вишнёв, град чародеев… Мир увидим, такой, какой он есть, за магическими стенами!

– Почему именно туда?

– Так нас же там и казнят за убийство главы Шляхты! – громко рассмеялся Олешка, прерывая Савву. – Ну, зато ненадолго волей подышим, пока нам петли на шеях не затянут!

Настасья обречённо положила голову на стол, как на плаху.

Савва выпятил грудь вперёд, недовольно скрестил руки:

– Ну я ж сам это хотел сказать, Олеша, чё ты меня перебил-то, а-а!

– Як смешно… – зацокала Оксана.

– Ну мы хочь шо-то предлагаем, друзья! Вишнёв, кажут, град невиданной красоты, одна тильки загвоздка – шибениц понатыкано, как фонарей уличных! Даже между торговыми лавками!

– Ага! – живо согласился Савва с Олешкой. – Зато представьте, говорят, тамошние шляхтичи устраивают целые представления! Диво какое, для простого крестьянина аж на ихней главной площади могут соорудить высокую виселицу…

– Большую? – спросила Заринка, округлив глаза. Анна покачала головой. Настасья выглядела мрачнее тучи.

– А то! Во-от такенную, – Савва раскинул руки перед Заринкой, надеясь её то ли удивить, то ли напугать. – Величиной с избу! Нет! С терем!

– А вы можете такую жуть не при ребёнке говорить? – Анна с испугом уставилась на Заринку, которая слушала мрачные россказни с превеликим любопытством.

– Да погодь ты, Аннушка, мэне аж интэресно стало, – оборвал Олешка, подперев ладонью подбородок. – Слухай, ну мэне кажется, много сил нужно и трат. Це ж скильки труда надо, шоб одну тильки шибеницу отгрохать, ежели ты порося стащишь с панского стола! И що, так кожного вешать? Сил не напасёшься, ха-ха!

Мальчишки беспечно рассмеялись.

– Верно! – полоснул вдруг острый холодный голос где-то издали. Смех тут же оборвался.

Замерли все. Медленно обернувшись, друзья увидели незваного гостя.

Пан Вишнецкий стоял в сенях, на проходе в избу, облокотившись на балку, подпирающую потолок. Все, кроме Заринки и Анастасии встали из-за стола. Опомнившись, молодые люди поклонились.

– Ой, пане, а вы що не спитэ? – Оксана попробовала улыбнуться, но уголки губ нервно дёрнулись.

– А как тут уснёшь, когда ваш смех достиг даже моей усадьбы? Дворню перебудили, меня. Вижу, веселитесь. Поразительно, что у вас осталось время и силы на шутки. Видать, легко день в работе прошёл. Верно говорю, а, Настенька?

Слепящая ненависть застелила очи Настасьи, стоило ей посмотреть на чародея.

Властош выглядел иначе, чем прежде: поверх белой блузы с лёгкими широкими рукавами на нём был надет чёрный жилет с серебряными пуговицами, а на груди висел амулет, изображающий голову винторогого козерога. На ногах пана блестели кожаные сапоги, волосы, в свете лучин казавшиеся совсем белоснежными, он забрал в хвост. Длинный плащ скрепляла у горла фибула в виде золотого колоска пшеницы. Изумрудные глаза волшебника глумливо искрились.

– Молчаливая стала, замарашка, ах, как прекрасно! – заметил Властош, надменно запрокинув голову, да так резко, что Насте показалось, будто маг на радостях ненароком сломает себе дворянскую шею. – Работа идёт тебе на пользу. Только приказов до сих пор слушать не научилась. Кажется, я велел жить у дяди Макара, а не у Анны. В потёмках хату от избы отличить не смогла? Бедняжка…

Настасья приоткрыла рот, хотела что-то вымолвить, но Аннушка опередила:

– Пан, простите меня, это я во всём виновата! Я созвала сюда друзей, они не виноваты. Мне захотелось приютить Настю! И курицу тоже я стащила.

– Полно, Аннушка. Чёрт с ней, с курицей. Меня не столько твой обман интересует, сколько твоё добродушие. Да ещё – к кому? К моей замухрышке?

Аннушка хотела было что-то сказать в ответ, но её перебила Заринка. Девчушка выскочила из-за стола, бросилась к ногам пана, осторожно одёрнула его за плащ, и искренне спросила, обращаясь, словно к отцу родному:

– Пане, а правда, что чародеи из Волховской Шляхты вешают крестьян на самых высоких шибеницах каждый день?

Вишнецкий посмотрел вниз и рассмеялся:

– Кто ж тебя так запугивал, маленькая?

– Таки они, – девчушка спокойно указала на побледневших молодцев. Властош с улыбкой перевёл на них взгляд, дав понять, что пора прощаться с жизнью.

– А ещё что говорили хлопцы? – Он опустился на корточки так, чтобы поравняться с ней.

– Ой, всякое! Савва сказал, мол, господа волшебники…

– Заринка… – прозвучало нервное со стороны Саввы, но девочка продолжала лепетать, полностью доверяя пану:

– … крестьян своих за провинности в жаб превращают и потом из их лягушачьих шкурок зелья для молодости варят! А ещё однажды он говорил, что и на мётлах летать не чураются…

– Ужас какой … – Властош едва сдержал смех, но мысленно уже убил Олешку и Савву. – По-моему, повесить гуманнее. Особенно наших сказочников. Но мы не в Вишнёве. Карпо, Ганна! Чадо ваше ненаглядное уведите!

Друзья увидели, как из сеней пожаловала ещё пара незваных гостей.

– Зарина, идём, вставать рано! – К девочке подбежала мама, схватила её за руку.

– От я тебе зараз хорошенько высеку за то, шо с ними якшалась, зазноба ты… – начал было Карпо, грозя дочке кулаком, но суровый тон его затих, стоило пану подняться и встать между отцом и девочкой.

– На ребёнка голос не повышай, холоп, – спокойно, продолжая ласково улыбаться, произнёс Вишнецкий. – Не то Заринку вашу я в усадьбу заберу, будет расти под присмотром Пелагеи, вас почти не видя.

– Так це ж воспитание, пане… Она ж вырастет непослушной, коль не бить! Пожурить то кожный можэ, но розга-то понадёжнее будэ…

– Приказа такого я не давал. И жену свою не смей трогать. Заринка маленькая ещё, не всё понимает. Вот когда отроковицей станет, так и спрос выше будет, а пока наставления будет достаточно. Уяснил? Если хочешь кого-то проучить, прошу, – Вишнецкий указал на мальчишек. – Эти хлопцы дурно на неё влияют. Вот с них шкуру и сдирай, но чадо своё не трожь.

– Воля ваша, – Карпо приложил руку к груди, поклонился хозяину в пояс. Примеру его последовала Ганна и дочка. Едва они ушли, Олешка с Оксаной и Саввой тоже поспешили незаметно проскользнуть к выходу, но Властош встал поперёк прохода.

– Ну-ну, не так быстро. Что вы там наплели девчонке про шляхтичей? Дескать, мы громадные виселицы возводим, чтобы избавиться от такой черни, как вы?

– Та мы ж шутили, пане, – Олешка нервно рассмеялся. Вишнецкий подхватил его хохот. Оксана побледнела, подсела к Аннушке, вжалась в её плечо.

– Давай я поведаю, чтоб утолить твоё любопытство, – колдун заговорил мрачным голосом, уже без былой ухмылки, сурово. – Многие паны и впрямь не любят заморачиваться с расчётами и эшафотами. Гораздо проще вздёрнуть холопа на хорошем суку. Высокие шибеницы – для избранных. – Властош по-хозяйски прошёл в избу, обжигая прищуренным взором собравшихся. Он встретил волчий взгляд Настасьи и, глядя теперь только на неё, продолжил: – Иногда господа казнят прямо у себя во дворе. Всё происходит быстрее, чем вы думаете. Провинился перед паном – пожалуют тебе петлю на ближайшем дереве, затянут потуже верёвку и оторвут от земли, да так, чтобы гопак плясал как можно дольше! – Злобно зыркнул он на Олешку, и тот по-мальчишечьи сжался от страха. – Не надейтесь, что сдохнете сразу, – прошипел с ненавистью шляхтич. – Заходцы любят зрелище. Потому, не дай вам бог сбежать за купол, который я возвёл для вашей безопасности. Долго не протянете. Увидеть Вишнёв, славный град чародейский, означает только одно – с жизнью проститься.

– Какова ложь, – процедила внезапно Настасья. К ней тут же повернулись. Властош выгнул бровь. Девушка поднялась из-за стола.

– Я знаю жизнь за «околицей»! Жизнь вольную и светлую, и там отнюдь не воняет смертью, как на вашей жниве под ударами плетей!

Анна сжала зубы. Вот ведь глупая! Что говорит…

– Ох, что за лицемерие, Настасья! – воскликнул Вишнецкий поражённо. – Не помнишь ли ты Славенск, «украшенный» шибеницами по приказу государя? Или папаша мельник так оберегал свою мышку, что она кроме мельницы ничего «на воле» и не видала?! Чем ты там занималась, напомни? Ах да, изредка молола зёрна да сказки читала. – Властош тихо засмеялся. – Ну что же, когда ты наберёшься достаточно знаний, мы с тобой однажды прогуляемся по улочкам разных городов, проедем мимо имений простаков, не волшебников, которых ты так ненавидишь, а обычных ясновельможных людей, и вот тогда ты увидишь мир во всей красе. И поверь мне, он тебе не понравится. Королевская власть порой выигрывает у шляхетской: с позволения Леоша помещикам, не обладающим чарами, также позволено казнить за малейшую провинность. И порой простые люди, наделённые властью, разбираются с чернью гораздо зрелищнее, нежели мы!

Повисло давящее молчание. Задумались все. Но холодный голос Властоша Ладовича распорол эту тишину.

– Вы двое, – обратился он к Оксане с Олешкой, – по хатам! Завтра целый день жатвы. Савва, отведи эту девчонку к Макару, там пусть ночует, а ты, сердобольная моя, – маг вдруг вцепился Анне в локоть, – ступай за мной. Побеседуем у меня в кабинете. И да, всех предупреждаю: ещё раз увижу в такое время вас вместе с дочуркой мельника, спрошу с каждого по всей строгости. Надеюсь, повторять не придётся!

На том вечёрка друзей завершилась.

* * *

Зелёные обои кабинета приятно успокаивали Анну, вошедшую в комнату следом за чародеем. Мерно чадили свечи в настенных канделябрах. Тёплый свет отбрасывал на книжные полки стеллажа причудливые узоры и золотил пугающий череп на посохе, что стоял в укромном углу.

«Давно колдун сюда меня не звал, всю работу только в селе поручает выполнять» – подумалось Анне. Утомлённым взглядом она рассматривала вишнёвые шторы на окнах, стеллаж со склянками, стопку бумаг на столе, перо, чернильницу.

Анна страшилась, что Властош в один момент разорвёт тишину, повысив голос. Но кричать шляхтич не стал. Напротив, пригласительным жестом указал Аннушке на резной стул, обитый бархатом.

Его ласковый голос настораживал. Анна осторожно присела на краешек стула, боялась сделать лишнее движение. Тут всё казалось таким хрупким, лёгким – так, что шевельнуться было страшно. Каждая склянка с зельем, фарфоровая статуэтка или даже маленькая ваза с алой розой, красовавшаяся на тумбочке, стоила гораздо больше, чем сама Анна. Девушка видела, как напротив неё по-хозяйски уселся Властош Ладович, сложил пальцы «домиком» и кивнул в ожидании объяснений.

Собравшись с мыслями, Анна завела рассказ о дружеском ужине с селянами, устроенном ею в собственной избе. Под пронзительным взором господина объяснять получалось неровно, витиевато. Властош ухмылялся, глядя, как Аннушка от волнения теребит кончик косы, перекинутой через плечо. Наконец, молодая крестьянка оставила волосы в покое и с судорожным вздохом умолкла.

– Что ж, мне всё ясно, – заключил Вишнецкий, внимательно рассматривая изумрудный перстень на пальце. – И я не против того, чтобы мои люди отдыхали и развлекались. Только вот не желаю, чтобы они собирались с теми, кого я запрещаю близко подпускать!

– Пан, ежели вы про Настасью, то я просто хотела её приободрить…

– В том твоя ошибка. Я вижу, ей с вами было весело, но я ведь не для веселья ей работать наказал, а для усмирения. Больно дерзка. Работа быстро бы привела её в чувство. Но нет, нашлась такая сердобольная, которая решила во всём помогать бедной девочке, несмотря на мои запреты! Вы меня сегодня очень расстроили, Анна Степановна. – Властош перешёл на уважительное «Вы», и от того стало ещё страшнее. – Голова на плечах есть, а чувствам поддались. Я, видно, слишком дорожу вами, а вы пользуетесь моим покровительством, забылись, перешли границы. Завели дружбу с этой девчонкой, помогаете ей супротив моей воли, защищаете, вечёрку устраиваете.

У Анны вспотели ладони. То ли так жарко было в кабинете, то ли страх взял над ней верх. Выдохнув, она решила оправдаться, но в привычном тихом тоне:

– Мне всего лишь хотелось ей помочь, пан. Я не понимаю, за что вы с ней так. Девчушка добрая, а вы так с её отцом обошлись. Несправедливо с вашей стороны так поступать.

Властош вскинул брови. Его передёрнуло:

– Дворовая девка станет мне указывать, как поступать?

– Я не дворовая девка! – Анна, забыв обо всём на свете и о своём нынешнем статусе, повысила голос, поднялась во весь рост. – Я дочь офицера! Покойного батюшки, что сражался за наше Отечество, героя нескольких битв.

– Пока воины илантийского узурпатора не убили его на войне, – договорил невозмутимым голосом пан и добавил: – Тише, девица, не горячись так, а то у меня уже возникает предположение, что ты переняла характер от Настьки. Портит мне девок дрянная замухрышка… На чём мы остановились? Ах да… Отца твоего в живых уж нет, а твою семью, как ты её называешь, вытащил из долгов я. Припоминаешь? Я дал им вторую жизнь, когда у них отняли всё до последнего.

– Взамен на мою свободу.

– Ты сама подписала договор. Никто тебя не заставлял. Сама сделала выбор. Радуйся, родичи живут сейчас припеваючи, сытые да в тепле. Жаль только, о твоём самопожертвовании они больно не вспоминают. За все годы, что ты провела здесь, я не получил ни одного письма с пожеланием тебя выкупить, да даже вопроса, как ты тут поживаешь, я не видел! Да, и стоит ли считать родичами мачеху да сводного братца? Ты за них свою свободу отдала, а они и не вспомнили, а они и не поблагодарили.

– Они просто… они, – Аннушка замялась. Пыл поутих, и она вновь присела на стул.

Голос её надломился, пальцы принялись теребить складки коричневой длинной юбки.

Властош холодно помог договорить:

– Они забыли тебя, дорогая. Вот и всё. Ты для них мертва! К сожалению, людям свойственно забывать добро. Потому, лучше не жертвовать понапрасну и не заступаться за кого попало.

– Но Настасья не такая, Властош Ладович! Она чистое создание! Она исцелила ме… – крестьянка тотчас прикусила губу, но было поздно.

Проболталась. Властош с любопытством склонил голову набок, потребовал подробностей. Делать нечего! Анне пришлось поведать всё по порядку: и о жестокости Каркраса, и о том, как Настя, сама того не ведая, излечила рану, нанесённую кнутом. Властош слушал, затаив дыхание. Глаза его вспыхнули неподдельным интересом.

– Значит, у неё опять начала проявляться магия. Выходит, не безнадёжна, – хмыкнул он с предвкушением. Глядя на голубовато-серебристую полную луну за окном, произнёс: – Что ж, прекрасно. Как только я исправлю ослиное упрямство моей пленницы, я возьмусь за огранку этого самоцвета.

– Вы хотите сотворить из неё оружие, которым убьёте своих врагов, – догадалась Анна. – Но вы не понимаете, что этот меч может сломаться. Настя не заслуживает такой участи. Она была вольной птицей, а вы, Властош Ладович, жестоко подрезали ей крылья. Так с живыми людьми не поступают.

– Красноречиво слагаешь, милая. Прямо не говоришь, а спиваешь, як соловейко! – Вишнецкий протянул фразу с издёвкой.

Он выдержал паузу, поднялся из-за стола обошёл его и встал позади Анны.

– Ты умом в отца-офицера пошла, – тут он заговорил серьёзно, – можешь предугадать ход моих мыслей, а потому я и не хочу, чтобы ты слишком много общалась с этой замухрышкой. Мало ли, скажешь ей лишнее.

Волшебник засмотрелся на плечо девушки, с которого слегка спала белая вышиванка. Поджал губы и как бы невзначай положил на плечо холодную руку. Кожа крестьянки пылала жаром, манила коснуться, поцеловать. Но более всего соблазняла тонкая шея. Анна дёрнулась, тело пробило мелкой дрожью.

– … Хотя, я догадываюсь, что ты ей наговорила, – слышался голос, точно из иного мира.

Невольница со стыдом призналась самой себе: нежные касания чародея ей пришлись по нраву. Изящные пальцы задевали шею, плечо, и Вишнецкий говорил уже не в пустоту, а ласково шептал Анне на ухо:

– И про купол наверняка поведала, и как его можно открыть… Ты меня слушаешь, дорогая?

– Да, п-простите, – Анна поёжилась от мороза, внезапно ощутив его кожей. – Я уяснила. Обещаю, больше такого не повторится. Можно ли мне уйти? Уже поздно.

Властош выпрямился. Глядя на девушку сверху, ухмыльнулся. Она не видела его лица, но поняла, что он в раздумье. Послышалось мрачное:

– Не спеши так. Хорошо, раз уяснила, но я чувствую другое. Ты мне сказать больше ничего не желаешь?..

И как он только всё наперёд видел да знал? Аннушка всегда поражалась его способностям. Ну что же, чему быть того не миновать. Значит, придётся высказать всё.

– Пан, отпустите меня на оброк. В Славенск.

– На оброк?

Мало кого из крестьян Властош отпускал работать в города за деньги, а если и отпускал, то самых верных. Редко кто, родившийся в имении Вишнецкого, знал, как выглядит другая жизнь за куполом. Даже несмотря на всю выгоду от оброка, коей постоянно пользовались охочие до денег помещики, шляхтичу было важнее, чтобы люди работали на его землях: с королём-то он расплачивался не рублями, а золотом волшебной пшеницы.

– Да, на оброк, – повторила Аннушка, молитвенно сложив руки. – Я ведь смогу зарабатывать, вам это будет выгодно!

– Сколько ж ты принесёшь? Три рубля и крендель, ежели повезёт? – с насмешкой бросил маг. – Нет, душа моя. Мне такого не надобно. Потом ещё случится чего, а мне отвечать, отпускной документ выписывать, надо мне это? Ещё убежишь.

– Я не враг себе, пан. Вот увидите, я смогу заработать, у меня полу…

– Ты за дурака меня держишь? – Властош повысил голос и вцепился Аннушке в запястье. – Думаешь, не понимаю, отчего ты так стремишься в Славенск? К своим, увидеться с ними!

Анна опустила глаза. Догадался. Не первый раз уж просила об оном.

– Моё слово здесь – закон! И я говорю: нет. Встретиться с ними сможешь, когда станешь вольной. Только вряд ли они будут рады тебя увидеть. За свободу деньги платят, но правда, есть небольшая загвоздка…

– Я бы накопила! Ведь с оброка позволено взять небольшую долю себе.

Властош горько рассмеялся:

– Эка долго копить придётся, аж до старости. Ты девка видная, работящая, что уж скрывать, красивая. Тысячу стоишь, не меньше.

– С-сколько? – глаза Анны округлились. Она вскочила со стула.

Бешеные деньги! Стоимость половины усадьбы!

Лихо чародей заломил цену, так и впрямь выбраться не получится.

– Да, Аннушка, да, тысячу. Но не обольщайся. В любом случае, это я тебя просто оцениваю. Ты не сможешь себя выкупить. Вспомни наш контракт. Ты же грамотная у нас, но смекалка подвела. Мелкий шрифт следовало тогда прочесть! – Властош подошёл к шкафу, достал оттуда книгу с ревизиями, вытащил из неё сложенный пергамент.

Крестьянка дрожащими руками взяла договор и пробежала глазами по строчкам. «Я принимаю условия и обязуюсь служить чародею верой и правдой всю вечность» – гласили мелкие буковки где-то с краю.

Аннушка, ослабевшая и потерявшая всякую надежду, опустилась на стул. Листок с договором исчез.

Не глядя на Властоша, Анна тихо обронила:

– Коль за купол не отпускаете волей подышать, хоть бы панщину сократили.

– Тебе что-то не нравится?

– Не мне, а людям, – Аннушка уже не боялась излить наболевшее. – Шесть дней пахать в полях только на вас, от зари до зари. А жить нам когда? Мы люди, а не часовой вечный механизм! И ваш Каркрас, вы не знаете, он…

– Полно, – Властош остановил её.

Он с наигранным сочувствием приблизился и положил ладонь на её щёку:

– Не преувеличивай. Сейчас заканчивается лето, самое время для работы. Пока так надо. Зимой будет легче. Возможно. Я к вам очень мягко отношусь, во многих усадьбах с людьми творят всё, что хотят. Врагу такого не пожелаешь.

– Вы так добры, Властош Ладович, – губы невольницы тронула горькая усмешка.

И вроде бы, Анна должна была предстать перед шляхтичем храброй, убеждённой в своей правоте, но чувства вдруг подвели её. Силясь не заплакать, Аннушка упала на колени перед Вишнецким, схватила его руку и, не помня себя, стала целовать, умоляя. Чародей воспринял такую резкую перемену с удивлением, но улыбнулся. Сломленная. Сдавшаяся. Униженная. Хорошо бы было, если бы Настасья стала такой!

– Пан, я клянусь, всё буду делать, верой служу вам и правдой, только людям дайте отдых! Сократите хотя бы на два дня! Это немыслимо, жестоко… Невыносимо! И Каркрас, он… – слова пытались обогнать друг друга, Анна забыла, как правильно надо говорить. – По закону полагается не больше четырёх дней работать на помещика.

– По закону? – поразился Вишнецкий, и как показалось, абсолютно искренне. – Закон – бумажка для создания иллюзий. А вот в реальности всё по-другому, милая. Я зря надеялся на твой ум. Оказывается, ты весьма наивна. Вы – моя собственность, и закон здесь только моё слово. Сказал: шесть дней, значит, шесть. Не стоит мне перечить.

Крестьянка подняла заплаканный взгляд на господина. Властош ласково провёл рукой по румяной щеке, подбородку, а затем и по припухшим губам. Во взоре его блеснуло нечто странное. Анна рвано выдохнула, когда холодные пальцы скользнули по изгибу шеи, тронули сорочку, вновь обнажили плечо.

– Встань.

Анна поднялась на ноги. Недолго думая, Властош повернул её к себе спиной, наклонился к уху и зашептал:

– Я могу быть к вам всем снисходительным. Могу сократить панщину, могу и ворона приструнить, коль слишком суров с вами. Ты ведь этого хочешь?

Анна дрожала в цепкой хватке. От волос и одежды волшебника исходил аромат осеннего леса, старинных книг, чёрного колдовства. О, этот запах вскружил голову не одной невольной девушке! Крестьянка прикрыла веки, чувствуя, как тёплое дыхание неспешно ласкает кожу. Аннушкину косу чародей начал расплетать почти незаметно: потянул алую ленту, пропустил сквозь пальцы волны крупных кофейных кудрей, зарылся носом в мягкие локоны.

– Какие волосы у моих девок, как же вкусно они пахнут хлебом, – пан с придыханием поцеловал Анну в шею.

В ужасе несчастная не смогла сдвинуться с места. Нет, Анна, так нельзя. У тебя ещё осталась честь, так нельзя! Ты же дочь офицера!

– Работу убавлю, – молвил Вишнецкий. – Я ведь не изверг. Только, взамен попрошу остаться сегодня в моём кабинете. Милая моя. Моя Аня…

Такое ласковое сокращённое имя…

– Замкни замки вшэстке! – заклинание сплелось сверкающими нитями в воздухе.

Послышался щелчок в замочной скважине. Маг запер дверь.

Анна опомнилась. Этот звук её отрезвил, вырвал из пелены очарования, опьянения, опасного смертельного сна.

– Отпустите, я не могу так! – вскричала она. – НЕ МОГУ! – Анна чудом вырвалась из лисьей хватки, кинулась к двери и зная, что совершенно бесполезно пытаться её открыть, дёрнула ручку.

Зазвучал беспощадный смех, отдалённо напоминающий лай.

– Ох, ты, душа моя, видно, забылась, с кем дело имеешь!

Вишнецкий поправил прядь, выбившуюся из хвоста, выпрямился, шагнул вперёд. Анна наткнулась спиной на закрытую дверь. С мольбой и ужасом глядела на приближающегося колдуна. Бежать некуда. Он получит своё. Он всегда получал то, что хотел.

– Нет, пан, прошу! Не подходите! Не надо…

Лицо помещика помрачнело. Красивые черты исказила кривая улыбка.

– Неужто не понравилось? Больно ведь не делаю.

– Не так я воспитана, пан!

– Да кто сейчас тобой гордиться будет, святая непорочная Анна? – очи его загорелись зелёным пламенем, безумием, и Аннушке почудилось, будто сам он себя не слышит. – Я не хочу отдавать приказ о наказании, потому просто не перечьте мне, Анна Степановна! Останьтесь со мной.

Стало страшно. О, Единый! Да ведь за такое долгое время шляхтич к ней ни разу не прикасался, не трогал её и никто из дворовых! А теперь – что?.. Неужели, решил отомстить за помощь Насте или за просьбу сократить работу? Или – вообще за дерзость? Кто разберёт.

Властош почти настиг её.

– НЕТ! – Аннушка метнулась в сторону.

Нечаянно задела вазу, стоящую на тумбочке. Ваза пошатнулась. Упала. Разлетелась на мелкие осколки.

– Дрянь! Это же была любимая ваза моей матери!

Тихий гнев порой предвещал ещё больший ужас, чем обычный крик. И, однако, не тратя более время на слова, Властош нагнал Аннушку, опрокинул её, плачущую и отбивающуюся, на софу. Девушка звала на помощь, молила прекратить, била кулаками в грудь. Она забыла, что он – пан. Тот человек, который мог сделать с ней всё, что угодно в любой момент.

– Глупая девчонка! Надо было мне сразу тебя сосватать с первым встречным мужиком, когда в поместье приехали. – Чародей магией сковал ей руки, схватил за горло, так, чтобы она прекратила вырываться. – Одна живёшь, со своим хозяйством, зависть людскую только вызываешь! Солнце уже второй десяток отмерило, а ты не замужем! Выдать тебя за рябого урода надобно, и живи с ним, раз ласку мою не принимаешь! Но нет, я решил даровать тебе волю, собственный дом, одиночество, оградить от насилия, которого ты так боишься. А мне, своему защитнику, отказывать посмела!

– Я не люблю вас! – Аннушка прохрипела эти слова, со слезами посмотрела на шляхтича.

Властош Ладович оторопел. Аннушка нанесла последний удар: единственное, что могло, как ей думалось, остановить происходящее безумие.

– Вас Мара Васильевна любит! Мара! – закричала она, что было сил. – Негоже так поступать с любящей женщиной! О ней подумайте, если сердце не до конца прогнило!

Она зажмурилась, готовая к тому, что чародей сейчас сильнее сожмёт горло и задушит её, но Властош отшатнулся в сторону так, словно ему под ребро всадили кинжал. Он её отпустил.

Мара. Это имя было сравнимо лишь с пороховым залпом из десятка мушкетов. Это имя напоминало пушечный выстрел с вражеского пиратского корабля. Это имя несло смерть и раскаяние. Раскрыв рот в немом удивлении, Властош Ладович схватился за голову. Замер. Дикое желание плавно потухло, уступив место злобе.

– Так, в моих отношениях ещё начала разбираться крестьянская девка, значит, – протянул чародей, презрительно взирая на беспомощную девушку. – Смотрю, совсем забылась. Видно, у столба давно не пела, негодная!

Аннушка, заплаканная и дрожащая, слабо произнесла, глядя в лицо пану:

– Л-лучше уж у столба, чем с в-вами…

Властош скривился, закивал. Застёгивая пуговицы жилета, отвернулся и молвил равнодушным тоном:

– Ну что ж, коль так, то, считай, сама сделала выбор.

Пропала наигранная теплота в голосе пана. Выглянув в окно, он окликнул прохаживающегося по двору главного палача. Каркрас явился тотчас.

– Эта сердобольная девчонка смела перечить и разбила мою драгоценную вазу. Пускай в холодной посидит до утра, – приказал Вишнецкий. – А на рассвете пороть прилюдно у столба так, чтобы на всю жизнь запомнила, как себя вести следует с господами! Ничего-ничего, ей будет полезно. Настеньку приведи обязательно. Пускай посмотрит, как у меня с непокорными поступают!

– Давно порра было, с ними по-дрругому нельзя, хе-хе, – ворон защёлкал зубами от предвкушения и немедля рванул исполнять волю господина.

Грубые руки ухватили Аннушку за растрепавшиеся кудри, поставили на ноги и потащили за собой. Анна едва успела поднять упавшую на ковёр алую ленту, чтобы потом вновь заплести косу. Каркрас, поторапливая невольницу, подвёл к выходу, но та застыла на пороге.

– Есть, что сказать напоследок, душа моя? – небрежно бросил Властош.

Хотелось её убить.

Терять Анне было нечего. Пусть хоть насмерть её забьют, но она выскажет всё. Аннушка с горечью подняла взгляд на шляхтича.

– Есть, пан. Мне вас жаль. Ложные представления о любви закрались в ваши думы. Для вас любовь – не больше, чем забава. Чем же вы тогда отличаетесь от Криоша, от других дворянских псов? Любовь – это Бог, создавший небеса и землю. Так говорила ваша покойная матушка. И вы не только Мару Васильевну предаёте, попирая священное слово. Вы очерняете память пани Лады.

Два драгоценных имени. Как два хлёстких удара по щекам. Властош долго глядел на осмелевшую девицу, не говоря ничего. Она ждала крика, ответного удара с его стороны, но чародей, отвернувшись, тихо приказал вывести Анну с глаз долой.

* * *

Петушиный крик разбудил Настасью. Через закрытые веки чувствовались слабые лучи золотистого рассвета, проникающие в окна. Сквозь сон слышалось, как кто-то копошится на кухне, то ли что-то достаёт, то ли разливает в кружки. Запахло парным молоком и пирогами.

Девочка повернулась на полатях и увидела, как дядя Макар уже готовит утреннюю трапезу.

– Хорошо, что рано встала, дитя, успеешь со мной угощение разделить, сил тебе надобно набраться перед новым непростым днём, – тепло молвил дедушка, приглашая Настасью к столу. Настя не успела даже поблагодарить, как в хату без стука влетел мальчишка. Им оказался уже знакомый Насте Савва. Его рыжие волосы напоминали горящее в костре сено, синяя рубашонка наискось свисала на холщовые штанишки, босые ступни измазались грязью. Облокотившись о стену, он тяжело задышал, видно, бежал со всех ног.

– Савва, что ж ты прыткий-то такой! Сорванец поди учуял запах еды и тут как тут! – всплеснул руками дядька, готовый незлобно пожурить мальчика.

Савва затараторил, насколько позволяло пересохшее от бега горло:

– Анютка наша, Аннушка… Пан за вчерашнее приказал её выпороть. Собраться всем около поместья велел. Тебя особенно, сказал, ждёт, – Савва с жалостью поглядел на виновницу всех их бед.

Настасья лишь головой покачала. Властош изведёт, если не её, так её друзей! Попробовать смягчить его гнев, но – как?!

«Он мстит. Мстит просто за то, что я существую», – успела подумать Настя.

– Простите, дядюшка Макар, но мне пан голову снесёт, ежели не приведу Настьку, – Савва ухватил за руку Настасью, и они выбежали из хаты.

* * *

Утро выдалось холодным. Крестьянский люд собирался на заднем дворе усадьбы. Молодых людей, ставших для Анастасии друзьями: Савву, Оксану, Олешку вывели по приказу пана чуть вперёд, чтобы они всё видели.

Господин Вишнецкий, накинув на плечи соболиный плащ, устроился в бархатном кресле, в небольшой белокаменной беседке. Лицо чародея выражало абсолютное равнодушие. Настолько бесстрастное оно было, что люди, глядящие на него, содрогнулись в испуге, не зная, чего ожидать. Настасью подвели прямо к пану. С наигранной любезностью он пригласил её встать рядом.

– Это всё из-за тебя, замарашка. Против воли моей пошла. Теперь гляди и наслаждайся плодами своих деяний, – Властош указал Насте на место, куда глазели все собравшиеся.

В центре свежего газона на помосте стоял деревянный столб, к которому Каркрас с остервенением привязывал руки Аннушки. Затем, разодрав белую рубаху у неё на спине, проскрежетал своей жертве в ухо:

– Уж теперрь-то я за всё на тебе отыгрраюсь, дррянь! Я не Яков, по спинке гладить не стану, хе-хе. Вот сейчас пожалеешь, что на свет рродилась!

Отойдя на небольшое расстояние, он стал разминать плеть и ожидать знака от пана, чтобы начать. В чёрных глазах оборотня поблёскивало демоническое злорадство. Крестьяне перешёптывались. Были среди них и смотрящие с испугом дети. Заринку, видно, оставили в хате, присутствовали только её родители – Карпо да Ганна; родного Данилушку Настасья не увидела.

– Пернатый негодяй забьёт до смерти, дай только волю, – сказал один мужик в толпе другому.

– Анну нашу-то за шо?

– А ось, вчерась той дивчине помогала, – его друг незаметно кивнул на Настю, стоящую около пана. – Да, небось и господину в чём-то отказала.

– Умолкните уже! – прошипела какая-то дородная баба, по телосложению гораздо больше, чем эти двое мужиков вместе взятых. – Наш пан – не Криош, ради забавы сечь не станет.

– Ну наконе-ец-то этой бездельнице по заслугам достанется! – протянула ядовито Анфиса из толпы, и на неё посмотрели. – С удовольствием погляжу на представление. Хорошо бы и новенькую к столбу, шоб знала, як у нас ослушание наказывается, ха-ха!

– Злюка ты, Анфиска, и язык у тебя поганый! – одёрнул её Савва. – Погодь, придёт и твой черед, тьфу! Чтоб тебя Полудница серпом огрела!

Анфиса что-то рявкнула в ответ, но Настасья не слышала, она с ужасом глядела на невольницу у столба, на Каркраса, дрожащего от нетерпения с нагайкой в руках, и наконец перевела взор на колдуна.

Аннушка, напротив, старалась не встречаться глазами с паном, не хотелось видеть его усмешку. Она смотрела лишь на перепуганную Настасью. Смотрела тепло, с горькой улыбкой. Она ничего не чувствовала, только тихо шевелила губами, читая молитвы. «Не волнуйся ты по пустякам», – сказала бы при возможности Анна Настасье. – Когда крестьян не пороли?.. Обычное дело. Просто воспитание для невольных, а для господ – развлечение».

– Вы этого не сделаете. Нет!.. Она ведь невиновна, – Настя судорожно переводила взгляд от Анны к Вишнецкому и наоборот.

Слабая надежда на помилование теплилась в её душе: может, он просто решил припугнуть, приструнить таким образом саму Настю?!

Но всё оказалось более, чем серьёзно. Шляхтич поправил волосы, забранные в хвост. Проговорил со всей строгостью, на какую только был способен:

– Эта девка вчера разбила мою вазу, смела мне перечить. О её помощи тебе я вообще молчу. Я не торгуюсь с крестьянами, запомни. Она заслужила наказание. Впредь не будет с тобой якшаться. Смотри, Настенька, смотри, а ежели замечу, что отвернулась, встанешь на её место, – хозяин поместья приподнялся с кресла и узрев, что собралось достаточно народу, громко возвестил: – Каркрас, не останавливайся, пока не велю! Начинай!

Громом в чёрных тучах прогрохотал голос колдуна. Аннушка вздрогнула. Постаралась расслабить руки, привязанные верёвками к столбу. Крепко зажмурилась. Свист плети рассёк воздух.

По заднему двору белоснежной усадьбы разлился душераздирающий вопль. Настя видела, как Анна выгнулась стрункой, когда на её спину обрушился первый удар. И не смела отвернуться: занять место Аннушки хотелось меньше всего. Да и Властош поглядывал, следил. Всё таким же равнодушным оставалось его лицо.

Свисты и крики повторялись, смешивались в одну жуткую музыку. Плеть взмывала в воздух и через миг разрывала плоть. Как бы ни старалась Анна терпеливо молчать, дурящая боль пронизывала тело, заставляя кричать изо всех сил. Это – не обыденные привычные розги, которыми наказывали за мелкие провинности.

Не только рыдания и стоны несчастной слышали собравшиеся дворовые и сельские люди. Слышали они также клокочущий смех, рвущийся наружу из вороньей глотки. Многие крестьяне с жалостью глядели на вопящую от боли Анну, с ненавистью – на её мучителя, с растерянностью – на пана.

– А палач-то из оборотня отменный, – хихикнула Анфиса.

Ей доставляло удовольствие смотреть и одновременно переговариваться с недругами Аннушки, которым сие «представление» было только в радость.

– Да уж, не то, что наш Яков, – поддержала одна из девушек.

– Прошу, пожалуйста, прекратите!.. – Настя не могла сдержать слёз, вместе со словами они болезненно застыли в горле.

Однако Властош оставался непреклонен. Доселе хмуро смотрящий на экзекуцию, он содрогнулся, лишь когда к нему под ноги бросилась кухарка:

– Да, не будь же ты Аспидом окаянным, как твой дед! Остановись, Всевышним молю!

Палашка обхватила ноги Властоша, вцепилась в чёрные одежды, закричала от горя.

– Не стоит тут Его упоминать, Пелагея, здесь тебе не храм! – сквозь зубы процедил чародей, а после вскочил с кресла и заорал не своим голосом: – Пори, Каркрас! Сильнее! Дабы запомнила!

Каркрас не без радости вошёл в раж. Вопль, разрывающий утренний воздух, вновь вырвался из горла несчастной. Неподдельный страх и ужас обуял людей, смотрящих на пана, но Властош уже не глядел ни на кого из них: не смотрел ни на молящую остановиться Палашку, ни на страдалицу Анну, ни на Настасью. Последняя заметила, как он закрыл глаза и сжал зубы, точно пороли его.

Властош тяжело задышал. Воспоминания проносились в его мыслях с бешеной скоростью…

– Ну Агафоша, я тебе устрою! Получай, холопская морда! Получай, гниль жалкая! – восклицает молодой Криош Вишнецкий, нанося удар за ударом по окровавленной спине старика.

С уст старого невольника уже не слышатся крики, только сдавленные хрипы. Где-то вдали рыдает его дочь Пелагея, румяная и пригожая, сейчас в страхе дрожащая и понимающая, что Агафон, её батюшка, не выдержит.

– Папенька, прошу остановитесь! Богом вас молю! – со слезами на глазах к Криошу подбегает его дочь Лада.

На всю ужасающую картину смотрит не только собравшийся крестьянский люд, но и господский мальчик с белыми волосами.

Властош тянет маму за подол платья обратно, на безопасное расстояние, боясь, как бы плеть не задела родного человека.

– Уйди, Лада! А вы, паныч, глядите, как надо обращаться с теми, кто смеет вам перечить и идти против воли вашей! Я из вас взращу не только умелого колдуна, но и достойного дворянина! А коль будете противиться, и вас моя плеть коснётся! И маменьку вашу…

Властош не сдерживает слёз, крепко обнимает маму и старается не глядеть.

Палашка вопит пуще прежнего, но что уж тут плакать? Мёртвого человека уж не вернуть на землю. Наконец, Криош откидывает нагайку. Со злобой, горящей в безумных глазах, вцепляется в имбирного цвета волосы Палашки. Предупреждает, что за малейшие пререкания она окажется на месте уже покойного батюшки.

Лада отталкивает Криоша. Позволяет Палашке спрятаться за себя. Властош присоединяется: с нежностью обнимает молодую няню.

– Ты душегуб, отец! Аспид окаянный! – Лада почти кричит, смело глядя в безжизненные глаза Криоша. Ей хочется, чтобы всё оказалось страшным сном, но она почему-то не просыпается. – Они ведь люди, а не скот! В зверствах ли над слабыми заключается власть достойного дворянина?!

Криош хмыкает и как ни в чём не бывало, будто не слыша ни слов дочери, ни плача крестьян, достаёт из кармашка чёрного кафтана часы на золотой цепочке. Смотрит в них и возвещает о наступлении времени для занятий. Лада нехотя отпускает сына, а сама обнимает Палашку. Они склоняются над убитым Агафоном. Женщины не сдерживают чувств, рыданий и боли…

– Прошу, пане! Родной мой, молю, остановись! Не выдержит наша Аннушка боле! – верещала Палашка уже наяву, прогоняя мысли Властоша о давнем прошлом.

Вишнецкий словно очнулся от ночного кошмара. В глазах сверкнул ужас, будто маг вновь возвратился в детство, увидел смерть отца няни, а после занятий с дедом за дерзости сам оказался прикован к столбу…

– Полно, Каркрас! – твёрдым голосом в любой миг могла овладеть дрожь. – Будет с неё! Остановись!

Но оборотень не спешил прекращать. Он точно и не услышал приказа. А может, сделал вид, что не слышит. По толпе крестьян прошёл ропот.

– Боже правый, он же её запорет! – слышалось оттуда.

Крики. Свист. Гомон.

– Не запорет, авось выдержит девка… – обронил Ярмаш.

– Да, ей недо-олго осталось! – с довольством протянула Анфиса.

Кровь. Шум. Рвущееся от криков горло.

Пан Вишнецкий выскочил из беседки быстро: никто не успел заметить слёзы, блеснувшие на его ресницах.

– СКАЗАНО ТЕБЕ, ОСТАНОВИСЬ!

Каркрас, скрипнув зубами, подчинился. Выдохнул, как после тяжёлой работы, нехотя заткнул плеть за пояс. Анна, словно сквозь дрёму, уже не чувствуя тела, дёрнулась и, обессиленная, повисла на столбе.

Властош приблизился, взошёл на помост. И увидел плоды своего веления: спина невольницы была исполосована глубокими рваными рубцами, из которых обильно сочилась кровь. В одно мгновение нечто неясное пронзило сердце чародея, подобно игле. Стараясь дышать ровно и не выдать странных чувств, пан наклонился над ухом Анны, прошептал, пробуя говорить с прежней холодной язвительностью:

– Ну как, усвоила урок? Сама просила работу сократить, помнишь? Радуйся, несколько дней теперь можешь на панщину не ходить после таких ран. Отдохни хорошенько. Каркрас постарался на славу.

– Зря не добили, Властош Ладович… Теперь я навсегда останусь напоминанием о том, что вам не всё подвластно. Будете вечно корить себя за это, – сквозь боль Анна позволила себе усмехнуться.

Пан совладал с собой. Ничего не ответил. Лишь провёл над ранами рукой. Сияющие чары проникли в разорванную плоть. Магия почти не залечивала, но заметно облегчила боль.

– Зачем вы это делаете? – голос Анны дрогнул, натянутые верёвками руки, заныли пуще прежнего.

– Мне работница живая нужна. Может, я хочу ещё над тобой поиздеваться, – солгал волшебник, и от этой лжи сдавило сердце.

После он окинул суровым взглядом крепостных и воскликнул:

– Я милостив к вам! Пусть наказание вашей Анны послужит всем уроком. Кто к этой девке сунется с помощью, – помещик указал на застывшую статуей Настю, – запоёт у столба следующим! И вот здесь я не шучу! Всем ясно?!

По толпе пронеслось неровное: «Да, пан».

– В поле, живо! Работать!

Народ подчинился. Палашка, плача навзрыд, кинулась отвязывать мученицу. С тихими словами она проклинала Каркраса: «Да шоб его черти припекали в Огненном Царстве, шоб он такую же муку почуял, окаянный!» – к Властошу же проронила иную фразу: «Ох, Единый, прости ему, ибо не ведал, что творит!»

Властош быстрой походкой направился в дом. Боль взаправду разъедала душу, и как он ни старался, её было не изгнать.

Настасья проводила колдуна хмурым волчьим взглядом. Затем, видя, что на неё уже никто не обращает внимания, даже Каркрас, она, постаравшись незаметно проскользнуть сквозь толпу, последовала за Вишнецким.

Пора было с ним расквитаться.

За всё.

* * *

В рабочем кабинете Властош со злостью начал перебирать ненужные никому бумаги. Архивные документы и хозяйственные отчёты пачкала кровь. Забавно, она осталась на пальцах, когда пан решил утихомирить девке боль. Вишнецкий скрипел зубами, царапал ногтями собственные ладони. Хотелось испепелить любого, кто посмеет войти в комнату. Кроме, может быть, Настасьи, которую он как раз ожидал. Мрачные мысли не давали сосредоточиться.

Да, он не справился! Не смог смотреть и приостановил наказание, позволив чувствам овладеть разумом! Что бы на это сказал его дед? Влепил бы пощёчину, заставил сотни раз написать в тетради слово «слабак» или… Ох, ну он бы придумал способ! А может, Властош всё-таки сделал всё правильно? Не позволил загубить невинную душу. Или не стоило вмешиваться? Но тогда Каркрас просто забил бы селянку насмерть.

Властош провёл по горячему лицу рукой. В помещении было жарко, длинные волосы липли ко лбу. Маг обречённо положил голову на скрещенные руки. Он не помнил, заметила ли Настасья, что ему самому под конец едва не стало плохо. Заметила ли она его слезу?.. Всё произошло быстро. Хотя, в любом случае, ненависть ещё кипела в её душе, и чародей знал про то. Люди долго помнят самые плохие поступки. И, при случае, припоминают.

«Сегодня девчонка должна пройти это испытание, – думал волшебник. – Испытание на силу воли, идею которого, сама того не заметив, подкинула несносная Анна, рассказав ей, что с моей смертью все обретут свободу. Что ж, Настенька, поддашься ли соблазну убить? Или кровь настоящей Искусницы, избранницы Сварга, не позволит тебе стать таким же, как я?»

Опьянённый думами и любопытством, Вишнецкий вытащил кинжал из ящика стола, подбросил его вверх и обратил в меч. Чуть успокоившись, провёл по лезвию светящимися пальцами, затупил клинок. Усмехнулся, понимая, на какой отчаянный шаг идёт, рискуя собой и решив поиграть с самой смертью, однако, всё же положил оружие на столешницу. Затем подошёл к стеллажу около окна, распахнул его и взял оттуда хрустальный пустой пузырёк. Пузырёк больше походил на флакон для изысканных фруктовых духов, какими любили пользоваться сёстры Грацианские.

«Не уверен, что он мне пригодится. Слезу Искусницы трудно извлечь из души, а у этой-то вряд ли она прольётся ради меня. Да и что даст мне её слеза? В лучшем случае – целительные силы. Особо не пригодится, но ради исследования интересно её получить, любопытно, прольётся ли из души тот самый свет…» – размышлял Властош, внимательно разглядывая склянку, будто в её гранях мог найти ответы на все вопросы. Спрятав вещицу в карман, принялся ждать. Но Настасья не приходила. Странно, может, Каркрас отправил в поле работать? Властош продолжал думать о слезе, об Аннушке, о её словах, о последующих действиях. Мысли прервались громким стуком распахнувшейся двери. Властош дёрнулся.

В комнату влетела Настасья. Злоба кипела изнутри, легла бледным кривым отпечатком на миловидное лицо.

– Ах, а я ждал тебя, душа моя, – расцвёл в наигранной улыбке пан. – Что, тоже к столбу хочешь? Да ты погоди-погоди, может, устрою такое развлечение… Дай мне только повод, знаешь, я его очень жду!

– Я вас убью, – прошептала Настасья, медленно двинувшись на чародея.

В чисто-голубых глазах пылала ярость похлеще огня в жаровне кузницы. В сердце разгоралось желание отомстить за людей, познавших от Властоша столько бед.

– Языком-то молоть все горазды, а на деле, – Властош огорчённо развёл руками. – Ну ты вполне можешь попробовать.

– Что?..

– Всё очень просто, дорогая. Я даю тебе шанс на свободу, да и не только тебе – всем! Впрочем ты, наверное, знаешь, Аннушка тебе многое наговорила. За что и поплатилась. – Властош взял клинок со столешницы, протянул его Настасье. – Держи меч, милая. Убей меня, если на сторону Тьмы вступить не боишься, – Вишнецкий вызывающе улыбнулся.

Настало то самое испытание на прочность. Испытание для Искусницы. Но, сможет ли она противостоять искушению? Нет, вряд ли. Волшебник был готов ко всему, хоть и обезопасил оружие. Настасья недоумённо поглядела на врага, следом посмотрела на сверкающий меч.

– Снова обман? В чём здесь подвох?

– Только в том, что я в любой момент могу передумать и защитить себя. И, видимо, мне стоит это сделать!

Властош отошёл было назад, но Искусница, движимая ещё не остывшим гневом, молниеносно выхватила оружие, и приставила острие меча к горлу пана.

«Прекрасно».

– Браво, девчонка! А теперь убей, – бросил маг небрежно, словно не испытывал ни капли страха.

Настасья держала меч крепко, только рука отчего-то дрожала.

Убить – значит, перейти черту.

– Давай же, Настенька! Они получат освобождение, когда я умру! Все! Купол расколется, чары рассеются! Как в твоих сказках, Настёна! И ты отомстишь! За папочку. За кузнеца. За резчика. За Аннушку. Дерзай! Сделай это!

Настасья шагнула вперёд, не опуская меч, и, заставляя волшебника упереться спиной в стену.

– Чего ждёшь, замарашка? Другого шанса не будет, – подначивал Властош заговорщически. – Перейди на сторону Тьмы, как однажды сделал это я. Соверши зло ради победы добра! Докажи, что не слабая! Люди ждут этого, давай! И не думай о том, что будет потом, сделай это сейчас!

Очи Настасьи блестели от слёз. Страх и чувство, в народе называемое благородством, тихо советовали ей опустить оружие. Соблазн же подталкивал на свершение правосудия. И Настя, выбрав «правосудие», чуть надавила на меч. Доселе не испытывавший ни малейшей боли, чародей вдруг ощутил, как острие царапнуло кожу.

«Какого чёрта? Что происходит?!»

Властош попробовал колдовать, но с тихим ужасом понял: магию словно перекрыли на какое-то время. Защита, наложенная на клинок, треснула.

Подобное случалось в очень редких случаях… Скрыть тревогу в глазах не удалось. Пальцами пошевелить хоть для самого простого заклинания чародей не смог – их сковала неведомая сила. На такой поворот событий хитрый лис явно не рассчитывал. Вишнецкий посмотрел на Настасью. И уже без былой издевательской улыбки.

Игра пошла не по его правилам. Игра пошла честно.

По шее волшебника ручейком струилась кровь.

Следующий шаг оставался за Искусницей.